Слон императора

Я увидел шанс поправить дело:

– Могу предложить кое-что получше. Мое вино присоединим к твоему, и ты продашь все вместе, а за мою часть получишь долю.

Корабельщик задумался, побалтывая содержимым деревянной кружки.

– Значит, так, – сказал он в конце концов. – Я отвезу тебя и твоих спутников в Скринджес Хеал и доставлю обратно, но за зверье не отвечаю. Это уже твои заботы. И возьму я за это треть от продажи твоих товаров. – Тут он неожиданно потянулся ко мне кружкой: – Идет?

Я прикоснулся к его кружке своей:

– Идет.

Нашу сделку мы скрепили глотком эля, густо пахнувшего можжевельником. Я смотрел на Редвальда поверх края кружки и думал о том, что он даже не поинтересовался, как я собираюсь платить за кречетов и медведей. Должен же он понимать, что покупки обойдутся очень дорого!

* * *

Через несколько часов я стоял рядом с корабельщиком на палубе когга и пытался понять причину овладевшего мной смутного страха. Редвальд приказал своей команде отчаливать, как только на корабль погрузили наше вино и я отпустил охранников. Дорестад лежал уже в нескольких милях за кормой, а в небе гас кровавый отсвет вечерней зари. Я с трудом отличал черную поверхность Рейна от тянувшихся поодаль берегов. Когг несло течением, его обширный парус почти не забирал ветра. Ночь была безлунной, и вскоре я уже не видел ни огонька, кроме звезд в небе. Мне казалось, что судно мчится во тьме без всякого управления.

– Как ты угадываешь, куда поворачивать руль? – спросил я, стараясь не выдать своей тревоги. Озрик и Вало сидели под палубой и караулили наши седельные сумки с серебром. Мы заранее договорились, что кому-то из нас нужно будет постоянно бодрствовать.

– А уши мне на что? – пробурчал Редвальд.

Я слышал только, как поскрипывал деревянный корпус судна да негромко хлюпала вода под бортами. Где-то вдали пронзительно и хрипло прокричала цапля, а через несколько мгновений она пронеслась над нами, как еле различимая, мерно взмахивавшая крыльями тень.

Редвальд, конечно, шутит, подумал я и продолжил расспросы:

– А если еще и туман ночью опустится?

Корабельщик негромко рыгнул, обдав меня затхлыми парами эля:

– Не бойся, Зигвульф. Я всю жизнь плаваю по этой реке. Назубок знаю ее нрав, все изгибы, мели и омуты. Мы благополучно выйдем в море.

Он отдал негромкий приказ кормчему, и я почувствовал, как палуба под моими ногами чуть заметно дрогнула, повинуясь движению румпеля. Увидеть же воочию, насколько когг изменил курс, было невозможно: слишком темно.

И с кормчим, и со мной Редвальд говорил по-фризски. После того как началось плавание, он держался не так настороженно и не грубил. Я счел, что наступил подходящий момент для того, чтобы разговорить его.

– И сколько же раз ты плавал в Каупанг? – поинтересовался я.

Капитан на мгновение задумался:

– Раз пятнадцать или шестнадцать.

– И всегда спокойно?

– Раз-другой пираты нападали, но удавалось или отбиться, или удрать от них.

– А если непогода?

– С хорошим балластом непогода моему кораблю не страшна. – Моряк произнес это очень уверенно, однако тут же сплюнул в сторону – любой крестьянин из самой дальней глуши знает, что именно так следует просить о хорошей погоде, – что несколько снизило убедительность его слов.

– Балласт? – пробормотал я, не имея понятия о том, что значит это слово.

Редвальд стоял совсем рядом со мной, и я увидел, с какой нежностью он положил руку на деревянное перильце борта.

– Это тяжесть, которую укладывают на самое дно корабля, чтобы его не перевернуло волной, – объяснил он. – Под всем этим вином лежат еще жернова для ручных мельниц весом этак на пару тонн.

Он снова рыгнул и продолжил:

– Одному богу известно, почему нортландцы не умеют делать хороших жерновов. Их жены предпочитают камни, которые мы возим из Айфеля. Так уж мир устроен: для женщин, которые трудятся, не разгибая спины, – камни, чтобы они могли молоть муку, пока их мужчины будут хлебать вино.

Я всматривался в лежавшую впереди тьму. Время от времени на воде возникали белые пятна и, метнувшись в сторону перед самым носом, исчезали во мраке – это были спавшие на воде чайки. Я сразу вспомнил, в какой восторг пришел Вало, увидев чаек, пролетевших над рекой с моря. Он ведь жил в лесу и никогда прежде не видел таких птиц. Парень спросил меня, не этих ли птиц мы должны привезти королю, и Редвальд, услышав это, расхохотался.

Мои мысли перебил голос хозяина корабля:

– У сарацина, твоего компаньона, наверняка должны быть знакомые в Каупанге.

Корабельщик оказался наблюдательным и сообразительным: он сразу распознал в Озрике сарацина. Впрочем, кто-нибудь мог и сообщить ему об этом.

– Насколько мне известно, Озрик никого не знает в Каупанге. Он там никогда не был, – резко ответил я, сразу задумавшись о том, для чего Редвальд выуживает из меня эти сведения.

– Значит, будет у него шанс повидаться с соплеменниками. Сарацинские купцы забираются чуть ли не так же далеко, как и мы, фризы. И в Каупанге каждый год бывает по несколько человек. Покупают в основном рабов и меха и расплачиваются серебряной монетой. – Тут капитан сделал выразительную паузу, которая снова насторожила меня. – Так что будет полезно иметь с собой кого-нибудь, кто сможет распознать подделку.

– Уверен, что Озрик сможет при необходимости помочь тебе, – осторожно сказал я.

– Нортландцы не любят монет, – заметил моряк и снова сделал небольшую паузу. – Они считают, что толковый чеканщик может подмешать в металл всякой ерунды так, что никто этого и не заметит. Эти люди предпочитают доверять кускам разломанных серебряных украшений.

– А как насчет золота?

– Этого там почти не водится. Разве что изредка попадется византийский солид. Золото должно быть с драгоценными камнями – его рубят топором.

– Ты, похоже, разбираешься в золоте и серебре не хуже, чем водишь корабль в непроглядном мраке, – проговорил я, желая немного польстить ему. Но ответ капитана изумил меня:

– Так ведь, когда занимаешься меняльным промыслом, всегда получаешь большой доход.

Пришла моя очередь сменить тему:

– Еще в Дорестаде ты сказал, что мог бы и сам догадаться, что я могу знать саксонский.

Редвальд хохотнул:

– Имя Зигвульф редко встретишь у франков. А у нортландцев и саксов – куда как чаще. И что же привело тебя ко двору короля Карла?

Он задал этот вопрос как бы между делом, но мне снова показалось, что за этим кроется нечто большее, чем простое любопытство.

– Это случилось не по моей воле. Меня отправил туда Оффа Мерсийский, чтобы я не путался у него под ногами, – рассказал я. На такой прямой и честный ответ мой собеседник наверняка должен был отреагировать. Так и вышло.

Редвальд глубоко, с громким звуком, втянул в себя воздух:

– Оффа – злопамятный и вредный поганец. Я частенько торгую в его портах и очень не хотел бы, чтобы все узнали, что у меня был пассажир из тех, кого он не любит. Это может сильно повредить моим делам.

– Тогда позаботься о том, чтобы в Каупанге я не привлек внимания никого из тех, кто мог бы сообщить Оффе, что я прибыл туда с тобой, – поспешно ответил я. Не такая уж надежная защита на будущее, но все же лучше, чем ничего!

– Так я и сделаю, – напрямик ответил Редвальд.

Говорить, в общем-то, больше было не о чем, так что я повернулся и поковылял по палубе, очень осторожно передвигая ноги, чтобы не попасть в какую-нибудь петлю или еще что-нибудь из бесчисленного множества почти невидимых во тьме препятствий. Когда я добрался до лестницы, ведущей в трюм, где Озрик и Вало приготовили среди кип и коробок товара место, чтобы спать, за спиной у меня прозвучал в темноте голос Редвальда:

– Желаю хорошо выспаться, Зигвульф, даже на такой жесткой подушке!

Я застыл, не успев поставить ногу на ступеньку. Моей подушкой было не что иное, как седельная сумка, набитая королевским серебром.

* * *

Назавтра, хорошо за полдень, мы вышли из устья Рейна. Впрочем, я не смог бы сказать, когда именно мы покинули реку и оказались в море. Вода была такая же мутная, зеленовато-бурая, да и на низком плоском Фрисландском берегу не было видно никаких примет, которые говорили бы о том, что мы расстались с сушей. Как только небольшое волнение начало плавно поднимать и опускать корабль, бедняга Вало побледнел и принялся негромко стонать. Он так вцепился в ограждение палубы, что даже костяшки его пальцев побелели. Редвальд мрачно посоветовал ему поглубже дышать морским воздухом и смотреть на горизонт – так, дескать, легче будет. Но Вало лишь еще крепче зажмурился и поскуливал от неприятных ощущений. Вскоре он уже сидел на палубе, прижавшись головой к коленям, и беспомощно икал. Озрик внизу караулил сумки с деньгами, а я торчал на палубе и наблюдал за шестерыми моряками на тот случай, если они задумают что-нибудь дурное. Те переговаривались между собой по-фризски и не касались иных тем, кроме погоды. Насколько я понял, они рассчитывали быстро и легко добраться до Каупанга, потому что ветер в это время года обычно дул с юго-запада и благоприятствовал нашему путешествию. Успокоенный, я, пригнувшись, пролез под большим четырехугольным парусом, от которого сильно пахло рыбой и дегтем, и направился на нос, где рассчитывал побыть в одиночестве.

Небо тонкой вуалью покрывали легкие облачка. Ощущение, которое я испытывал, глядя на пустынное море и на кроющийся в дымке еле различимый горизонт, играло с моим сознанием какие-то странные штуки. Мне казалось, будто я плыву неведомо куда в огромном, бескрайнем просторе, где нет ничего, кроме неторопливых волн, равномерного покачивания корабля подо мной и беспредельного, без дорог и следов, пространства, по которому я то ли двигаюсь, то ли нет. Я чувствовал себя отделенным и отрешенным от всего на свете, свободным от рутины моего повседневного бытия и всего того, что лежало впереди на пути моего нового предприятия. Следующей зимой мне должно было исполниться двадцать девять лет. Я уже давно не был тем наивным, неопытным юношей, который прибыл пешком ко двору Карла. Я стал зрелым мужем, и все пережитое за эти годы позволило мне набраться житейской мудрости, так что было бы вполне естественно уже пустить корни и осесть на одном месте. Однако я, несмотря на благосклонность и щедрость Карла, продолжал ощущать себя чужаком среди франков. Я оставался неустроенным и беспокойным, и где-то в глубине моего бытия постоянно маячили странные видения во сне и наяву. Они посещали меня без предупреждения, и, хотя я уже усвоил, что видеть в них пророчества следует далеко не всегда, они все равно сильно меня тревожили.

Я оглянулся назад, туда, где у кормила твердо стоял на палубе Редвальд. Он то и дело поглядывал то на парус, то куда-то вдаль, поверх волн, и его взгляд всегда был пристальным и расчетливым. Этот человек знал свой корабль до последнего каната – знал, как он ведет себя на морских путях, как отвечает на малейшую перемену ветра, как лучше укладывать груз в его чреве… Это знание, вкупе с огромным опытом мореходства, позволяло ему твердо держать когг на курсе. Его примеру, думал я, нужно следовать и мне. Теперь я знал себя несравненно лучше, чем прежде, и пришло время для большей уверенности в себе. Нужно проявлять больше целеустремленности и жить более открыто.

Я поднял руки и развязал ремешок, к которому был приделан кружок, закрывавший мой глаз. А потом, коротко взмахнув рукой, отправил повязку за борт.

* * *

Я простоял на носу, погруженный в раздумья, до тех пор, пока ощутимая вечерняя сырая прохлада не заставила меня поискать более тихое место поближе к корме. Подойдя к Редвальду, я увидел, что он прикрыл лысеющую голову бесформенной войлочной шапкой, почти такой же грязной, как его вечная длинная рубаха. Корабельщик сразу же заметил отсутствие повязки на моем лице.

– Моим морякам придется придумать для тебя новое прозвище, – сказал он с несколько удивленной улыбкой.

– Почему это? – заинтересовался я. Можно было ожидать, что капитан будет недоволен, увидев, что у меня глаза разного цвета, ведь моряки обычно бывают очень суеверными.

– Они прозвали тебя Одином, – объяснил мой собеседник.

Мой отец был приверженцем старой веры, так что я сразу понял, о чем он говорил. Бог Один пожертвовал одним глазом, чтобы испить из колодца мудрости, и с тех пор всегда прикрывал пустую глазницу повязкой.

– А как они называют Озрика и Вало? – спросил я с любопытством.

– Вейландом и троллем, – ответил корабельщик.

Это была уже довольно жестокая насмешка – Вейланд, один из старых богов, был калекой-кузнецом.

– Не знал, что фризы доселе держатся этой полузабытой веры, – кислым тоном заметил я. Меня-то не привлекало ни язычество моего отца, ни ярое следование христианству таких людей, как Алкуин. С меня более чем хватало необходимости извлекать смысл из моих странных снов и видений.

– Это всего лишь моряцкие шуточки. А вот в Каупанге тебе стоит быть поосторожнее и не насмехаться над старыми богами, – посоветовал моряк.

Я почувствовал, что это не простое предупреждение, и уточнил:

– Ты, похоже, тревожишься о том, что будет, когда мы попадем туда?

Прежде чем ответить, Редвальд приподнял шапку и почесал лысину:

– Каупанг находится на самой границе цивилизованного мира. Законов там нет, да никто в них и не нуждается. И люди там сильно не любят постороннего вмешательства, особенно когда дело касается веры.

– Так они, значит, подозревают во всех посланцах от Карла либо шпионов, либо миссионеров?

– Ну, скажем так, Карл там не пользуется особой любовью.

– В таком случае как же тебе удается покупать для короля соколов?

– Я действую через посредника. И на то, чтобы добиться его доверия, ушел не один год.

Я заметил очередную ловушку, которую расставил мне Редвальд. Он очень опасался, что останется без обычной доли, которую всегда получал, покупая кречетов для главного королевского сокольничего. Я решил, что проще всего будет поддержать его в этом деле.

– Значит, без твоей помощи мне не обойтись. Тебе придется самому купить тех птиц, которых я выберу. Ты договаривайся, торгуйся, а я дам деньги, – предложил я ему.

Редвальд одобрительно хмыкнул и, запрокинув голову, уставился в небо. Там, на большой высоте, начали образовываться вытянутые перистые облака – ушедшее к тому времени за горизонт солнце своими последними лучами красило их исподья в розовый цвет.

– Завтра после полудня должен ветерок разгуляться, – заметил моряк.

– Значит, придется искать какое-нибудь укрытие? – насторожился я.

Корабельщик покачал головой:

– Вдали от подветренного берега будет безопаснее. Кроме того, ветер будет попутным и отлично унесет нас от пиратов, которые как раз сидят на берегу и высматривают добычу.

Я посмотрел назад, в ту сторону, откуда мы двигались. Там не было ничего, кроме темной водной глади, на которой тут и там мелькали пенные барашки. Неожиданно когг показался мне крошечным, оторванным от всего на свете и совершенно беспомощным.

– Редвальд, – спросил я, – каким богам ты молишься, если налетает буря?

Капитан усмехнулся:

– Всем, каких знаю. Но за молитвой не забываю делать все возможное для того, чтобы спасти свой корабль.

Глава 4

Ветер, действительно довольно сильный, непрерывно дул следующие три дня, и все это время Редвальд решительно держался выбранного курса, хотя земли мы не видели ни разу. Я, конечно, спросил его, как ему это удается, и он ответил, что руководствуется направлением волн, а также положением на небе солнца и звезд, когда они не прячутся за облаками. Но все же для меня осталось загадкой, как именно ему удается так точно определять пройденное расстояние. Однажды утром он ткнул рукой вперед и небрежным тоном сообщил, что завтра на рассвете мы будем в Каупанге. Я уставился во все глаза, но ничего не увидел там, куда он показывал. И лишь часа через два я разглядел темную полоску, что едва-едва отличалась от той неясной линии, на которой серое низкое небо встречалось с мрачным морем. Это и было место нашего назначения. Судя по равнодушному поведению команды, в том, что казалось мне чудом навигации, не было ничего особенного. Моряки просто немного изменили положение паруса и вернулись к своим повседневным занятиям – починке снастей и вычерпыванию из недр корабля просачивавшейся воды, которую они таскали ведрами и выливали за борт.

Когг, покачиваясь на волнах, медленно приближался к берегу. Местность показалась мне дикой и безлюдной. Темные холмы, покрытые густым мрачным лесом, уходили вдаль, переходя в горный хребет, лысые вершины которого издали казались лиловато-серыми. Когда мы подошли еще ближе, стали различимы валуны, в изобилии валявшиеся на каменистом берегу. И по-прежнему нигде не было никаких признаков человеческой жизни. Ветер стих, превратившись в легкий бриз, а ближе к вечеру совсем прекратился. Когг замер на воде, и его большой парус обвис. Мы находились на расстоянии хорошего выстрела из лука, и сперва я решил было, что корабль совсем остановился, но затем, присмотревшись, понял, что когг несет какое-то течение. Его влекло боком к клочку суши, возле которого высоко вздымались волны, разбивавшиеся о невидимый риф, – после каждого своего набега и отступления они оставляли широко расползавшиеся по воде хлопья пены. Решив, что корабль беспомощно дрейфует прямо на скалы, я в тревоге повернулся к Редвальду.

– Далеко еще до Каупанга? – спросил я, стараясь не выдать голосом своего страха.

– Сразу за этим мысом, – спокойно ответил капитан.

Его, похоже, наше положение нисколько не беспокоило, и я с удивлением подумал, что он не видит надвигавшегося с моря серого марева, которое в тот момент, словно чтобы усугубить мое волнение, начало сгущаться в туман.

Так продолжалось где-то с час. Мне было совершенно нечего делать, кроме как смотреть на медленно тянувшийся мимо берег. Позади туман все густел, вскоре он поглотил спустившееся к горизонту солнце и стал постепенно догонять нас. Вскоре наших лиц коснулись его первые прохладные влажные пряди. Туман очень быстро обволок все вокруг, так что нельзя было ничего разглядеть дальше чем на ярд-другой. Мы словно погрузились в чан со снятым молоком. Со своего места близ руля я мог разглядеть лишь мачту. Нос уже был совершенно невидим. Облизав губы, я обнаружил, что на них крупными каплями осела роса. Туман продолжал сгущаться, и я поежился.

– Тебе приходилось когда-нибудь видеть подобное? – вполголоса спросил я стоявшего рядом со мною Озрика. Вало сидел в трюме – была его очередь стеречь наши сумки.

– Никогда, – ответил мой друг. Когда-то, давным-давно, он потерпел кораблекрушение во время плавания из Испании в Британию за оловом. Тогда-то его и подобрали, покалеченного, на берегу и продали в рабство.

– Почему же капитан не становится на якорь? – гадал я вслух.