Рассказы

Все мне помогают.

Вот и кончился этот день.

Нильс нашел где переночевать.

Ночь он провел беспокойно.

Его точила мысль: какая же я тряпка, если от каждого принимаю помощь.

Он весь сжался, дрожа от стыда и чувства собственного ничтожества.

Я ничего не знаю, мне просто страшно. И делается немножко легче, когда люди смотрят на меня такими глазами, относятся с уважением, стараются помочь.

Он молился про себя, пытаясь обрести почву под ногами, которую как будто нащупал вчера. Но это не помогало.

Вчера был сплошной обман.

Вчера ты обманывал самого себя и задирал нос…

Ты присвоил себе чужое. То, что по праву принадлежало покойному.

Ты радовался, что везешь его тело.

Не от чистого сердца готовился ты взять на себя отцовское бремя.

Что ты возомнил о себе?

Ему казалось, будто на него с грохотом катятся тяжелые колеса. Наезжают. Давят его. Обращают в прах все, что он нагородил себе вчера, чем так кичился. Его, видите ли, распирало от гордости, что он везет гроб с телом отца, внушая всем страх и уважение.

Однако ночью приходится признать правду.

Нильс лежал беспомощный, не сопротивляясь. Удар сыпался за ударом.

Но ведь мне всего шестнадцать лет, пытался оправдаться он.

— Молчи!

— Молчу.

И все-таки колеса продолжали катиться. Чтобы избежать их, Нильс попробовал перенестись в другое пространство, где перед ним беспорядочно закружились видения того, что ему вскоре предстояло. Фигуры девушек. Все манящее и пугающее, о чем он только догадывался. Он нанизывал одно видение за другим. Они страшили и в то же время притягивали его. Но колесо, под которое он сегодня попал, все обращало в прах. И не было от него спасения. Перед глазами вспыхнуло пламя: смотри!

Это горела красновато-коричневая земля их усадьбы. Ее палило солнце. И под его лучами вскапывал эту землю отец. Он не умер, он был бессмертен.

— Видишь?..

— Вижу, покоряясь, смиренно отвечал он.

Когда он утром вышел на улицу, на остановке уже стоял его автобус. А в багажном отделении стоял гроб. Вокруг сновали шоферы, готовя в дорогу машины. В этом месте пересекалось несколько маршрутов, поэтому здесь было много народа и автобусов.

Люди как будто и внимания не обращали на Нильса, но он видел дело их рук: как и вчера, они подняли тяжелый гроб и погрузили его в автобус.

Нильсу нечего было на это сказать. Сегодня он совсем раскис.

Вместе с другими он забрался в багажное отделение. Автобус был переполнен, и сзади, кроме Нильса, село еще пять человек. Они вошли и молча заняли свои места. Никто не смеялся. Они почти не разговаривали, только изредка покашливали и обменивались отдельными словами.

Нильс сидел уставившись в пол. Неужели за ночь все так изменилось? Или это потому, что изменился он сам? Сегодня от гроба веяло смертью, он внушал леденящий ужас. Нильс чувствовал себя как побитая собака. И никто больше не выказывал ему уважения.

Если он и отрывал взгляд от пола, то смотрел мимо людей, в открытую дверцу. А видел он то же, что и вчера: куда ни глянь, везде шли полевые работы. Поселки и хутора были не похожи один на другой, но люди занимались всюду одним и тем же. Пахали и сеяли, трудились в поте лица. И этот тяжкий и проклятый труд принесет им одинаковые плоды. Нильс смотрел на все глазами побитой собаки, и картина ему представлялась безысходная.

Впереди, на дороге, показался человек с поднятой рукой. Автобус остановился. Человек заглянул в багажное отделение. Увидел гроб. Замер перед лицом смерти. Потом вошел. Кашлянул. Но ничего не сказал. Дав гудок, автобус поехал дальше.

Нильс снова уставился себе под ноги. Куда ему и положено было смотреть. Автобус гремел и подскакивал на ухабах. Гроб раскачивался из стороны в сторону. Нильс чувствовал на себе взгляды попутчиков. Только бы не встретиться с ними глазами…

Тишину нарушал лишь рев мотора.

— Эй, парень, — позвал кто-то наконец. Запросто, словно они были одни.

Нильс вздрогнул. Он ни секунды не сомневался, что обращаются к нему, хотя в углу сидел еще один мальчик. Он поднял взгляд на говорившего. Приветливые глаза, приветливое лицо.

— Что? — спросил Нильс, потому что человек, окликнувший его, молчал.

— Все образуется, — только и сказал тот. И кивнул. И сразу Нильсу закивали все в багажном отделении, даже тот мальчик в углу, а кое-кто повторил:

— Конечно, все образуется.

Одни сказали это вслух, другие выразили то же самое кивком.

Его пожалели.

Вот до чего он докатился. В усадьбе, где лежал отец, все было иначе, хотя тамошний хозяин сказал Нильсу примерно те же слова. Но там с ним говорили как с равным. А эти люди говорят как с ничтожеством. Чему же верить? Он вдруг понял: о человеке судят по тому, как он себя держит! И все-таки где правда? Когда он был настоящий? Вчера, когда почувствовал себя взрослым и всем внушал уважение, или сегодня, когда он раскис и у него опустились руки?

Нильс не сумел ничего ответить своим попутчикам. Они почтительно сидели вокруг, но это почтение относилось вовсе не к нему, а к достойному человеку, который лежал в гробу. Сам Нильс уважения не заслуживал, вчера это ему только показалось.

Он вдруг упрямо вскинул голову.

Но ведь я еду домой, где все бремя ляжет на мои плечи! И я готов к любым испытаниям!

Потом он снова раскис.

Если это и есть взросление, как же оно мучительно. И все-таки он опять вскинул голову и бросил на сидевших вокруг людей взгляд, полный слепого упрямства. Нечего им меня жалеть, себя пусть пожалеют…

Они прочли его мысли, это было видно по их глазам и лицам. И отвернулись, потеряв к нему всякий интерес.

Его бил озноб.

Нет, он весь горел.

Что же это за взросление, если тебя раздирает на части?

Ну вот, скоро и Фет.

Нужно взять себя в руки перед встречей с родными, подумал он, им и так несладко…

Усадьба стояла у самой дороги. Нильс поднялся и приготовился к выходу. Стучать в стенку к шоферу не пришлось. Тот сам знал, где нужно остановиться. Все в автобусе знали, куда везут гроб.

Впереди горела красная земля Фета. Незасеянная земля. Скудная и убогая — и потому тем более дорогая сердцу.

Вон идет по полю его отец. Это была привычная картина, навсегда врезавшаяся в память. Нет, отец не умер.

Они стояли на дороге. Мать и ребятишки. Младшая сестренка подняла руку, чтобы остановить огромный автобус, и радостно засмеялась, когда автобус и правда остановился. Кто-то из старших детей одернул ее.

Нильс спрыгнул на землю.

Мать шагнула ему навстречу. Она была неестественно худая и поблекшая.

— Приехал… — сказала она. Он изо всех сил старался держать себя в руках.

Его попутчики тем временем принялись за дело. Без лишних слов они вытащили гроб, подняли его на плечи и понесли на сеновал. Нильс даже опомниться не успел. Он шел следом и, запинаясь, рассказывал матери про поездку, а братья и сестры, смущенные, напуганные и притихшие, брели поодаль. Они пока сдерживались, но, казалось, еще немножко — и разревутся. На них было страшно смотреть. Так и слышался этот рвущийся наружу плач…

— Как же будет с севом?.. — спросила мать. И через минуту повторила:

— Так как же будет с севом?..

Мужчины поставили гроб на сеновал и повернулись, чтобы идти обратно. Им словно не терпелось покинуть этот осиротевший дом.

Нильс заступил им дорогу, поблагодарил.

Теперь он здесь хозяин и должен говорить от имени всех.

— Да чего там, не стоит благодарности, — нерешительно отвечали они, точно боясь, что их не отпустят.

Они попрощались.

В таких случаях никто не задерживается дольше чем нужно.

Только Нильсу теперь некуда было ехать, и он не спешил. Он даже не сообразил, что загораживает им дорогу. Они обошли его. С двух сторон. Быстрым шагом добрались до автобуса, сели и уехали. Вот их уже и след простыл, а это значило: больше помощи ждать неоткуда.

Мать стояла в дверях сеновала, держа наготове отвертку.

— Идите сюда! — позвала она.

Они подошли. Встали вокруг гроба, который возвышался перед ними как гора. Нильс вывинтил шурупы из деревянной крышки. Слава богу, скоро конец всей этой неразберихе, в которой он жил последние дни. Но она не прошла для него даром. Он вынес из нее то, о чем молился: ясность. Он разобрался, где правда и что ему мешает.

Крышку сняли. У всех точно оборвалось что-то внутри. Они опустились на колени. Младшие раскрыли рты и завыли неожиданно противными, истошными голосами. Нет, сейчас плакать нельзя.

— Тише! Перестаньте!

Дети умолкли.

Перевернутая крышка лежала на полу.

— Давайте закроем, — нетерпеливо сказала мать. Невмоготу ей было смотреть на отца. Нильс слышал это по голосу. Они закрыли крышку. И снова опустились на колени у подножия горы, которой представлялся им гроб.

Они стояли, забыв обо всем на свете. Минуту за минутой.

Но вот какое-то движение вывело их из оцепенения.

Они удивленно подняли глаза.

Что-то переменилось.

Это встал с колен Нильс. Он вытянулся во весь рост, еще не твердо держась на ногах. А они смотрели на него снизу вверх. Им он казался великаном, их защитником. Он поднялся среди них, преклонивших колена на полу сеновала, и возвышался наравне с горой. И продолжал расти у них на глазах.

Нильс прислушивался к тому, что с ним происходит. В нем что-то созревало. Он в который раз уже взрослел. Нечто расплывчатое обретало наконец форму. В этой поездке его бросало из одной крайности в другую. Он совсем запутался. С ним можно было творить что угодно. Его швыряло, как мяч. Неужели все проходят через это? — спрашивал он себя. Как бы там ни было, теперь у него появились силы стать защитником этих несчастных, поддерживать в них жизнь. К нему подоспела помощь. Он увидел, как он сам идет по красной земле Фета, и понял, что его тоже ожидает бессмертие: ведь его удел быть смиренным тружеником.

Это и заставило его подняться с колен. Теперь у него за душой было не одно высокомерие. Пусть все видят, что на него можно положиться. Поэтому он встал и выпрямился во весь рост. Он был повержен во прах, но нельзя оставаться распростертым во прахе, если ты в ответе за семью. Он снова вырос. И, расправив плечи, взял на себя свое бремя. Его качало, как былинку на ветру. Он вглядывался в ничего не видящие глаза близких. Для них он был великаном, и они чувствовали себя уверенно под его защитой. Самым маленьким он представлялся уходящей ввысь башней.

Совершеннолетие

На четвертый день жатвы мне исполнилось двадцать один год, я стал совершеннолетним. И я сказал девушке, которая жала ячмень рядом со мной:

— Приходи вечером после работы к большому камню.

Я сказал это негромко и быстро. Выговорить такие слова — все равно что сдвинуть гору. Но сегодня я перешел некую черту, и мне показалось, что теперь я могу позволить себе произнести их.

Хильд растерянно глянула на меня.

— Ладно, — ответила она.

— Ладно, — повторил я.

Кровь у меня кипела, я тут же нагнулся и снова стал жать. Жал неровно, нечисто. Палило солнце, я весь взмок, но не из-за жары я жал неровно и нечисто. Тому виной было неожиданное согласие Хильд. Получив его, я понял, что никак на него не надеялся. Во рту у меня появился привкус крови.

В первый день жатвы я в первый раз увидел Хильд. Она подрядилась к нам на страдную пору. Ее семья недавно обосновалась по соседству. Это были сноровистые люди, они сразу же нашли себе работу в усадьбах. Мой отец отправился прямо к ним и договорился, что Хильд будет у нас жать. Обычно жатва продолжалась шесть дней. Жали трое: мой брат Улав, я и еще кто-нибудь, кого отцу случалось нанять. Мы жали серпами, убирать ячмень иначе отец не разрешал. Он считал, что машины жнут нечисто и много зерна осыпается на землю. Поэтому мы работали целую неделю, хотя поле у нас было совсем не такое большое. Сам отец насаживал снопы на жерди. Колосья, обращенные к солнцу, казались золотым потоком. А навстречу ему лился поток солнечных лучей.

Перед хозяйским сыном за многие годы проходит целая вереница поденщиков. Среди них бывают старики, которые жнут тщательно и неторопливо, жалуются на спину и рады, что им дают вдоволь кофе. Бывают и пожилые женщины. Они жнут еще тщательней, подбирают каждый колосок, они тоже медлительны, но на спину жалуются меньше, хотя и им тяжело работать нагнувшись. Обычно отец нанимал на уборку пожилых людей — тех, кого он знал еще в детстве, с кем учился в школе. Отец уважал старую дружбу. По вечерам они вспоминали школьные годы или службу в армии.

Но в нынешнем году отец нарушил это правило и нанял Хильд. Когда он сообщил нам об этом, мы удивились. Она жила здесь совсем недавно, мы ее и не знали. Отец же, напротив, иногда проезжал мимо их дома и встречал ее. Мы удивились, почему он нанял именно Хильд. И обрадовались. Все-таки веселей работать рядом с молодой девушкой, чем со стариками.

Мать ничего не сказала.

Хильд появилась утром, в час, когда приходят поденщики. На ней была обычная плохонькая одежда жницы. Тут-то я и обратил на нее внимание.

Когда она сидела за столом, Улав, мой брат, тоже обратил на нее внимание. Я уверен, что мы одновременно подумали об одном и том же.