Помоги проекту - поделись книгой:
– Русский интеллигент по своей природе вовсе не мрачен. Его мрачность – следствие нелёгкой жизни и напряжения. А жизнь – это всегда трагедия, пусть и наполненная радостными событиями.
Лично я испытываю счастье от подлинного искусства, когда перечитываю классику. От дорогих воспоминаний. Не потому, что я тоскую по социалистическим временам, нет. Но дело в том, что буржуазность нельзя воспеть, как нельзя написать гениальное стихотворение о прибыли в 200%, о вкусном ужине или о постройке роскошной дачи. Буржуазные радости не входят в круг интересов русского человека, и так было всегда, во все времена. Так оно и останется.
– Насколько я поняла, самые любимые вами поэты те, творчеством которых вы больше всего занимались, – Иннокентий Анненский, Александр Блок и Георгий Иванов. Как вам кажется, есть ли в сегодняшнем поэтическом пространстве фигуры, сопоставимые с этими гениями? Или они остаются на недосягаемой высоте?
– Разумеется, поэтов, сопоставимых с гениями Серебряного века, сегодня нет. Остаётся надежда, что такие фигуры когда-нибудь появятся. Это ведь вершины, а Блок – вообще собирательная вершина русской поэзии ХХ века. И в этом смысле она равноценна Пушкину и Лермонтову. Ведь сила величайшего поэта в том, что он не умалит даже самого простейшего таланта. Всю русскую поэзию ХХ века следует называть великой, гордиться ею, любоваться. Даже если у поэта русского осталось одно или два стихотворения – это тоже достижение. Иногда мы не вправе назвать поэта великим или гением, но то, что на нём есть чеканная принадлежность к чему-то грандиозному, заставляет относиться к нему с уважением. А у нас очень много недооценённых талантов. Например, если говорить о послевоенном времени, Виктор Курочкин – прекрасный прозаик. На некоторых его произведениях лежит, не побоюсь сказать, печать гениальности. Но если бы не кинематограф, его до сих пор не знали бы. Если бы не экранизация повести «На войне как на войне», то его литературная судьба была бы куда скромнее. Больших художников много не бывает, но иной раз нужно сделать какое-то усилие, чтобы их разглядеть.
– А как вы относитесь к Валентину Распутину?
– Я был знаком с ним, но не на короткой ноге. Он был человеком замкнутым, малословным. Если говорить о прозе, мне больше нравятся его ранние вещи. Тот же, к примеру, рассказ «Уроки французского», гениальный, вне всяких сомнений. Конечно, Распутин – чрезвычайно значительный художник, очень крупный. Надо сказать, что люди склонны принижать достижения своего времени. Во второй половине ХХ века были написаны вещи, которые являются великим искусством. Или возьмите того же Юрия Казакова. Некоторые говорят: «А что там у него в рассказах такого происходит? Кто-то рыбу ловит, кто-то по лесу идёт, кто-то стоит у пристани…» Да там всё самое главное у него происходит! Показана огромность мира.
– Влияют ли, на ваш взгляд, обстоятельства жизни на созревание таланта? Если бы Георгий Иванов не пережил эмиграцию, стал бы он действительно крупным поэтом?
– У него до революции, кроме удивительной техники и безупречного вкуса, никакого содержания почти не было. Своего поэтического мира не было. А когда стали появляться его зрелые стихи в эмиграции, все ахнули и никак не могли поверить, что этот эстет, сноб и пижон вдруг стал сочинять вещи такой чистоты, глубины, откровения и силы. Конечно, поэтический рост Георгия Иванова связан с эмиграцией. В России он потерял всё как человек, но в эмиграции приобрёл всё как поэт. Блок очень точно написал об Иванове, что тот «зарезан цивилизацией без крови», хотя Блок, конечно же, видел его возможности. Понятно, что Иванов был талантлив, но в полной мере его таланту помогла раскрыться именно эмиграция, отчаяние и одиночество.
– Ещё одна ваша любовь – Иван Бунин. Все признавали в нём великого мастера прозы, но вот большим поэтом считали далеко не все, от чего сам Иван Алексеевич, как известно, очень страдал. Что вы об этом думаете?
– Как поэт Бунин – очень значительная фигура Мне приходилось об этом писать, издавать его стихи. Но проза, конечно, заслонила поэзию. Хотя такой человек, например, как Набоков, предпочтение отдавал его стихам. Говорил, что ценит льющиеся стихи Бунина более, чем его парчовую прозу. Без сомнения, Бунин сам по себе грандиозен. Его поэзию современники не очень замечали, но среди замечавших были крупнейшие художники. Это Блок (хотя и с оговорками в разное время), Иннокентий Анненский, Владислав Ходасевич, Набоков. Бунин, конечно, переживал, что бóльшая часть поэтов и в России, и в эмиграции его не ценила. Лично я думаю, что он больше воплотился в прозе, но и поэзия его изумительна. И со временем, когда стали «усыхать» многие поэтические авторитеты, возьмём тех же символистов или известных поэтов двадцатых годов, Бунина стали больше читать и ценить. Происходит его приближение во времени и раскрытие перед читателем. Наверное, нужна была такая дистанция, которая показала бы его истинное значение. А мнения поэтов-современников часто ничего не решают, они так и остаются частными мнениями.
– Если говорить вообще о состоянии современной литературы, то как бы вы его охарактеризовали? Что испытываете чаще – восхищение или разочарование?
– Я просматриваю журналы, читаю, мне дарят книжки. Есть сейчас поэты, которых я очень ценю, Светлану Сырневу, например, некоторых других. Но они уже немолоды. А некоторые из тех, кого я любил, уже умерли. К счастью, у нас великая литература. Вот смотрите, сколько «закапывали» Маяковского как «красного», как «большевика», но ведь он остался! И он верил в то, что писал, считал, что поэзия должна помогать строить дома, учить, лечить. И в этом была музыка и сила необыкновенная, которая ничем не измеряется. Поэтому даже чуждые ему по взглядам и мировоззрению люди отзывались о нём очень высоко – Ахматова, Пастернак, Цветаева, Платонов. И мы не вправе сейчас ругать поэта за партийную принадлежность. Просто сейчас время, чуждое поэзии, её трудно расслышать, она мало нужна миру. Но одушевлённый мир без музыки существовать не может. И я думаю тут: ввиду того, что Бог и погода за нас, что-то незримое происходит, рождается, и оно придёт.
– Вот уже более 40 лет вы преподаёте в Литературном институте, и ваши потрясающие лекции, глубокие и артистичные, запоминаются на всю жизнь. Есть ли различие между студентами, скажем, 70–80-х годов и нынешними?
– Конечно, различия есть. И это связано с ходом нашей жизни. Дело не в том, что социализм сменился капитализмом. Жизнь меняется, мировоззрение человечества меняется. Происходит процесс невероятной дебилизации и примитивизации людей. Я не думаю, что в Литературном институте студенты сейчас менее талантливы или более талантливы, чем раньше. Но мир изменился. И студенты изменились. Возьмите наше телевидение – смотреть невозможно: агитпроп, реклама и какие-то глупости. Когда я пришёл в Литинститут (сперва в аспирантуру, а потом преподавателем), это была золотая пора. Люди хотели учиться, у них был интерес к знаниям. Была подлинность. А сейчас – чистый прагматизм. Тогда хотели знаний, а теперь – дипломов. При этом я не говорю о таланте, заметьте, речь идёт о потребительском отношении к учёбе.
– Если бы была возможность вернуться в детство, хотели бы прожить ещё раз точно такую же жизнь или предпочли бы иной сценарий?
– Я хотел бы прожить ту же самую жизнь. Потому что я рад месту, в котором я родился, благодарен многим жизненным испытаниям. Благодарен родителям и огромному количеству людей, с которыми я встречался в жизни. Да, многих давно уже нет, но я ведь их помню. Самое дорогое, что у меня было в жизни, – это люди. Не обязательно известные и выдающиеся (которых я тоже знал немало), но и самые простые. Я счастлив, что видел несколько поколений нашего народа. Помню и фронтовиков, это были люди, на лицах которых лежал великий отблеск. Это те, кто спас человечество. И до сих пор это идиотское человечество не понимает, какой подвиг совершила ради него Россия.
Цензор, критик, прозаик
Цензор, критик, прозаик
Литература / Литература / Аксаков - 225!
В доме-музее писателя в Уфе
Фото: Евгений ФЕДОРОВСКИЙ
Теги: Аксаков , юбилей , русская литература
В каждой своей ипостаси Сергей Аксаков проявлял невиданную творческую искренность
Сергей Тимофеевич Аксаков вполне мог остаться в русской культуре автором одного произведения. Литературные стилизации народных сказок (А. Пушкина, С. Ершова) вопреки гневу В. Белинского быстро завоевали русского читателя. «Сказка ключницы Пелагеи» устойчиво входит в круг детского чтения, причём автор зачастую воспринимается лишь неким собирателем фольклора, услышавшим устный рассказ и записавшим произведение по памяти.
В своей сказке Аксаков даёт характерный финал: «Честной купец дал своё благословение дочери меньшой, любимой, и молодому принцу-королевичу. И поздравили жениха с невестою сёстры старшие, завистные, и все слуги верные, бояре великие и кавалеры ратные, и нимало не медля принялись весёлым пирком да за свадебку, и стали жить да поживать, добра наживать. Я сама там была, мёд-пиво пила, по усам текло, да в рот не попало».
В афанасьевском сборнике у этого архаичного сказочного сюжета нет концовки про батюшкино благословение молодых, поздравление завистных сестёр, знати и воинства. Мы не ставим задачи выяснить, как она появилась. Важно, что такой финал исключительно вписывается в морально-этическую христианскую установку Аксакова в отношении роли и места отца в семье, прощения и семейной гармонии, а кроме того, демонстрирует идеал состояния государства. К тому же в истории русской литературы уже были примеры. А. Сумароков предпринял исправление сюжета и корректировку образов шекспировского «Гамлета» в дидактических целях. А Аксаков был большим любителем чтения и декламировал сумароковские произведения наизусть.
Сергей Тимофеевич Аксаков родился в Уфе, принадлежал к старинному дворянскому роду. Выпускник Казанского университета, служит переводчиком в Петербурге, знакомится с Г. Державиным, адмиралом А. Шишковым, сочувственно относится к его теории языка и литературы.
Занимается переводами классической литературы, а также Мольера и Вальтера Скотта. Недолго пишет стихи в сентиментальном духе.
С 1826 года – московский житель и олицетворение патриархальности: в его семье родилось 10 детей. Семью отличали искренняя любовь и взаимоуважение.
С перерывом служит цензором с 1827 по 1832 год. Цензурирует издания, в которых сам активно сотрудничает и публикуется под многочисленными псевдонимами. Внимательный и активный театральный критик с чётко выраженным требованием реалистического театра.
Широкой публике имя Аксакова-писателя становится известным публикацией, как многим сегодня кажется, в специфической области. Почти 50-летний автор обращает на себя внимание критики и публики «Записками об уженье».
Чем объяснить популярность писателя?
А. Хомяков считал, что разгадка «в самой последовательности произведений, которым Сергей Тимофеевич приобрёл своё литературное имя». Первое, что надо отметить, – очерки Аксакова вполне соответствовали общему направлению и стилю 40-х годов XIX века. В. Белинский и сотрудники «Современника» программно создавали новую эстетику и поэтику с установкой на французский физиологический очерк. Можно сказать, что изданные Н. Некрасовым и Белинским альманахи «Физиологии Петербурга» и опубликованный в № 1 «Современника» за 1847 год «Хорь и Калиныч. Из записок охотника» И. Тургенева подготовили читающую публику к выходу аксаковских «Записок…». Читатель познакомился с соединением беллетристики и естественно-научного подхода к изложению содержания, с классификациями, перечнями, детальным описанием среды обитания и внешнего облика героев очерков.
В марте 1852 выходят отдельным изданием «Записки ружейного охотника Оренбургской губернии». В этом же году появляются и «Записки охотника», сочинение И. Тургенева, в которых, как мы помним, выезд на охоту является лишь сюжетообразующим приёмом, чтобы рассказать драматичную или трагичную историю местных жителей, в то время как изысканные и лирические пейзажные зарисовки лишь усугубляют безобразие мира людей.
Усадьба Аксаковых в селе Надеждино
Аксаковские очерки о технической стороне уженья и охоты, о рыбах и дичи могли показаться подчёркнуто аполитичными образцами «чистого искусства», когда в русской литературе гениальный критик чётко обозначил актуальные социальные темы и утвердил точку зрения современного писателя на персонаж и общество в целом. У Аксакова же приёмы описания среды обитания, перечень и классификация оказались органичными приёмами, как ни у кого на своём месте. Причём среда обитания – природа – поэтизировалась, без «лиризничанья», умиления и ложной пафосности. А. Чичерин отмечает «аксаковскую поэтическую научность» и сближает стили Аксакова и Ломоносова. Исследователь выделяет «живые и хваткие» выражения охотничьего говора; этимологическую насыщенность, «конкретику наименований». Аксаков так строит высказывание, что как бы ненамеренно раскрывает этимологию слова «охота»: «Уженье, как и другие охоты, бывает и простою склонностью и даже сильною страстью: здесь не место и бесполезно рассуждать об этом. Русская пословица говорит глубоко и верно, что охота пуще неволи».
В 1854 году Аксаков пишет: «Я уважаю серьёзное направление настоящего времени», и тут же заявляет, что он любит искусство для искусства и не допускает, «чтобы оно могло быть сознательным орудием какой-нибудь мысли, как бы ни была та важна и высока».
В 1856 году выходит дилогия «Семейная хроника» и «Воспоминания». И опять автор оказывается на гребне волны стилевых тенденций и жанровых исканий десятилетия. В середине 50-х уже опубликованы «Детство» и «Отрочество» Л. Толстого и начата публикация «Былого и дум» А. Герцена. Привычное для Аксакова соединение документального и художественного разворачивается в большую форму.
Автор обладает способностью излагать семейную историю, известную ему только по рассказам родных и семейным преданиям, правдоподобно и в деталях, выводить чёткие линии характеров, разворачивать повествование в эпическом ключе.
Аксаков не менее эпичен и глубок, чем Толстой, разница заключается в творческой индивидуальности каждого. Для обоих писателей характерны живописность, пластика описания, импрессионизм, герои раскрываются в параллели с природой – это общее, но! В персонажах «Семейной хроники» нет становления, присущего героям Толстого, у Аксакова они эпичны и раскрываются, а не воплощаются.
Произведение принимается критикой прекрасно, но также и является поводом к обсуждению метода, выводит дискуссию о реализме на новый виток, и она продолжается и сегодня. Это «чисто литературное произведение», – заявляет П. Анненков. «Вот он, настоящий тон и стиль, вот русская жизнь, вот задатки будущего русского романа…» (Тургенев пишет Аксакову).
Разворачивая историю рода Багровых в повседневности, автор способен увидеть интерес, возвышенность и историческую значимость каждой человеческой личности. В финале автор обращается к своим героям: «Прощайте, мои светлые и тёмные образы, мои добрые и недобрые люди, или, лучше сказать, образы, в которых есть и светлые и тёмные стороны, люди, в которых есть и доброе и худое! Вы не великие герои, не громкие личности; в тишине и безвестности прошли вы своё земное поприще и давно, очень давно его оставили; но вы были люди, и ваша внешняя и внутренняя жизнь так же исполнена поэзии, так же любопытна и поучительна для нас, как мы и наша жизнь в свою очередь будем любопытны и поучительны для потомков. …Да не оскорбится же никогда память ваша никаким пристрастным судом, никаким легкомысленным словом!»
Стало уже общим местом сравнивать «Хронику» Аксакова с произведениями Вальтера Скотта и Шекспира. История и масштаб личности, страсти и раскаяние находят своё воплощение на страницах хроники. И надо всем – глубокое уважение автора к своим героям.
Невозможно в рамках газетной статьи передать впечатление мощного прихода весны в главе «Первая весна в Багрово». Сцена написана ярко, мощно, с глубоким философским смыслом: «… то происходило в воздухе, на земле и на воде, чего представить себе нельзя, не видавши, и чего увидеть теперь уже невозможно в тех местах, о которых я говорю, потому что нет такого множества прилётной дичи. Не зная, какая это летит или ходит птица, какое её достоинство, какая из них пищит или свистит, я был поражён, обезумлен таким зрелищем. Я слушал, смотрел и тогда ничего не понимал, что вокруг меня происходило: только сердце то замирало, то стучало, как молотком; но зато после всё представлялось, даже теперь представляется мне ясно и отчётливо, доставляло и доставляет неизъяснимое наслаждение». В этот момент происходит своего рода инициация мальчика: отец и дядька открывают ему удивительный мир природы. Мать, в свою очередь, будет проводником сына в мир культуры и цивилизации, а также даст ему опыт искренней молитвы. Так складываются две составляющие характера мальчика – исступление и умиление».
В учебнике литературы, написанном писателями (2011), нет главы, посвящённой Аксакову. Конечно, нельзя объять необъятного, всё равно найдётся кто-нибудь с вопросом об отсутствии имярек в оглавлении учебника по истории русской литературы. Можно, конечно, пошутить о продолжающемся через века соперничестве славянофилов и западников или проще московских и питерских… Но, с другой стороны, научный интерес к творчеству старшего Аксакова (о других представителях семьи в своё время) в филологической среде в XXI веке не снижается, восполняя определённое официальное забвение в прошлом, нетвёрдое осознание места Аксакова в стане классиков и нежелание вчитываться в иное мировоззрение. Н. Гиляров-Платонов в 1856 году, после прочтения «Семейной хроники» и «Воспоминаний», обозначил отличие метода Аксакова от других русских литераторов как обладающего положительной точкой зрения на жизнь. Современный теоретик литературы С. Казначеев просто относит метод Аксакова к «критическому» реализму. Нам ближе точка зрения известного филолога Ю. Минералова: «Его проза в стилевом плане составляет особую мощную ветвь русской литературы 1850-х годов».
Большой разговор о С.Т. Аксакове ещё впереди.
Ольга САЛЕНКО
Охотник до русского слова
Охотник до русского слова
Литература / Литература / Аксаков - 225!
Воронцов Андрей
Аксаковский праздник
Фото: Евгений ФЕДОРОВСКИЙ
Теги: Аксаков , юбилей , русская литература
В историческом споре славянофилов и западников последние часто руководствовались личной выгодой
В сущности, славянофилы и являлись деятельным просвещённым классом России своего времени, потому что не только изрекали идеи, но и занимались практическим их воплощением, чего не скажешь о западниках – те главным образом изрекали. Впрочем, чем больше я читаю о спорах западников и славянофилов, тем меньше я понимаю, о чём они спорили и чего, собственно, хотели западники. С тем, чего хотели в политике славянофилы, всё достаточно ясно. Даже советская историческая наука признавала, что они добивались отмены крепостного права с предоставлением крестьянским общинам земли за выкуп, призывали к созыву Земского собора из выборных представителей всех общественных слоёв (при сохранении верховной власти царя), к устранению цензуры, к организации суда присяжных, к отмене телесных наказаний и смертной казни. То, что они были якобы противниками научно-технического прогресса, совершенная ерунда. «Славянофилы… считали необходимым развитие торговли и промышленности, акционерного и банковского дела, строительства железных дорог и применения машин в сельском хозяйстве» (Философский энциклопедический словарь. – М.: Советская энциклопедия, 1989. С. 590).
Против чего же тогда возражали западники? Против того, чтобы Россия развивалась, не повторяя ошибок Запада? Но, по-моему, и ежу понятно, что чужие ошибки для того и существуют, чтобы их не повторять. Трудно поверить, что западники, образованные люди, искренне полагали, будто России, не отклоняясь ни на шаг, нужно топать след в след за Европой. Так даже Ельцин не считал. Или они были против идеи объединения славян? Отчего же они не возражали против идеи объединения немцев, популярной тогда в их любимой Германии, раздробленной на десятки государств? Может быть, им не нравилось, что выборный орган власти славянофилы хотят назвать Земским собором, а не парламентом (конвентом, рейхстагом, сеймом, советом народных депутатов)? Но спорить с пеной у рта не о сути явлений, а об их названиях – это дурдом, согласитесь.
«Старый софист» Герцен уже в эмиграции понял, что он и его коллеги в 1830–1840-е годы на самом деле в ступе воду толкли, и попытался закамуфлировать это рукоблудие изящной метафорой, которую нынче все цитируют, видимо, полагая, что это правда: «Мы, как двуликий Янус, смотрели в разные стороны, но сердце у нас билось одно». Но это не правда, а способ её скрыть. «Сердце билось одно», допустим, у славянофилов и Чаадаева, который пришёл в западничество как разочарованный в национализме власти русский националист. А у других? Принципиальное отличие западников от славянофилов было одно: они, помещики, заслышав ещё при Николае I о возможной отмене крепостного права, не захотели, как славянофилы, выделять часть своих земель в крестьянскую общину. Даже за деньги. Ведь землю, как подозревал Лев Толстой, правительство может оценить дёшево. Но откровенно признаться в том, что их элементарно жаба душит, западники тоже не могли и сочинили легенду о том, что им не нравится сама крестьянская община как рудимент «неевропейскости» и средневековья. Это была, что называется, идея о дырке от бублика. Спор как бы переводился из чисто экономической в абстрактно-историческую плоскость, хотя если вы действительно верите в то, что община исторически обречена, то пусть она и отмирает сама собой, не так ли? Нет, надо как в Европе. А как было в Европе? Ну, в Англии, например, помещики, нуждавшиеся в овечьих пастбищах, взашей вытолкали крестьян с земли, не дожидаясь, когда община исторически отомрёт, а власти, запретившие бродяжничество, согнали бедолаг в работные дома, и получился рабочий класс. Очень прогрессивно. А главное, креативно. Лорды-помещики продают фабрикантам овечью шерсть, а те за похлёбку заставляют вкалывать на ткацких станках бывших крестьян. Вот это дело! Высокий класс! А то – подавай земли сиволапым общинам…
Что ж, получается, оппозиционность западников – это была показная фронда неискренних крепостников? Ну, не без этого. Разве, помимо Огарёва, кто-то из пламенных западников (а они почти все были крупными помещиками) освободил своих крестьян? Знаменитую клятву на Воробьёвых горах давали двое – Герцен и Огарёв, но Герцен-то крестьян не освобождал: напротив, из эмиграции с помощью банкира Ротшильда выгодно продал земельку и людишек (глава «Царь Иудейский» в «Былом и думах»). Да что там Герцен, а Некрасов, певец горькой крестьянской доли? Сам-то он хотел освободить своих крестьян? И если хотел, то как: с землёй, без земли, с выкупом, без выкупа, с оброком, без оброка? Мы не знаем, а сам Некрасов преспокойно подождал с этим делом до 1861 года. А как Лев Толстой, бывший в 1858 году западником, отреагировал на известие о скорой отмене крепостного права? Необычные для этого апостола бескорыстия слова мы обнаружим в его «Записке о дворянском вопросе»: «Вместо общего негодования и озлобления, которым, надо было ожидать, будет встречен дворянством рескрипт, лишающий его не только безвозмездно ценного права собственности на крестьян, но и значительной части земли, не определяя за неё никакого обеспечения…»; «нашлись люди, которые даже стали подводить историю под меру правительства и доказывать право крестьян на землю»… Вы представляете? «Доказывать право крестьян на землю»! Ужас! В «Записке» этой – та правда, которую не осмеливались высказать открыто помещики-западники (спасибо Толстому за искренность, которая и отличала его от большинства писателей того времени!). Я думаю, она осталась неоконченной и неотправленной по очень простой причине: анализируя четыре обсуждаемых обществом варианта освобождения крестьян с землёй, Толстой последовательно отверг их все и пришёл к выводу (может быть, для него и неожиданному), что ни земли отдавать, ни крепостного права отменять не надо. Но этого написать он уже не мог – «прогрессивный писатель» как-никак… Наверное, по той же причине безмолвствовали в 1858–1861 годах и другие помещики-западники, зато потом сказали, что бюрократы всё сделали «не так».
И впрямь, кто из известных нам западников, кроме Кавелина, практически участвовал в отмене крепостного права? Куда они все подевались, когда настало время? Шумели-шумели в гостиных – и вдруг испарились? А вот славянофилы (Самарин, Кошелев, Кокорев, Черкасский и другие) были активными деятелями подготовки и проведения крестьянской реформы 1861 года. Поэтому даже И.С. Тургенев, когда в 1858 году парижская газета «Норд» напечатала анонимную корреспонденцию из Москвы, искажающую роль славянофилов в борьбе за освобождение крестьян, возразил в открытом письме редактору газеты: «Славяне никогда не оставались чужды подготовляющемуся движению: более того, они принимали в нём участие и продолжают это делать в меру своих сил; и, конечно, в России никому не придёт в голову отказывать им в этой заслуге». На самом-то деле, это пришло в голову многим и многим единомышленникам анонимного автора «Норда», молчаливо бездействовавшим во время подготовки и проведения крестьянской реформы по причине душившей их жабы.
А знаменитые демократические «апелляции к городовому»? Как известно, славянофилы не менее, а может быть, и более западников подвергались при Николае I цензурным и полицейским гонениям. Но вот что интересно: нередко они были вызваны упомянутыми «апелляциями к городовому», едва завуалированными доносами о нелояльности властям в западнических изданиях. Такой вот способ «идейной борьбы», у нас возлюбленный и ныне. При этом сами западники не уставали попрекать Сергея Тимофеевича Аксакова за его трёхлетнюю службу цензором в Москве, хотя более справедливого и объективного цензора, чем он, трудно было сыскать. Например, летом 1830 года он отказался курировать журнал «Московский телеграф» своего идейного противника Н. Полевого, чтобы его не обвинили в предвзятости. Когда же Аксаков в 1831 году получил выговор за то, что пропустил в журнале «Телескоп» статью соратника Белинского Надеждина «Современное направление просвещения», то написал весьма резкую объяснительную записку Бенкендорфу. Но он же приостановил публикацию трагедии «Марфа, посадница Новгородская» своего единомышленника Погодина из-за «неблагоприятной политической ситуации».
С литературной деятельностью С.Т. Аксакова и вообще славянофилов связан другой запущенный западниками миф, что они будто бы ратовали писать и сами писали на каком-то архаичном, чуть ли не церковнославянском языке, согласно заветам Александра Семёновича Шишкова. И многие этому до сих пор верят. Но возьмём прозаический дебют Аксакова – миниатюру «Буран» (1834). Разве это какая-то архаичная проза? «Всё слилось, всё смешалось: земля, воздух, небо превратились в пучину кипящего снежного праха, который слепил глаза, занимал дыханье, ревел, свистел, выл, стонал, бил, трепал, вертел со всех сторон, сверху и снизу обвивался, как змей, и душил всё, что ему ни попадалось». Ничего не архаичная, а современная даже по нынешним меркам проза, напоминающая картину метели в «Капитанской дочке» Пушкина и рассказе Л. Толстого «Метель» (отметим, что оба этих произведения написаны позже «Бурана»). А когда в 1852 году вышли в свет «Записки ружейного охотника» С.Т. Аксакова, Гоголь написал ему, что хотел бы видеть героев второго тома «Мёртвых душ» такими же живыми, как его птицы. По мнению же Чернышевского, не относившегося к почитателям писателей аксаковского круга, «ни одна западная литература не похвалится чем-либо, подобным «Запискам ружейного охотника». Скажу больше: если бы кто-то в европейской литературе создал не то что нечто похожее на «Семейную хронику» и «Детские годы Багрова-внука» (произведений на эти темы в Европе писалось немало), а равное по уровню, то его бы возвели в ранг бессмертных. А у нас – ну, Аксаков… Неплох, конечно, но ведь были уже в то время Гоголь, Тургенев, Достоевский, Лев Толстой… Однако они, как отмечалось выше, были в том числе и потому, что до них и одновременно с ними в русской прозе трудились Аксаков, Бестужев-Марлинский, Гончаров, Григорович, Одоевский, Павлов, Писемский, Соллогуб… Фон-то был совсем не средненький! Это они подняли пресловутую планку, которую приходилось преодолевать будущим титанам нашей литературы! Добавьте к этому неугомонную деятельность С.Т. Аксакова и его сподвижников по организации всяких альманахов и журналов, – было где печататься, причём уже не задаром, как прежде, а за гонорар! А где, собственно, велись жаркие споры славянофилов и западников? Преимущественно у Аксакова и в других славянофильских гостиных, причём оппонентами западников были не какие-то заскорузлые, карикатурные русопяты, а образованнейшие, знающие по несколько европейских языков люди. Западники того времени, даже самые умные, преимущественно пробавлялись брюзгливым нытьём, а славянофилы создали в дореформенном русском обществе ту атмосферу, что ныне лаконично выражена баннером «Россия, вперёд!». А позитивное влияние Аксакова и его окружения на молодую русскую музыку? Славянские и русские темы преобладают в репертуаре композиторов «Могучей кучки», были им близки и идеи славянофилов, судя по переписке, например, Мусоргского. А драматургия Островского? А «русский стиль» в живописи и архитектуре второй половины XIX века?
Правда, надо отметить и то, что диапазон разнообразнейших интересов славянофилов часто не позволял им сосредоточиться на собственном творчестве. Вот и Аксаков: в молодости помимо службы занимался художественным переводом, театральной и литературной критикой, публицистикой, а уже в довольно преклонных годах стал писать большую прозу. В этом были и свои преимущества (в каждой аксаковской строчке сквозит замечательное знание жизни), и свои минусы, которые он сам не скрывал. На закате лет всё меньше даётся нам вымысел – я имею в виду «не нас возвышающий обман», а ту художественную правду, что создаёт воображение прозаика. Аксаков и прежде, во времена «Бурана», не склонен был к вымыслу, а уж миновав порог 50-летия, черпал творческое вдохновение исключительно в реальных событиях, запечатлённых его феноменальной памятью. Исключение – знаменитая сказка «Аленький цветочек». Но её Аксаков, видимо, тоже вспомнил, а не придумал, ибо она была напечатана с подзаголовком «Сказка ключницы Пелагеи» в приложении к первому изданию «Детских лет Багрова-внука».
Однако же, конечно, скучный термин «мемуарно-описательный стиль», который литературоведы часто применяют к прозе Аксакова, не отражает и десятой доли её достоинств. С.И. Машинский писал, что манера Аксакова почти совершенно свободна от ощущения книжности, от внешней изысканности и обладает той простотой, которая свойственна мастерскому изустному рассказу. Мысль в его повествовании как бы выступает сама по себе, совершенно прозрачной, словно лишённой словесной оболочки. А иные описания в «Детских годах Багрова-внука» живо напоминают гоголевские и наводят на мысль, что персонажи «Мёртвых душ» не столь уж выдуманы: «… в глухой стороне сада стоял красивый домик. В передней комнате жил скотник и скотница, а в двух больших комнатах жили две чудовищные свиньи, каждая величиною с небольшую корову. Хозяин ласкал их и называл какими-то именами. Он особенно обращал наше внимание на их уши, говоря: «Посмотрите на уши, точно печные заслоны!» Подивившись на свиней, которые мне не понравились, а показались страшными, пошли мы по теплицам и оранжереям…»
В молодости, будучи пижоном, читывал я Пруста по несколько страниц в день, как советовал Андре Моруа (видимо, чтобы не отравиться), теперь же что-то тоска меня берёт от этого Пруста, и читаю я, если испытываю потребность в густой, неторопливой прозе, по несколько страниц Аксакова, потому что погружаюсь при этом не в препарированное, остановившееся время Пруста, а волшебным образом, не двигаясь с места, вхожу в широко распахнутый мир, многокрасочный и благоухающий степью, где время никогда не останавливается.
Мы для Бога ещё не потеряны
Мы для Бога ещё не потеряны
Литература / Литература / Поэзия
Иванов Геннадий
Теги: Геннадий Иванов , поэзия
Геннадий Иванов родился в 1950 году в городе Бежецке Тверской области. Детство начиналось в деревне, в полях, в начальную школу ходил в бывший барский дом из имения Слепнёво, где когда-то жили и творили Николай Гумилёв и Анна Ахматова. Потом семья переехала в город Кандалакшу на Кольский полуостров – там жили в бараке на берегу Белого моря, там окончил школу, оттуда уходил в армию, в арктическое плавание, там работал в районной газете и начал писать стихи. Окончил Литературный институт имени А.М. Горького. Автор 12 книг стихов. Написал три книги очерков о своей малой родине «Знаменитые и известные бежечане». Лауреат нескольких литературных премий, в том числе премии Ф.И. Тютчева «Русский путь». Первый секретарь Союза писателей России. Живёт в Москве.
ВОСПОМИНАНИЕ О СОВЕЩАНИИ МОЛОДЫХ ПИСАТЕЛЕЙ КРАЙНЕГО СЕВЕРА И ДАЛЬНЕГО ВОСТОКА В МАГАДАНЕ
Мы с Кузнецовым были в Магадане.
Его моложе десятью годами,
Я при знакомстве бегал в магазин…
Ничем я Кузнецова не грузил.
Ещё был Роберт Винонен, весёлый
Такой поэт и переводчик, финн.
А Кузнецов был твёрдый и тяжёлый.
В компании, а всё равно – один.
Был человек под псевдонимом Чуев,
Он расшифровывал: чукотский, мол, еврей.
Была там строганина просто чудо,
Поделиться книгой: