Опаленные войной

Сидели плечом к плечу, слушали сонное дыхание листвы над головой и неугомонный треск кузнечиков.

Петро одной рукой обнял Люсю, покрепче прижал к себе, и она доверчиво положила ему голову, на плечо, ласковая, всегда улыбчивая и понятная-понятная, как никто другой. На коленях у них лежали не цветы, а холодные автоматы, неразлучные спутники и надежные защитники.

Листья березы трепетали от легкого ветерка. Покачивались коричневые сережки, бесшумно ударяясь друг о друга. По небу плыли белые кучистые облака. Они то наплывали на солнце, и тогда на поляну набегали прохладные тени, то опять уходили, и солнце снова заливало поляну. Поодаль выстроились, словно богатыри в островерхих шлемах, сосны — одна к другой, стройные, одинаковые, будто на подбор, и охраняли тишину.

На опушку выскочил заяц. Сел на задние лапы, старательно умылся и уставил любопытные бусинки глаз на людей, навострив уши. Петро, боясь пошевелиться, чтобы ненароком не спугнуть его, прошептал:

— Смотри, смотри — прямо, вон у сосенки! Видишь?

— Зайка! — радостно вздохнула Люся. — Какой забавный! Иди сюда, мы тебя не тронем!

— Его, наверно, друзья ждут.

— У него есть друзья?

— А как же!

— Я думала только волки да лисы.

— И волки есть, конечно, без волков не обойдешься — они везде есть.

У Петра онемела нога, захотелось поудобнее ее повернуть. Но с колен соскользнул автомат и упал на землю. И хотя звук был негромкий и глухой, зайчишка вздрогнул и рванул вдоль опушки. Петро озорно свистнул вслед, а Люся спросила:

— После войны в Брянске останешься? Или в Вольск уедешь?

— Где ты, там и я.

— У нас в Брянске хорошо.

— Я степняк, но Брянск мне нравится.

Разговор велся обо всем и ни о чем. Утром Люся уходила из отряда. Она пристроилась в середине цепочки — в мужском сером пиджаке, в синей юбке, в кирзовых сапогах. За спиной вещмешок, на груди немецкий трофейный автомат. Именно такой она ему и запомнилась. Люся выбежала из цепочки, приблизилась к Петру и поцеловала его, никого не стесняясь.

Петро терпеливо ждал ее возвращения. По рации было передано, что документы в штаб фронта доставлены, и группа партизан, отдохнув немного, ушла обратно.

И вдруг из штаба фронта поступил запрос:

«Давыдову. Доложите, что известно о судьбе группы».

Давыдов рассердился. Странно! Это они должны сообщить ему, что им известно о разведчиках. Ясно было одно — с партизанами приключилась беда. Старик, узнав об этом, бросился к комбригу. Давыдов усадил его на ящик из-под патронов, заметил:

— Держись, Старик!

— Я держусь. Но я возмущен, что от меня скрывают радиограмму. Люся для меня самый близкий, человек на свете, вы об этом отлично знаете.

— Мне до вчерашнего вечера и говорить-то тебе было нечего, — медленно проговорил Давыдов.

— Что же с ними?

— Видишь ли, друг, все мы ходим на острие бритвы.

— Знаю!

— Люсю казнили фашисты.

Петро застонал. Некоторое время он сидел не шевелясь. Давыдов молчал. Когда миновало первое горькое помутнение, Петро хрипло попросил:

— Расскажите.

— Линию фронта они перешли благополучно. Углубились в тыл и неожиданно напоролись на гитлеровцев. Погибли все. Раненую Люсю взяли в плен. Пытали. Говорят, перед смертью она сказала: «Я партизанка и комсомолка. Больше вы от меня не добьетесь ни слова!»

Через месяц Давыдов послал разведчиков под Карачев.

…Получен новый приказ — возвращаться в отряд.

Четвертый день группа Старика искала свободную лазейку, чтобы безболезненно перескочить через железную дорогу, и не могла найти. Дорога охранялась круглосуточно усиленными нарядами. Ходили патрули и обходчики, на близком расстоянии друг от друга были вкопаны бункера, в которых жили охранники. Мешали завалы. Многочисленной группе через них пройти невозможно. Гитлеровцев понять нетрудно. В Москве прогромыхали победные салюты в честь освобождения Орла и Белгорода, фронт дрогнул и покатился на запад, пока медленно, но неукротимо. Прифронтовая вражеская полоса жила судорожной жизнью, дороги приобрели особенно важное значение. Была усилена охрана. Лезть напролом через завалы равносильно самоубийству.

Выход оказался один — переходить с боем. Старик с сержантом Щуко долго думали, как ловчее и без потерь прорваться через дорогу? Ошеломить охрану и пройти, пока она не опомнилась? Сошлись на одном — форсировать дорогу через железнодорожный переезд. Риску больше, но и возможностей добиться успеха тоже. Партизан там не ждут — кто полезет на рожон? На этом и строился расчет. Большак, который пересекал железную дорогу, был не ахти какой людный. Ночью движение по нему замирало и вероятность непредвиденных встреч почти исключалась.

Переезд охранялся. Щуко проторчал возле него целый день с биноклем, высматривая все. Возле будки стрелочника врыт в землю бункер, у входа в который постоянно маячил часовой.

План созрел такой. Щуко с ловким хлопцем ночью снимут часового и закидают гранатами бункер. Когда прогремят взрывы, группа бегом пересечет железную дорогу. Слева и справа на всякий случай выдвигаются по два автоматчика. Они и Щуко со своим напарником прикроют отход и вступят в бой, если потребует обстановка.

В сумерки группа подтянулась ближе к переезду, залегла в кустах по левую сторону дороги. Часовой возле будки пиликал на губной гармошке. Щуко шепнул Старику:

— Взяло его! Всю обедню может испортить, паразит.

— Давай — время. Осторожней, смотри, — подтолкнул Старик в плечо Щуко. Тот оглянулся, нащупал в темноте руку Петра, крепко пожал ее и лихо ответил:

— Щуко не подведет.

Сержант и разведчик Глотов, пригнувшись, перебежали дорогу и скрылись в темноте, будто растворились в ней.

Потекли томительные минуты. Чуткое ухо Старика уловило неясный шум, ближе, ближе. Сомнений не оставалось: в Брянск торопился поезд. Протяжно загудел паровоз. Старик подумал: «На руку! Под шумок легче подойти. Пока будет грохотать, разведчики подбегут к дороге».

Щуко договорился с товарищем о деталях. Как только он прикончит часового, напарник должен бросить в бункер лимонку.

На фоне темно-синего неба отчетливо выделяется долговязая фигура часового. Он в каске. Автомат на груди. Гармошку держит обеими руками. Что-то такое красивое играет. Хоть и пискливый голосишко у гармошки, а мелодию выводит душевную. Умеет, паразит, играть. В другое время послушал бы. И чего его потащило в такую даль, сидел да пиликал бы возле своей Брунгильды.

Щуко выждал, когда часовой повернулся к нему спиной, пружинисто оттолкнулся от земли, будто на старте, и прыгнул на ничего не подозревающего немца.

Часовой, напружинившийся было, обмяк и стал сползать на землю. Сняв автомат и приладив его на себя, сержант шепнул напарнику:

— Давай!

Глотов сапогом открыл дверь бункера и, кинув в кромешную тьму гранату, отскочил. Взрыв прогремел глухо, но сильно. Из двери выплеснулся огненный язык пламени, раздались душераздирающие крики, и все смолкло.

Старик поднял партизан, и группа, грузно топая сапогами, побежала к переезду. Четверо партизан легли на полотно слева и справа. Старик остановился на переезде и поторапливал бойцов:

— Живее, живее!

Неожиданно справа началась стрельба, послышались крики — к переезду бежали немцы. Откуда они взялись? И было их немало — судя по стрельбе и крикам, не менее взвода. Щуко нахлобучил шапку на голову покрепче и сказал:

— Ого, будет драчка!

Сержант с напарником залегли возле бункера, чуть в стороне от тех двоих, которых выделил Старик. К этому времени и слева затрещали автоматы — подоспели патрули. Каша заваривалась нешуточная. Удачно начатая операция катастрофически осложнялась.

Старик стоял на том же месте, посредине колеи, широко расставив ноги, и покрикивал:

— Живее, живее!

— Уходи! — закричал ему Щуко. — Чего маячишь!

Но вот переезд миновал последний боец, и Старик приказал Щуко:

— Отходи! — И сам побежал догонять бойцов, которые уже втягивались в спасительную темноту леса. И в этот миг Петро почувствовал, как жгучая боль впилась в правый бок, ощутил на ладони теплую мокроту, и как-то сразу навалилась слабость, тошнота подступила к горлу, но продолжал бежать.

Между тем на переезде бой затухал. Щуко закричал двум партизанам:

— Отходите, кому говорю!

— А ты?

— Не ваше дело! Ну!

Партизаны кинулись догонять своих. А немцы лезли. Они, наверное, думали, что партизаны хотят взорвать полотно, и торопились помешать им во что бы то ни стало. Щуко подхватил раненого товарища, перекинул его руку через свое плечо и нацелился уже бежать, когда автоматная очередь прошлась ему по ногам. Щуко охнул и упал на землю. Его придавил раненый. Сержант осторожно освободился от него и зашептал:

— Глотов, слушай, Глотов! Уползай один, слышишь, уползай один, уползай…

Но Глотов не подавал признаков жизни. Очередь зацепила и его.

— А-а! — закричал тогда сержант. — Щуко вам захотелось! Нате, паразиты, берите! — собрав последние силы, он отстегнул лимонку, зубами вытащил кольцо и кинул. Хлестнул взрыв, разбрызгивая огненные осколки. Щуко схватил другую гранату, но в последнюю минуту раздумал и взялся за автомат. Строчил беспрерывно до тех пор, пока не кончились патроны. Тогда вспомнил про трофейный, но тот что-то заело. Схватил автомат Глотова, в нем было очень мало патронов. А немцы упрямо лезли, и Щуко стал экономить выстрелы и бить только наверняка.

— Давай, подходи! — кричал Щуко, будто в горячечном бреду. — Подходи, паразит!

Патрули, получившие подмогу, бежали к партизану, стреляя на ходу.

И Щуко понял, что наступил его последний час. Нет, он не боялся смерти, всю войну ходил рядом с нею: видел, как она уносит его друзей, но умирать так не хотелось. Не совершено в жизни и половины задуманного.

Нет, Щуко не боялся смерти, но ему хотелось побывать в родном селе на Полтавщине, потрогать чистую росу на спелых яблоках, посмотреть на зеленые в синей дымке дали, на поля, на которых вырос и которые бороздил трактором, послушать, как поют-заливаются соловьи. А еще сильнее хотел Щуко положить свою голову на колени доброй матери и почувствовать ее пальцы в своих волосах. И невозможно сильно хотел он поцеловать Оксану, черноглазую дивчину, тоску о которой бережно хранил давным-давно.

Нет, Щуко не боялся смерти, но он хотел дожить до победы.

Но ему придется умереть на этом переезде, и надо умереть достойно. Он так решил сам — достойно. И, взяв последнюю лимонку, зубами вытянул кольцо, чуть приподнялся, опираясь левой рукой о землю. Пуля попала ему в левое плечо, и Щуко ткнулся лицом вниз. В угасающем сознании билась одна-единственная мысль: «Прощайте, други… Прощайте…» Он послал последний мысленный привет Старику и всем своим боевым друзьям.

Когда торжествующие и озверелые враги подбежали к нему, Щуко разжал пальцы, и грохнул новый взрыв, грохнул как салют бесстрашному партизану.

А между тем группа углубилась в лес, и теперь можно было не опасаться погони.

Леонид Хомутов

«РОКОВОЙ» КОМАНДИР

Во время разведывательного полета над важным железнодорожным узлом, когда штурман Ушаков нажал на кнопку пуска фотоаппарата, бомбардировщик был обстрелян. Вблизи вспух грязно-белый взрыв снаряда и осколками сыпанул по самолету. Треснуло остекление в носовой кабине. В лицо штурману больно хлестнула морозная струя воздуха. Запахло сгоревшим порохом. В уши ударил свист и вой. Ушакова оторвало от прицела и прижало к стенке кабины.

В наушниках прозвучал сдавленный голос радиста:

— Товарищ командир! Правый горит!

— Будем тушить, — спокойно сказал капитан Вадов.

Ушаков скосил глаза. Из-под капота мотора вырвались длинные черные шнуры дыма, а потом, точно взрыв, блеснули желто-синие зубцы пламени. Прыгать! Скорей к люку!

Ушаков бросился в лаз…

Командир рывком до предела отжал штурвал от себя и с нарастающей скоростью повел самолет к земле. Нужно сбить пламя встречным потоком воздуха и поскорее выйти из зоны зенитного огня.

— Перекрой пожарный кран! — сказал он второму пилоту, дергая за рукоятку противопожарного устройства. Пилот не шевельнулся.

— Ты что? — начал было Вадов, но осекся. Его лицо, красное от натуги и возбуждения, потемнело, когда он увидел, что правая щека летчика залита кровью…

Земля приближалась. Командир перевел машину в горизонтальный полет. Было проделано множество горок, кренов, виражей, сработало, наконец, противопожарное устройство, винт переведен во флюгер, а сам мотор выключен, но пламя по-прежнему не сбито…

…Успеть! Еще одно усилие — и Ушаков в навигаторской кабине, добрался до спасительного люка. Лицо обжег холод. Внизу озеро. А успеет ли парашют раскрыться? Обернулся назад. Летчики сидели на местах.

…«Что делать?» — мучительно думал Вадов.

Тянуть на одном моторе к своим — каждую секунду могут взорваться бензобаки. Но тогда надо немедленно производить посадку. А где? Кругом, до самого горизонта, беспрерывно тянулся густой хвойный лес. И уж готов был отдать приказ: «Всем прыгать!», когда позади себя услышал голос штурмана:

— Под нами озеро!

— Где? Где? — привстал командир.

Круглое, как блюдце, километра три в диаметре, озеро было покрыто вроде бы тонким слоем снега. Местами на середине виднелись «окна» чистого льда, блестевшие стекляшками в лучах солнца.

— Идем на посадку! — обрадованно крикнул он. — Приготовить огнетушители!

— Есть приготовить огнетушители! — отозвался штурман.

Заметив пилота с опущенной головой, осел, ухватился за что-то. Он впервые видел убитого человека…

…Командир резко повернул штурвал. Сдвинулась земля, поползла вверх и в сторону. Закрыла небо, покачалась, выровнялась, уперлась в нос самолета.

Пламя лизало обшивку крыла, и она белела на глазах — сгорала краска.