Эмигрантка. История преодоления

– Спасибо, Анчид! – Я поцеловала его в обе щеки. – Передай привет Лурдес.

Упоминание о жене слегка выбило его из колеи. Но, выходя из кафе, я спиной чувствовала его взгляд. Только теперь я поняла, почему он так старался помочь с документами и со свадьбой (иначе я бы просто-напросто не приехала в Мелилью, и он лишился бы возможности видеться со мной) и откуда взялась кислая мина в день бракосочетания. Он влюбился в меня по фотографии, которую Хуанки, хвастаясь, показал ему, но боялся в этом признаться.

Глава 4

И в горе, и в радости

Когда мы только познакомились, я заметила у Хуанки на животе огромные шрамы. Он объяснил, что раньше тоже был очень полным – весил 180 кг, из-за чего прошел через несколько операций, начиная от установки специального бандажа, утягивающего желудок, и заканчивая так называемым байпасом (шунтирование желудка, за счет чего уменьшается его объем).

Добавьте сюда несколько операций на сердце и прочие «мелочи». После каждого хирургического вмешательства ему вшивали специальную сетку взамен урезанных мускулов. Таким образом в теле Хуанки оказалось несколько слоев сетки, из-за которых окружающие ткани периодически воспалялись. Однако он жил с этим уже долго и болей практически не испытывал. К тому же он не хотел прерывать работу ради лечения, ведь ему нужно было платить алименты на детей. Дети же, в свою очередь, появлялись лишь для того, чтобы получить ежемесячную мзду или подарки на день рождения и Новый год. В остальное время они мало интересовались делами отца. Двадцатилетняя дочь ничем не занималась – сутками сидела на диване и толстела: ее вес давно перевалил за сотню. Сын учился в школе и подрабатывать не стремился. Бывшая жена получала так мало, что этих денег не хватило бы, чтобы сводить концы с концами. Тем не менее она не хотела ни переехать в квартиру попроще, ни выгнать деток на работу.

Надо отметить, что это весьма традиционно для Испании. Здесь никого не удивляет, когда сорокалетний сын живет с матерью на ее пенсию, никто не гнушается получать от родителей помощь. Помогать родителям? Нет, не слышали!

Едва мы переехали из Мелильи в Мадрид, Хуанки резко стало хуже. Старые раны начали болеть, и постепенно боль распространилась почти на всю грудную клетку и живот. Он с упорством, достойным лучшего применения, не шел к врачу, а глотал обезболивающие таблетки горстями. Я пыталась повлиять на него, но он не внимал доводам рассудка.

Так продолжалось до первого действительно серьезного инцидента. На дворе, кажется, стоял апрель. Муж все еще не нашел работу, и настроение его было хуже некуда. Вот уже несколько дней он то и дело срывался на нас с Катей без причины.

Здесь никого не удивляет, когда сорокалетний сын живет с матерью на ее пенсию, никто не гнушается получать от родителей помощь. Помогать родителям? Нет, не слышали!

В какой-то момент я даже заявила, что собираюсь вернуться в Москву, и начала паковать вещи в чемодан: жить в подобной атмосфере мы с дочкой не могли. Хуанки долго упрашивал меня остаться, и я, вспомнив, что люблю его и что у всех бывают тяжелые времена, согласилась.

Следующее утро началось со скандала. Я загрустила и подумала: «А надо ли мне это?» Днем истерика усилилась: Хуанки не переставая кричал на меня и Катю. Я, обычно спокойная и редко повышающая голос даже на дочку, не выдержала и стала орать в ответ.

Я уже упоминала, что у меня аллергия на ор в доме. И до сих пор моя семейная жизнь как-то обходилась без громких ссор. Мой первый муж, Олег, повысил на меня голос всего один раз. С Сережей мы ругались часто, но спокойно. Лишь однажды я вспылила (по объективной причине) и в сердцах разбила стакан о раковину. Да и Сережа накричал на меня только раз – за неделю до того, как мы расстались. И это был последний день, когда мы спали в одной постели. Но с Хуанки мы все чаще орали друг на друга. Поначалу я старалась контролировать себя, но в конце концов не выдерживала. Когда он впадал в истерику, ничем, кроме криков, пронять его было невозможно.

После обеда муж принялся обвинять меня в том, что я ему изменяю, – совершенно безосновательно, потому что я никогда не давала повода для ревности. Я поинтересовалась, где и когда я могу встречаться с любовником, если мы по двадцать четыре часа в сутки проводим вместе? Однако мои резонные доводы не подействовали на него.

– Ты мне изменяешь! – Он почти трясся от злости.

– Любимый, но зачем мне это? Даже если бы у меня было время, ты же знаешь, как ты мне дорог. К тому же меня полностью устраивает секс с тобой.

– Нет, ты врешь! – В этот миг мой телефон зазвонил: со мной хотела поболтать Айноа, наша общая подруга. – Вот! Твой любовник уже звонит посреди бела дня!

– Посмотри, это же Айноа! – Я ткнула ему в нос телефон с высвечивающимся именем. – Что за бред ты вбил себе в голову?

– Ты специально записала его под именем Айноа. – Вместо ответа я включила телефон на громкую связь.

– Айноа, привет! У нас тут проблемы. Подтверди, пожалуйста, что ты не мой любовник.

Я не знала, смеяться или плакать. Хуанки из кухни продолжал что-то кричать про любовника.

– Да что у вас там происходит? – Голос подруги звучал испуганно.

– Сама не понимаю. Хуан Карлос вбил себе в голову, что у меня есть любовник, и я никак не могу вразумить его.

– Хуанки, это я, Айноа!

– Я не позволю себя обмануть, – отозвался он.

– Но ты же слышишь: это голос Айноа!

Ситуация стала настолько абсурдной, что я, не выдержав, сорвалась на крик. Катя закрылась в своей комнате, чтобы не слышать всего этого. И тут до меня дошло, что с мужем, видимо, что-то серьезно не так: его поведение определенно не было адекватным.

– Айноа, давай встретимся прямо сейчас! – попросила я. – Иначе я сойду с ума. Я больше не могу. Это продолжается третий день.

– Конечно, дорогая! Буду ждать на станции «Кинтана».

– Ага, ты уже планируешь с ним встречу! – выкрикнул из кухни Хуанки.

– Ты болен.

Я взяла Катю, и мы покинули квартиру.

Пока мы шли к метро, муж слал мне одну эсэмэску за другой, в которых то оскорблял меня, то признавался в любви. Мне все это осточертело, я и выключила телефон. Приехавшая Айноа выглядела озабоченной. Мы нашли столик в ближайшем баре, и я пересказала ей последние события.

– Катя, это ненормально, – после длинной паузы произнесла она.

– Знаю. Но что мне делать? Катя лучше говорит и пишет по-испански, чем по-русски. Я потратила на переезд баснословную сумму, потеряла кучу полезных контактов в Москве… И потом, я только начала привыкать к жизни здесь. Не хочу снова ставить все с ног на голову. У меня нет сил. За последние три года я пережила пять переездов. Пять! Еще один, тем более в Россию, я не выдержу. И… я по-прежнему люблю его. Но даже если бы и нет: он болен, а я не могу оставить человека в таком состоянии. Наконец, стоит мне развестись с ним, я потеряю право на проживание в Испании. А ведь мы уже подали документы на гражданство.

Я расплакалась. Айноа принялась успокаивать меня, но, несмотря на слова утешения, боль и страх не отпускали меня: я совершенно не понимала, что делать. Никогда прежде я не сталкивалась с подобными ситуациями. Раньше я всегда могла встать и уйти, но сейчас словно попала в западню.

Через пару часов мы с подругой распрощались – пора было возвращаться домой. Хуанки, казалось, немного успокоился. Он опять попытался выяснить отношения, однако накал страстей поутих.

У меня нет сил. За последние три года я пережила пять переездов. Еще один, тем более в Россию, я не выдержу.

А наутро муж проснулся как ни в чем не бывало. Он был приветлив, целовал и обнимал меня – словом, вел себя так, будто в последние дни мы не ругались беспрерывно. Заметив, что я напряжена, он спросил, что случилось.

– Ты три дня орал на меня. Как я могу делать вид, что ничего не случилось? – отозвалась я, чувствуя опустошение внутри. – Мне нужно время, чтобы отойти.

– Вечно ты все усложняешь, – фыркнул он, явно не понимая, в чем проблема.

Жаль, что наше хрупкое перемирие продлилось недолго. Ссоры с криками по поводу и без стали возникать все чаще. Я по возможности старалась не обращать на них внимания.

Здоровье Хуанки тоже с каждым днем ухудшалось.

Следующей зимой мы переехали в другую квартиру. Прежняя располагалась на первом этаже, и меня коробило оттого, что под окнами целыми днями шастали люди. Кроме того, в доме вечно царили темнота и сырость. Новую квартиру мы сняли в том же районе. Сама по себе она была маленькой и заброшенной. Четыре комнаты, скорее походившие на клетушки: гостиная, в которой помещались только диван и телевизор; Катина комната, где стояли ее кровать и комод; наша спальня с большой кроватью и двумя тумбочками; мой кабинет и одновременно гардеробная. На кухне едва ли смогли бы развернуться два человека – а я-то думала, что кухонь меньше, чем в советских хрущовках, не бывает. Зато в этой квартире имелась огромная терраса – 80 квадратных метров. Она-то меня и покорила.

Несколько месяцев мы потратили на благоустройство нового дома. Я скупала растения, как сумасшедшая (видимо, дали о себе знать бабушкины гены: она обожала садоводство). Первые цветы, которыми я украсила террасу, завяли довольно быстро, но я купила другие – и они прижились. Я чрезвычайно гордилась этим, потому что раньше любые растения у меня начинали хиреть буквально через неделю.

На Новый год мы решили куда-нибудь уехать из Мадрида. Отыскав дешевые билеты в Женеву, я тут же их забронировала, так как еще не бывала в Швейцарии. Когда же я стала подсчитывать, во сколько обойдется поездка, у меня волосы на голове встали дыбом. Гостиницы, еда, транспорт – все было очень дорогим. Тогда Хуанки предложил:

– Давай прилетим в Женеву, на арендованной машине за несколько дней пересечем Швейцарию и двинемся во Францию? Смотри, – он показал мне карту на ноутбуке, – из Женевы поедем в Цюрих, потом в Страсбург, потом в Реймс – столицу шампанского, а оттуда недалеко до Парижа. Встретим в Париже Новый год и через Дижон вернемся в Женеву. Если захочешь, сможем заскочить в Лез-Арк. Это же там твоя подруга будет кататься на лыжах как раз в то время? Всего чуть более полутора тысяч километров за две недели. Немного, правда?

План показался мне идеальным. Я забронировала машину и отели. В назначенный день мы вылетели в Швейцарию. Началось путешествие отлично, но в Париже настроение у мужа испортилось.

Новый год мы решили праздновать у Эйфелевой башни, захватив стеклянные бокалы и бутылку дорогущего шампанского «Кристалл», которое я давно мечтала попробовать. На улице дул противный ветер. По дороге Хуанки постоянно ворчал, а потом, прицепившись к каким-то моим словам, устроил склоку. Мне хотелось плакать: я-то надеялась, что у нас будет идеальный Новый год. Когда мы почти дошли до моста Александра III, мужа немного отпустило:

– Прости. Именно 31 декабря моя мать подала заявление в полицию, и с тех пор я в этот день всегда не в духе.

Новый год мы решили праздновать у Эйфелевой башни, захватив стеклянные бокалы и бутылку дорогущего шампанского «Кристалл», которое я давно мечтала попробовать.

– Да уж, я заметила. Но ведь столько лет прошло, сейчас все изменилось: ты со мной, ты меня любишь, а я люблю тебя. Вся эта история осталась в прошлом.

– Тебе легко говорить.

«Да мне вообще всегда легче всех, черт возьми! Везти на себе всю семью, терпеть твои приступы… Как же меня все достало!» – пронеслось у меня в голове, но вслух я ничего не сказала. Не хотелось в такой день разругаться всерьез.

За два часа до Нового года пошел мелкий дождь. Чтобы не промокнуть и хоть чуть-чуть согреться, мы сели на прогулочный кораблик, и я немного отвлеклась от печальных мыслей. Сделав круг по Сене, мы вернулись на берег и направились к Эйфелевой башне, у которой уже собралась толпа. До двенадцати оставалось минут сорок. Дул пронизывающий ветер, дождь усилился, зонтики мы с собой не захватили, поэтому промерзли до костей. Катя стоически терпела холод и не жаловалась.

Мы спрятались под мостом вместе с группками арабов и негров, которые подозрительно смотрели на нас. Я постаралась не думать о плохом и предложила открыть шампанское. Разлив напиток по бокалам, мы чокнулись, я с замиранием сердца отхлебнула… и едва не выплюнула.

– Какая кислятина! Целых 170 евро – и коту под хвост!

– Да уж, я ожидал большего, – ответил муж, который раньше тоже не пробовал «Кристалл».

– Можешь считать, что у меня нет вкуса, но по мне, у этого шампанского просто хороший пиар, – рассмеялась я.

Мы перешучивались, пили кислое шампанское, приплясывали от холода на месте. Словно по волшебству, нас обуяло веселье. В глубине моей души тлела тревога, но я изо всех сил поддерживала новогоднее настроение.

Наконец на башне загорелись огни. Когда отгремел салют, море людей устремилось прочь от набережной. Мы подошли к входу в метро, но он был закрыт.

– Черт, я же читала, что метро будет работать до двух ночи. Ну ничего, сейчас поймаем такси.

«Да мне вообще всегда легче всех, черт возьми! Везти на себе всю семью, терпеть твои приступы… Как же меня все достало!» – пронеслось у меня в голове, но вслух я ничего не сказала. Не хотелось в такой день разругаться всерьез.

Однако воплотить эту идею в реальность оказалось непросто. Такси запрудили всю набережную, вот только ни на одном из них не горел заветный зеленый фонарик. Все были заняты. Я занервничала:

– Черт, черт! Наш отель у черта на рогах! Как мы дойдем до него? Мы же и так промокли насквозь!

Но делать было нечего, и мы уныло поплелись пешком в сторону гостиницы, постоянно натыкаясь взглядом на предательские красные огоньки. Когда силы окончательно нас покинули, я увидела двух полицейских и решила выяснить, почему не работает метро.

– Так оно работает! – отозвались они.

– Как работает?! Станция около башни была закрыта.

– Конечно, центральные станции всегда закрывают.

– А где ближайшая открытая? – с надеждой спросила я.

– Да прямо за углом, – ответили стражи порядка.

Мы радостно нырнули в спасительную подземку. Я посмотрела на карту и уверенно двинулась к поезду. Вагоны были пустыми – но лишь до следующей остановки: там творилось нечто страшное. На платформе толпились в основном арабы, причем не самого благополучного вида. Они врывались в вагон так, будто совершали разбойное нападение. Я отодвинула Катю к двери и прикрыла собой, чтобы ее ненароком не задавили. После того как посадка закончилась, я принялась рассматривать висевшую передо мной карту, и меня внезапно осенило: мы едем не в ту сторону!

– Черт, черт, на следующей выходим! – скомандовала я. – Прости, дорогой, кажется, я отморозила себе последние мозги. Мы едем в обратную сторону.

Только я могла так ошибиться! Гомерически смеясь, мы вышли из вагона… и услышали объявление: «Последний поезд на сегодня ушел. Просьба освободить платформу. Станция закрывается».

Тут я использовала более жесткие выражения! Вот уж повезло так повезло.

Мы поднялись наверх. Теперь до отеля пришлось бы топать два часа.

– Давайте поступим так. Сядем в каком-нибудь баре и вызовем такси по телефону. Даже если оно приедет нескоро, по крайней мере мы будем в тепле, – предложила я.

И в этот момент показался зеленый огонек. Мы спасены! Я выбежала на середину дороги и, размахивая руками, успела привлечь внимание водителя раньше, чем остальные бедолаги. Добравшись до отеля, мы с мужем растерли дочку водкой и уложили спать, а сами плюхнулись отмокать в горячую ванну.

Остаток каникул пролетел незаметно, и пятого января мы вернулись домой.

Главная цель поездки была достигнута: мы с Хуанки перестали ссориться. Несмотря на парижские злоключения – а может, и благодаря им, – я поверила (или притворилась, будто поверила), что отныне жизнь наладится. Ведь мы семья! Просто у мужа был плохой период. А у кого их нет? Все навалилось сразу – проблемы с работой, с деньгами, со здоровьем. Но рано или поздно черную полосу обязательно сменит белая. Так я себя убеждала.

Меж тем боли у мужа усилились, и я уговорила его обратиться к врачу. Тот провел обследование, диагностировал внутреннюю инфекцию с обильным скоплением гноя, прописал морфины и велел дожидаться операции. Отмечу кстати, что в Испании никто и никуда не торопится, если нет крайней необходимости. Медиков это тоже касается. Вы приходите к семейному врачу, он вас осматривает и, когда требуется дополнительное исследование или, допустим, хирургическое вмешательство, записывает в очередь. Если речь не идет о чем-нибудь сверхсрочном – а с точки зрения испанских медиков, почти все может подождать, – то в лучшем случае вам сделают томограмму, УЗИ и рентген лишь через несколько месяцев, а спустя еще полгода вас, возможно, прооперируют.

Ожидание давалось Хуанки тяжело: под конец он уже не мог выносить боль и начал клеить морфиновые пластыри, увеличив при этом и без того немалую дозу алкоголя. В день он выпивал бутылку водки, смешанной с кока-колой и льдом. Стоит ли удивляться, что его характер опять испортился?

Однажды утром у мужа снова началось «обострение». Он проснулся не в духе, обругал даже нашу морскую свинку, и я с ужасом поняла, что неделя предстоит сложная. А ведь я планировала ударно поработать! Только его истерик мне и не хватало!

К обеду Хуанки стал совершенно невменяемым. Катя была в школе, и он явно отводил душу. В гости заглянул его сын Карлос, мы пообедали, выпили пару коктейлей, и тут разыгралась комедия абсурда. Не помню, из-за чего муж вызверился, но он полчаса орал на меня, после чего ушел на террасу и улегся на холодный пол, накрывшись покрывалом от дивана. Я последовала за ним.

– Ты простудишься, и тебе станет еще хуже. Пожалуйста, переляг на диван, – попросила я.

– Иди к черту! Ты достала уже!

– О’кей, я пойду, но только после того, как ты переляжешь. Я не хочу, чтобы в придачу ко всему ты заполучил воспаление легких. – Голос мой был тверд и спокоен.

– До чего ж ты мне надоела! Не выношу тебя! – таков был ответ.

Я вернулась на кухню и залпом выпила бокал вина. Мне потребовались все силы, чтобы не сорваться. Он тем временем перебрался в гостиную и лег на диван, но орать на меня не перестал.

– Прекрати, пожалуйста, – попросила я. – Я тебе ничего плохого не сделала.

– Да ты испортила мне всю жизнь!

– Приятно это слышать. Особенно после всего, что я от тебя вытерпела, и после всех твоих капризов, которым я потакала.

Он проснулся не в духе, обругал даже нашу морскую свинку, и я с ужасом поняла, что неделя предстоит сложная.

Он выскочил из гостиной: его буквально трясло от злости. Мне стало страшно. Катя, которая к тому времени пришла из школы, и Карлос закрылись в ее комнате, чтобы не встревать. Катя уже знала, что любое слово, сказанное в мою защиту, может быть использовано против нее.

Я попросила его вернуться в гостиную и оставить меня в покое.

– Я никуда не пойду! Это и мой дом тоже!

– Угу. Дом, за который, как и за все предыдущие, плачу я.

Я почувствовала, что утрачиваю над собой контроль и что мне надо побыть одной. Но он неотступно следовал за мной из комнаты в комнату, а его ярость все нарастала и нарастала, пока не достигла пика. Точно не помню, как это произошло, но он схватил свой свитер и принялся с остервенением лупить меня им. На мгновение я впала в ступор: никто никогда, кроме моего папы, не поднимал на меня руку. И уже в те годы я поклялась себе, что больше никому не позволю это сделать. Спустя миг я перехватила свитер и вырвала его из рук Хуанки.

– Как ты посмел меня ударить?! Ненавижу!

– Я тебя не бил, – опомнился он: в Испании за семейное насилие карают строго; это Хуанки успел усвоить, пока судился с матерью. – Если бы я тебя бил, у тебя бы остались следы!

– Что?! Да если бы у меня остались следы, я бы размозжила тебе голову сковородой!