Что такое мышление? Наброски

§ 1

61. Прежде всего необходимо обратить внимание на тот эмпирический факт, что мышление, достигающее своих высших форм, словно бы требует, несмотря на всю нелепость этой формулировки, наличия других людей.

Сократ практикует мышление, проводя долгие дискуссии с простолюдинами на агоре и с аристократией в домашних симпозиумах. Не отстает от него и Диоген, хотя в приличные дома его и не особо пускают. Платон создает свою Академию, Аристотель – Ликей, Эпикур – Сад, Зенону потребовался портик Стоа Пойкиле. Перечислять можно до бесконечности.

Научное мышление Средних веков культивируется в монастырях, а затем первых университетах. Все философы Нового времени состоят в постоянной переписке друг с другом, читают работы коллег и реагируют на них самым страстным образом. Даже будучи в изгнании, как, например, Декарт или Спиноза, они продолжают общение, извещая своих друзей по переписке о том, над чем они сейчас работают, чем озадачены, как продвигается их исследование и т. д. и т. п.

Это бесконечное общение. Ницше находился в постоянной внутренней дискуссии с Вагнером, грезил об интеллектуальных коммунах, которые расплодятся по всей Германии, и постоянно искал общения с людьми, которые временно становились его друзьями. Гегель царит на своих лекциях, Шопенгауэр изводит себя мыслями об отсутствии признания, Кьеркегор невыносимо страдает от одиночества.

Эйнштейн буквально выговаривает свою теорию во время прогулок с Бессо, которого называл «лучшим резонатором новых идей». И то же самое во время долгих совместных прогулок делает Канеман с Тверски, не дожившим до своей половины их нобелевской премии. Таковы же дискуссии Монтеня и Боэси, Рассела и Уайтхеда, Уотсона и Крика.

Витгенштейн умоляет своих адресатов отвечать на письма незамедлительно и параллельно с этим доводит до белого каления всех без исключения своих собеседников, начиная с Рассела и Мура и заканчивая всем несчастным Этическим обществом Кембриджского университета, присовокупляя к этой дискуссии даже кочергу.

Фрейд создает кружок, перерастающий затем в Психоаналитическое общество, а Шлик – Венский кружок, заложивший основу современной американской философии. Гуссерль, Хайдеггер, Кожев, Батай, Лакан и все прочие творцы идей и мировоззрений ведут бесчисленные авторские семинары, публичные лекции, создают закрытые общества и организуют другие формы интеллектуальной коммуникации.

62. Наконец, многие великие математики, логики, физики: Ньютон, Фреге, Кантор, Гёдель, Тьюринг, Гротендик, Нэш и др. – страдали различными психическими расстройствами с параноидным содержанием. Тут и мания преследования, и бесконечные теории заговора, и неустанный поиск врагов, похитителей идей… Короче говоря, они вели предельно насыщенную социальную жизнь! Хотя зачастую исключительно и внутри своих собственных голов.

63. Вообще говоря, эта склонность к паранойе, так часто встречающаяся у великих умов (что, впрочем, вовсе не означает, что всякая паранойя свидетельствует о великом уме), весьма примечательна.

Дело в том, что все наши собеседники являются вымышленными, поскольку мы не имеем никакого прямого контакта с сознаниями других людей. Всякое «чужое сознание», о котором я имею, как мне кажется, некое представление, является всего лишь моей реконструкцией сознания другого человека.

Так что параноик не совершает в своем сознании ничего такого, что бы не делал любой нормальный человек. За тем лишь исключением, что он воспроизводит «чужие сознания» в себе предельно умозрительно. Но по сути это тот же механизм реконструкции «чужих сознаний».

В общем, всё это не столько удивительно, сколько закономерно. В конце концов, даже знаменитую теорию «значимого другого», исторически предшествующую современной теории «theory of mind», создал Гарри Салливан, которому в детстве ставили диагноз шизофрении (судя по всему, это была просто какая-то форма аутизма).

64. Итак, что мы, приступая к теме мышления, должны уяснить о природе «социального»? Проводя очень условное разделение, можно сказать, что в нас есть «первичная социальность», обусловленная спецификой нашего стайного поведения как представителей своего биологического вида, и «вторичная социальность», обусловленная нашим врастанием в процессе воспитания в культурно-историческую реальность [Л. С. Выготский].

По большому счету эти две «социальности» вообще два разных процесса, которые, однако, сочетаются друг с другом и оказывают взаимное влияние, поскольку связаны, по существу, с одним аспектом деятельности человека – его существованием в социуме.

65. Многочисленные этологические исследования не позволяют нам сомневаться в том, что значительная часть интеллектуальной активности приматов (например, шимпанзе и горилл) направлена на решение задач внутригруппового выживания – адаптации данного животного к своей группе (установление прочных социальных связей с ее членами, демонстрация поведения, соответствующего положению данного животного во внутригрупповой иерархии и т. д. и т. п.).

Однако совершенно очевидно, что вся эта работа по внутригрупповой адаптации носит у приматов автоматизированный (то есть запрограммированный генетически и сформированный научением) характер.

Впрочем, примерно то же самое мы можем сказать и о человеческом ребенке, встраивающемся в социальную структуру своей «стаи». Он точно так же демонстрирует свою потребность в лидерстве и точно так же (получив от ворот поворот или, напротив, «всех победив» своими капризами) сообразует эту свою потребность с реальными возможностями. Он точно так же пытается установить с домочадцами эмоциональные отношения, позволяющие ему получить от этих отношений максимальный объем личной выгоды.

Так что «первичная социальность» нам, мягко говоря, не чужда, и на этих дрожжах в процессе взросления можно ехать достаточно долго.

66. «Первичная социальность» не такая уж простая штука и очевидно имеет мощную нейробиологическую основу. У приматов есть широкая сеть зеркальных нейронов (на обезьянах они и были открыты), более того, они способны строить – какую-никакую – модель другого («theory of mind»), по крайней мере в разрезе модели намерений другого.

Так, например, в экспериментах показано, что шимпанзе могут обманывать, лгать, а также распознавать ложь и обман. Они способны, кроме прочего, идентифицировать «плохих людей» (людей с плохими намерениями) и пытаются предупредить собратьев о том, что кто-то «плохой человек» и от него надо держаться подальше. Наконец, у них даже есть задатки «чувства справедливости» – они радуются, когда «плохой человек» несет наказание.

Надо признать, что и не всякий больной аутизмом человек с подобными задачами справится.

67. «Вторичная социальность», с одной стороны, очевидно, развивается на нейрофизиологическом базисе первичной социальности, но с другой стороны, принципиально от нее отличается. Последнее замечательно показано в исследованиях Л. С. Выготского, и, по существу, вся его культурно-историческая психология, в своих ключевых аспектах, как раз этой вторичной социальности и посвящена.

К сожалению, Лев Семенович умер, не успев достроить грандиозное здание своей теории до конца. Многие считают, и, вероятно, оправданно, что он, как никто другой, был близок к ответу на наш вопрос «Что есть мышление?». Но его ранняя смерть оставила нам лишь несколько блестящих интуиций и остов будущей теории мышления – детально изученный механизм формирования личностного «я» ребенка.

И возможно, ключевыми пунктами этого остова являются знаменитый «кризис трех лет» в интерпретации Выготского, а также сделанные им указания относительно механизмов «перерастания внешней речи во внутреннюю».

68. Перерастание внешней речи во внутреннюю происходит через этап так называемой «эгоцентрической речи», когда ребенок начинает говорить «для себя» – то есть он говорит вслух то, что, по существу, начинает думать как некий самостоятельный субъект, которого он, впрочем, определяет пока в третьем лице. Постепенно этот разговор с самим собой, происходящий вслух, полностью перерастает во внутреннюю речь.

Как раз в возрасте трех лет, когда мы наблюдаем соответствующий кризис (негативизм, упрямство, строптивость, своеволие), сопровождающий формирование личностного «я» ребенка, относительный объем его эгоцентрической речи достигает своего максимума (до 75 % в общем объеме речевой деятельности).

Иными словами, некая первичная кристаллизация личностного «я» ребенка, с одной стороны, и процесс мыслительного моделирования действительности – с другой – определенным образом взаимообусловлены.

69. Способность трехлетнего ребенка к построению «theory of mind» еще ничем по существу не отличается от «theory of mind», которую строит нормальный человекообразный примат о другом примате. Никакого особого представления о «бытии других» у ребенка в этом возрасте нет и быть не может. Прежде ему еще нужно научиться ощущать своё собственное «бытие», и даже более того – его создать, нарративизировать.

Переживая «кризис трех лет», ребенок пытается, если так можно выразиться, нащупать самоощущение себя, выделить свое нарождающееся «я» из массы прочих впечатлений, представлений и иных сил, бурлящих на просторах его внутреннего психического пространства.

Используя терминологию, принятую в методологии мышления, следует говорить, что на подходе к «кризису трех лет» ребенок представляет собой некое «внутреннее психическое пространство», в котором посредством интеллектуальной функции преобразуются и организуются многочисленные интеллектуальные объекты. Пока здесь нет ни слов, ни их значений в привычном для нас понимании. С точки зрения будущего мышления это пока лишь некое подобие «первичного бульона».

70. Что же происходит с психикой ребенка непосредственно в самом «кризисе трех лет»?

Все классические симптомы этого кризиса – негативизм, упрямство, строптивость и проч. – направлены на то, чтобы противопоставить себя всякому внешнему воздействию, чужой воле (которая, конечно, пока им как таковая даже не осознается). Образно говоря, пока я не сказал «нет», меня как бы и самого нет. Соглашаясь с другим, я, в некотором роде, проявляю свое отсутствие (точнее, не сообщаю обратного).

Именно поэтому ребенок трех лет частенько говорит «нет» даже в тех случаях, когда хочет сказать «да». И сильно, надо признать, по этому поводу расстраивается: ведь если бы ему дали принять это решение самому, а не предложили бы с этим решением согласиться, то ему бы и не пришлось отказываться от того, чего он и в самом деле хочет.

Проблема в том, что в силу ряда причин, о которых мы и будем говорить дальше, ребенок узнает о том, чего же именно он хотел, лишь после того, как это решение ему дано взрослым.

71. Сделаем шаг в сторону и обратимся к феномену «эгоцентрической речи».

Трехлетка постоянно проговаривает вслух то, что взрослый на его месте думал бы про себя – во внутренней речи, мысленно. Но пока ребенку это «внутреннее» не дается. Он проговаривает свои желания, намерения, чувства, состояния и отношения, как бы вынуждая себя принять их, словно бы пытаясь сделать их действительно своими, собственными, исходящими от него самого. Он как бы вменяет свои состояния, намерения, мысли и чувства самому себе.

Некоторый парадокс состоит в том, что все эти желания, намерения, чувства и т. д. у него и так уже есть. Не берет же он их с потолка, они идут у него изнутри. Но они еще им не поняты, не осознаны. Его только нарождающееся личностное «я» еще не достигло мощности достаточной, чтобы присвоить эти состояния себе. То есть он существует как бы в параллели к самому себе, постоянно наблюдая себя как бы со стороны: и вот это со мной происходит, и вот это.

72. Скажем другими словами: проговаривая себя вслух, во внешней речи, ребенок пытается присвоить себе то, что уже и так является его неотъемлемой частью, но не обладает еще искомым статусом – принадлежности к его личностному «я».

Это присваивание себе того, что и так у него уже есть, происходит посредством слов (весьма примитивных еще понятий). Последние не производятся ребенком, а получены им от других людей, и теперь ему предстоит сопрячь эти слова с соответствующими своими значениями в его внутреннем пространстве, заставить себя понимать эти слова как обозначение этих его фактических значений (состояний). Они должны стать его личностными значениями.

73. Ребенок постепенно учится различать как бы два уровня происходящего: то, что с ним и в нем фактически происходит, с одной стороны, и то, что всё это – в каком-то, теперь другом смысле – должно для него значить – с другой.

Одно дело, когда животное просто испытывает голод и начинает соответствующую поисковую активность, и другое дело, когда я начинаю осознавать свой голод как проблему, которую мне же и надлежит решать.

Образно говоря, ребенок как бы вынимает себя из себя самого, достраивает некий дополнительный уровень внутренней конструкции. Думаю, эту практику можно назвать «косвенной рекурсией».

Если представить себе барона Мюнхгаузена, который просто пытается вытащить себя из болота, то, наверное, соответствующая процедура могла бы называться «простой рекурсией». Но здесь нет того плеча (в смысле рычага), которое необходимо ребенку, чтобы поддеть конструкцию своих значений, сдвинуть ее.

Но вот уже барон пытается вытянуть себя из болота за волосы (то есть предполагается как бы, что эти волосы не являются частью его самого), и эта рекурсия становится «сложной» или «косвенной», то есть не «А» обращается к «А», а «А» обращается к «А» через «Б», которое обращается к «А».

И вот это «Б» – нечто по существу совершенно бессмысленное, необходимое лишь как рычаг, как плечо рычага, и есть нарождающееся личностное «я» ребенка.

74. Таким образом, именно «косвенная рекурсия» впервые задает некое первичное пространство нашего мышления. Но поскольку о «пространственно-сти» тут еще говорить сложно, оправданно обозначить этот этап онтогенеза мышления как появление «плоскости мышления», где есть лишь некие мои состояния и некое мое их восприятие.

Это не какая-то кристаллическая решетка, определяющая системную взаимообусловленность элементов, а скорее, жидкость на плоскости, по которой новоявленное личностное «я» ребенка, подобно деду Мазаю, гребет, обозревая отдельные интеллектуальные объекты, словно зайцев на кочках.

Осуществляя косвенную рекурсию, я получаю возможность оперировать своими «значениями» – у меня появляется своего рода прихват в виде «слов», с помощью которых я могу воздействовать на свои же «значения». Да, я обладал ими и прежде, но они существовали для меня в другом качестве, и я не мог их понять.

75. С помощью знаков, которые сливаются потихоньку в единые комплексы с моими значениями («мои значения», «значения меня»), я могу теперь осознавать и даже схватывать их. Более того, с помощью дополнительных действий я даже могу теперь целенаправленно их – эти «мои значения» и «значения меня» – преобразовывать. Появляется своего рода управляемость – я могу что-то делать со своими состояниями.

Без этой штуки я, вполне насытившись, уже есть не буду. Но пользуясь «знаками» как рычагами, я могу, образно говоря, подтащить к этому своему состоянию насыщения дополнительные «значения», которые не актуализированы во мне наличной ситуацией, и изменить свое поведение. Например, понимая, что после этой трапезы у меня долго не будет возможности перекусить, я могу заставить себя съесть больше, чем мне хочется.

Впрочем, мы слегка забегаем вперед. Да, косвенная рекурсия сделала свое дело, но толку от этого, честно говоря, пока еще почти никакого. Даже в приведенном примере, когда я принуждаю себя есть больше того, чем это нужно для моего насыщения, я очевидно пользуюсь знанием, расположенным еще по какому-то дополнительному вектору, которого у ребенка, даже прошедшего кризис трех лет, пока нет.

§ 2

76. «Плоскость мышления», которую мы получили, благодаря механизму косвенной рекурсии, лишена внутренней структуры, а личностное «я» ребенка потому не может быть той точкой опоры, с помощью которой он бы действительно мог управлять своими «значениями» (состояниями).

Какое-то подобие этой опоры мы замечаем во взаимодействии ребенка со старшими, которые принуждают его к тому, что он, как он теперь понимает, делать не хочет. Но все, что ребенок может в ответ на это предложить, это начать бунт, внутренне сопротивляться. Он скользит по своим состояниям, словно в ботинках по гладкому льду.

77. Иными словами, весь фактический «прибыток» от этого усложнения внутренней организации ребенка пока состоит лишь в том, что он начинает осознавать свои действия как принадлежащие его личностному «я», слова – в качестве слов, а значения – в качестве собственных состояний. И это, собственно, всё.

78. Над «внутренним пространством психики» появился еще один уровень (больше, правда, напоминающий прослойку) – «плоскость мышления», где, по существу, воспроизводится модель, сходная с той, о которой говорит методология мышления. Только роль «интеллектуальных объектов» выполняют здесь ассоциируемые со словами («знаками») «значения» (состояния), а роль организующей и преобразующей их «интеллектуальной функции» – слова («знаки»), сопряженные с активно действующим личностным «я» ребенка.

79. Главной особенностью этого «плоскостного мышления» является, в первую очередь, нарочитая, можно сказать, предметно-конкретность, буквальность. То есть слова, что бы они ни значили в действительном языке, здесь являются именами собственными, а вовсе не теми абстракциями, какими мы привыкли их знать. Каковы в такой ситуации «значения», наполняющие плоскость его мышления, и вовсе трудно себе представить.

Благодаря «плоскостному мышлению» ребенок получил возможность прогуливаться по пространству своих состояний («значений»), созерцая их как зверей в зоопарке. И теперь подобно Адаму (причем всякий из нас проходил через этот этап взросления) нарекает им свои имена[11].

80. Итак, ребенок уже один раз побился своим негативизмом о стену под названием «другой», чем подви́г себя на косвенную рекурсию, приведшую в конечном итоге к формированию его первичного личностного «я» и «плоскости» его мышления. Что ж, само по себе уже неплохо, но пока он имел дело с «другим» лишь на уровне «первичной социальности».

Теперь ребенку предстоит встреча уже со вторым – культурно-историческим – «другим». И именно это позволит ему добавить еще один вектор к его пока еще плоскостному мышлению. Впрочем, здесь снова не обойтись без еще одной косвенной рекурсии, но уже на новом уровне организации.

81. Фокус в том, что зеркальные нейроны, сколь бы значительным «социальным» завоеванием они нам ни казались, на самом деле, ничего не говорят мне о каком-то другом. Эти нейроны одинаково хорошо возбуждаются не только в тех случаях, когда кто-то, за кем я наблюдаю, совершает некое действие, но и в тех случаях, когда я сам совершаю это действие.

То есть, на самом-то деле, работа зеркальных нейронов, активизирующихся в тот момент, когда я наблюдаю за кем-то, не является для моего мозга информацией о другом «субъекте» и его действиях, а скорее, информацией обо мне в связи с этими действиями данного «субъекта». Его закинутая вверх рука – это для моего мозга и его зеркальных нейронов не его рука, а мой страх получить удар.

82. Тут надо понять эту механику: когда я воспринимаю что-то и вспоминаю это же, у меня активизируются одни и те же нейронные комплексы – в нашем мозгу нет отдельных нервных клеток для памяти и отдельных для восприятия одних и тех же вещей. Но я по каким-то причинам знаю, что это – воспоминание, а это – то, что происходит здесь и сейчас.

У маленького ребенка, впрочем, с подобным различением проблемы возникают. Возникнут они и у взрослого, если раздражать ему эти самые нейроны, например, во время операции на открытом мозге. Тот же эффект продемонстрирует и банальная интоксикация LSD, и алкогольный делирий. Так что граница тут очень тонкая.

83. Так или иначе, «зеркально-нейронный другой», относящийся к сфере «первичной социальности», это еще не «культурно-исторический другой» «вторичной социальности», который сможет существовать во мне лишь в случае наличия у меня соответствующего «культурно-исторического» ландшафта. Впрочем, и этот «культурно-исторический другой» может быть для меня и «другим», и «Другим».

Но о «Другом», с большой буквы, нам пока точно говорить рано – ребенку до соответствующего «инсайта» еще расти и расти. Однако и первый «культурно-исторический другой» (с маленькой буквы) пока представляет собой гигантскую проблему вследствие естественной бедности соответствующего культурно-исторического пространства в голове ребенка.

84. Итак, перво-наперво ребенок должен как-то умудриться воспринять другого человека не просто как некое физическое лицо с набором определенных характеристик, в отношении которого ему приходится предпринимать некие действия (используя его таким образом для удовлетворения своих нехитрых нужд), а каким-то особенным образом – как того, с которым возможна какая-то еще, кроме элементарной зеркально-нейронной, коммуникация. И на один этот шаг уходит колоссальное время, что, по всей видимости, свидетельствует о действительной сложности указанной задачи.

85. Немного рассуждений, относящихся к сути вопроса.

Для каждого из нас «другой человек» со всеми его мыслями, чувствами, представлениями, переживаниями, хотениями, терзаниями, мечтами и т. д. по сути своей и в любом случае что-то вроде голограммы, воссоздаваемой нами внутри нашей же головы.

Попробуем использовать голограмму как образ. Голографический эффект обеспечивается сложением в определенной области пространства двух волн: одной, отраженной от объекта записи (эту волну называют «объектной»), и второй, которая является по сути эталонной, идущей, через отражающее зеркало, от источника света («опорная волна»).

Грубо говоря, чтобы создать объемное изображение объекта, я должен сопоставить не только отраженный им свет, но и эталонный свет самого излучателя, то есть, в каком-то смысле, тот свет, который определяет меня самого, который – я сам.

86. Теперь, если уж совсем вольно продолжать эту аналогию, представим себе, что этот «я сам», то есть источник света (и одновременно эталонный луч), это, например, какие-нибудь хилые два с половиной фотона. Какое изображение «объекта» я получу? Ну, не ахти.

Иными словами, чем лучшее изображение объекта мы хотим получить, тем более мощным должен быть наш источник света, наш излучатель, то есть – мы сами. Понятно, что ребенок пока не обладает структурой, достаточной для создания полноценной голограммы взрослого, да и взрослым – по крайней мере, в этом смысле – всегда есть куда стремиться.

87. И еще одно, что нужно понять про «другого человека» со всем его «внутренним содержимым». Он – в этом своем качестве «внутреннего содержимого» – существует вовсе не в объективной реальности, к жизни в которой наш мозг более-менее подготовлен (или по крайней мере, легко этому обучается), а в измерении тех самых представлений, мыслей, чувств, знаний.

Это «измерение» я в свое время назвал, может быть не совсем удачно, «миром интеллектуальной функции» (точнее, возможно, следовало бы говорить о «пространстве мышления», но в рамках того определения, которое нам еще только предстоит сформулировать). И понятно: для того чтобы опознать кого-то в этом мире интеллектуальной функции, этот мир прежде должен для меня во мне возникнуть.