Лабиринт Просперо

Несколько дней назад он получил из Петербурга приглашение на роль в Александринском императорском театре – мечта любого провинциального актера. Меркумова приглашали на главную роль в постановке пьесы Островского. Нужен был им настоящий волжский типаж. Такой шанс актеру выпадает раз в жизни. Меркумов бросил все и приехал в столицу. Так он был рад, что мечта его осуществится, что прямо с поезда, не заезжая в гостиницу, которую для него сняли, явился в театр. И тут открывается, что про него никто и слыхом не слыхивал. Роль ему никто давать не собирается, а предложили убираться подобру-поздорову, пока городового не вызвали. Удар был чудовищный. В Саратове Меркумов бросил главную роль. Вернуться ему назад невозможно: из губернского тетра его в шею погонят. И в столице, оказывается, никто не ждет. Главное, не понять: кто такой розыгрыш устроил? Для чего? Зачем?

Делать нечего, Меркумов никого в Петербурге не знает, денег почти нет, остается одно – поехать в гостиницу. К удивлению, на его фамилию заказан номер, что уже было недурно. Меркумов заходит в номер и обнаруживает на столе конверт. А в нем пространное письмо, в котором ему приносят извинения за ошибку и в качестве компенсации предлагают ангажемент: выступление в санатории «Курорт» на все Святки. Гонорар находится тут же. Он так велик, что Меркумов безбедно может прожить на него год. Только требуется выехать немедленно…

– Не покажете письмо? – спросил Ванзаров.

Меркумов признался, что забыл в гостинице. Да и какой в нем прок, главное, гонорар в кармане.

– Кто же с вами так жестоко пошутил?

– Ума не приложу, – ответил Меркумов. – Шутка дороговато выходит. Одни билеты до Петербурга мне стоили…

– А с чем выступать будете?

– Драматические сценки из классики…

– Это чудесно, – сказал Ванзаров. – Если будут трудности – не стесняйтесь, обращайтесь по-простому, по-соседски.

Меркумов принялся благодарить так горячо, что Ванзарову пришлось спасаться в своем номере.

Комната была чистой и уютной. В платяном шкафу обнаружился запас свежих сорочек. И без примерки Ванзаров был уверен, что размер ему подойдет. Ничего особенного в антураже не было: тихое место для приморского отдыха людей с расстроенными нервами. Если не считать конверта на чайном столике. Ванзаров откинулся на спинку стула и неторопливо вскрыл корреспонденцию. Внутри ожидаемо было письмо на плотной бумаге:

«Господин Ванзаров! Благодарю, что приняли предложение. Надеюсь, Ваш аналитический ум уже открыл, почему я вынужден пока оставаться в тени. Прошу Вас утроить бдительность. Не думайте, что мой враг затаился. Он так близко, что может нанести удар в любую минуту. Защитите мою жизнь. Будьте готовы к событиям, которые произойдут в самое ближайшее время. Потребуется весь Ваш гений, чтобы помешать убийце. Будьте всегда рядом».

Можно было не сличать почерк, чтобы убедиться: каллиграфия была прежней. Ванзаров развернул плоскость письма к свету люстры и внимательно рассмотрел чернила. Без криминалиста он не рискнул бы сказать, что высохли они давно. Предположение было важным, но довольно шатким. Использовать его для логических построений было нельзя.

Прекрасно, что клиент такого высокого мнения о его способностях. Прекрасно, что не изменяет способ общения. Печалит только неясность самой фигуры, которая прячется в тени. Пора бы вывести ее на свет, как бы опасно это ни оказалось. А опасность всегда действовала бодряще, как ведро ледяной воды по утрам. При этом разгуливался аппетит. Он вспомнил, что остался без завтрака. И вообще ничего не ел со вчерашнего вечера. Что для солидного частного сыщика неприлично.

Ванзаров вышел, как раз когда из своего номера появился полный иностранец. Тот сделал все возможное, чтобы избежать встречи. Но удача играла против него. Господин с тонкими усиками изобразил кислую улыбку и намеревался прошмыгнуть к лестнице. Но Ванзаров как бы случайно перекрыл дорогу. Изобразив настоящее русское радушие, он поклонился в пол, назвал себя многословно и не отказал в удовольствии троекратно облобызать надутого бельгийца. Несчастный держал себя в руках, но слюни на выбритых щечках торопливо затер надушенным платочком.

– Какими судьбами в России, господин Пуйро? – спросил Ванзаров с отменно ужасным акцентом.

– Прибыл на каникулы, – сдержанно ответил тот.

– О, чудесно! Погодка как раз отменная!

– Да-да, я рад…

– Хотите, покажу вам настоящие русские развлечения: купание в ледяной проруби и штурм снежной бабы?

– Благодарю вас, не стоит…

– Ну, как хотите! Ой, что это? – Ванзаров картинно испугался так, что бельгиец не мог не встревожиться в ответ. – Да у вас ботинки на тонкой подошве! Заболеете – умрете, не иначе. Решено, прикажу выдать вам настоящие русские валенки…

– Благодарю вас, не нужно. Позвольте… – Пуйро старался протиснуться, но сделать это было непросто: Ванзаров стоял колоссом.

– Нет, нет: валенки, и только! – продолжал он. – А что вы тут делаете, в санатории? Заболели?

– Просто отдыхаю, дышу полезным морским воздухом.

– О, воздух – это полезно! А хотите водки? Для начала – графинчик? На двоих – пойдет за милую душу! Я распоряжусь.

– Нет! – вскрикнул Пуйро. – Позвольте пройти, мне пора обедать.

– Так и я с вами! – обрадовался Ванзаров и почти обнял его за плечи. Но Пуйро вывернулся.

– Это невозможно… У меня еще встреча, мне пора… – И он резво проскочил к лестнице.

Ловить его Ванзаров не стал. Он узнал все, что хотел. Когда офицер, привыкший носить форму, сталкивается с хамом, то невольно занимает оборонительную позу, к которой привык за долгие годы муштры. Особенно в гражданском костюме. Военный выпрямляет спину, левая рука держит невидимую шашку, правая – на месте, привычном для кобуры. Полицейский держится за свисток на груди, при этом правую руку заводит за спину, чтобы была свободна в случае нападения.

Ванзаров был уверен, что господин этот служит в полиции. И хоть про бельгийскую полицию не имел достоверных сведений, а всезнающего Лебедева под рукой не нашлось, логика подсказывала, что он далеко не глуп, несмотря на комичный вид и героическое имя. Жаль, что не станет откровенничать с русским хамом, для чего оказался в заснеженном Сестрорецке. Что для психологики загадкой не являлось.

14

Обед был накрыт в столовой [7]. Высокие потолки не давали хорошо прогреть помещение. Что только подчеркивало его спартанский вид. Столы, покрытые самыми простыми скатертями, венские стулья без всяких изысков, скромные шторы на окнах и вездесущие пальмы. На большее акционеры санатория не разорились. Справедливо полагая, что лечению нервов обед в ресторанном комфорте только навредит. Больной, вероятно, должен стремительно проглотить пищу и отправиться закусывать ее свежим воздухом, морскими купаниями и прочими лечебными процедурами. Зимой добавлялся мороз и снег.

Гости заняли почти все столы. Семейство Верониных обедало вместе, хоть Марго сидела на дальнем от всех конце стола. Навлоцкий расположился спиной к ним, разделив трапезу с нотариусом, которого безуспешно пытался веселить. Супруги Стрепетовы ворковали в уголке. Месье бельгиец сумел остаться в гордом одиночестве. Жандарм кушал напротив актера, который делал робкие попытки завязать разговор, всякий раз напрасные. Не явились американец с камердинером.

Доктор Могилевский пожелал гостям приятного аппетита и устроился за узеньким столом у самых дверей. Ванзаров занял место у стены. Обед трудно было назвать роскошным. Холодные закуски были более чем скромными, четыре-пять видов, не больше. На первое подали кислые щи с пирожками. На горячее ожидалось что-то «изумительно тушеное», как обещал доктор. Про вино не могло быть и речи. Предлагалось угощаться клюквенным морсом в больших графинах. Тишину нарушал редкий звон ложек.

Суп был съеден. Гости не оживились. Все ждали вторую перемену блюд. Здоровому организму не хватает жиденького бульона с перьями капусты. Нужно нечто большее. Особенно после случившихся волнений. Возможно, Ванзаров судил по себе.

Двери столовой, закрытые из-за холода, медленно распахнулись. Камердинер Лотошкин почтительно отступил. Внимание всех было приковано к тому, что же такое должно явиться в открытом проеме. Настала торжественная тишина. Американский подданный, без песцовой шубы, в идеально сидящем смокинге, вышел на середину. Настала полная тишина. Даже Веронин приглушил свой кашель.

– Господа! – трагически и громогласно заявил мистер Маверик. – Вы получили мои приглашения на турнир, и я благодарен, что вы их приняли…

От напряжения Навлоцкий выронил ложку. Его смерили презрительным взглядом.

Нельзя сказать, что Ванзаров сильно удивился чистому великорусскому наречию, каким изъяснялся американец. Америка – страна эмигрантов, кто только не уезжал туда в поисках своей мечты. Некоторые возвращались. Скорее восхищала красота этого голоса, чистого и мощного баритона, как и удивительно четкое произношение каждого слова, буквально каждой буквы. Речь господина выдавала блестящее воспитание, которое навсегда осталось в прошлом, XIX веке. Cохранить подобную экзотику эмигрантам удается редко.

– Итак, я хочу спросить вас, готовы ли вы к турниру?

Веронин смог лишь хрипло пробурчать согласие.

– Благодарю вас, господа. Мой второй вопрос: вы изволите получить от меня вызов и принять его, в чем бы он ни заключался?

– Изволю, – брякнул Навлоцкий и прикусил губу. На него обратили внимания меньше, чем на писк комара.

– Господин Веронин, мой вопрос обращен к вам, разумеется.

– Да… – выдавил отец семейства, у которого, в самом деле, перехватило горло.

Ванзаров поглядывал за Марго. Глаза девушки были расширены, казалось, она не дышит, так целиком, без остатка, было поглощено ее внимание происходящим и фигурой американца. Не менее любопытно было поведение Францевича. Когда американец произнес: «вызов», он чуть привскочил, опомнился и сел на место. И теперь сжимал черенок ложки. Зато месье бельгиец получал истинное наслаждение от происходящего. Глазки его быстро бегали, изучая, кто и как себя повел. При этом сам старался быть тихим и незаметным.

– Вызов мой оглашаю немедленно! – произнес мистер и взял паузу, чтобы напряжение усилилось. – И вот в чем он состоит. Я вызываю вас, господин Веронин, и вас, Навлоцкий. Игра – на троих. Игра простейшая – макао. Минимальная ставка – десять тысяч рублей. Каждая следующая повышается не менее чем в два раза. Игра идет до полного разорения одного из игроков. За отказ от игры платится штраф, равный минимальной ставке. Это мои правила. Господа, по законам благородства, предоставляю вам шанс отказаться…

Навлоцкий уже раскрыл рот, но Веронин заставил его молчать. Для этого хватило одного недоброго взгляда.

– Принимаем… – тихо проговорил он.

– Благодарю, господа, вы оказали мне честь. – Американец обернулся к доктору Могилевскому, забывшему про стылый суп: – Господин распорядитель, прошу вас подготовить стол и все необходимое для игры через два часа…

Мистер Маверик просто направился к выходу. Веронин поднялся из-за стола.

– Господин… – выкрикнул хрипло.

Маверик оглянулся.

– Мы хотим знать… С кем… на самом деле будем играть… – Слова давались Веронину с большим трудом, кашель душил его.

– Вы непременно это узнаете, – последовал ответ. С чем достойный господин и удалился.

Первым очнулся Могилевский.

– Но, позвольте… – растерянно обратился он ко всем сразу. – Где же я возьму все необходимое? У нас санаторий, а не казино…

– Не беспокойтесь об этом… – проговорил Веронин. – Я вам помогу.

– Как я вам благодарен! Орест Семенович, давайте пройдем курс ингаляции!

– Обязательно пройдем. После игры.

Веронин вышел из-за стола, оставив своих женщин в глубоком волнении. Только у Марго радостно блестели глаза.

Ванзаров догнал его в длинном холле между столовой и бильярдной.

– Могу я чем-нибудь вам помочь?

Удержав кашель, Веронин скроил презрительную мину.

– Чем вы мне можете помочь?

– Все, что в моих силах.

– Благодарю за предложение. Вас я не знаю, и помощи мне не требуется. Я сам справляюсь со своими неприятностями. – Он поклонился и пошел к выходу на улицу. Навлоцкий уже спешил за ним.

Что оставалось делать?

Самое разумное – доесть обед. Как бы жалок он ни был. Как видно, силы частному сыщику еще понадобятся. Тем более Ванзарова подмывало посмотреть, что делает прекрасная Марго. Например: не пропал ли у нее аппетит?

15

Разыскной рапорт № 3

Ваше превосходительство!

За истекшие часы ситуация резко изменилась. Я пришел к твердому мнению, что для Джокера готовится хитро задуманная западня. Руководствуясь косвенными сведениями, могу непременно свидетельствовать, что в этой афере участвуют как минимум несколько лиц. А именно: бельгийский подданный Пьюро, некто Навлоцкий и, разумеется, господин Веронин. Главным в этом трио, несомненно, является бельгиец, если он бельгиец.

Мне удалось установить, что этот господин на самом деле крупнейший аферист мирового масштаба, который просто так не приедет в Россию. Располагаю совершенно точными сведениями, что Пьюро (или, возможно, Пьеро, хотя склоняюсь к мысли, что это кличка – от имени Пьетро), разузнав о тайне Джокера, попытался организовать на него покушение. Но покушение сорвалось. После чего Джокер был вынужден бежать в Россию, где надеялся скрыться бесследно. По Пьюро и здесь его выследил. И явился сам, хотя и в сильно измененном обличье. Но глаз Джокера распознал обман. Он понял, что имеет дело со старым врагом. Только теперь у него отрезан путь к отступлению.

Дело в том, что подручные Пьюро – некто Навлоцкий и господин Веронин – на самом деле являются не теми, за кого себя выдают. В данный момент не имею доступа к картотеке преступников империи, но могу дать слово, что видел их лица в ящике «Мошенники». Теперь понятно, почему Пьюро нанял таких подручных. Полагаю, что и семья Веронина ненастоящая, особенно его красавица дочь.

Все эти сведения были получены мною путем агентурной работы и обошлись в двести рублей, которые я заплатил камердинеру Лотошкину. Этот ловкий малый, оказывается, в услужении у Джокера с самой Америки, где шлялся без работы и чудом устроился на такое теплое место. Он никогда не против заработать лишнюю копейку. Обещает при первой возможности допустить меня к чемоданам Джокера, чтобы я смог выполнить порученное дело.

Однако в данный момент вынужден думать, как спасти Джокера от неминуемой гибели. Можно быть уверенным, что Пьюро попытается обложить его со всех сторон и напасть неожиданно. Здесь уже Джокеру несдобровать и деваться некуда, кругом снег, он сам загнал себя в угол. Если разыскиваемая вещь попадет в руки Пьюро, моих сил не хватит, чтобы ему противостоять. Следовательно, надо действовать, как мы привыкли у себя в жандармском корпусе. А именно: бить на опережение.

Немного поразмыслив, что делать, я пригласил Лотошкина для секретного разговора и объяснил, какая опасность угрожает его хозяину. Со смертью Джокера он останется без работы. А в России с американским паспортом и без связей он не устроится нынче даже приказчиком. Эта новость сильно взволновала моего приятеля. Он стал просить моего совета. И, разумеется, я подсказал ему, что надо делать. Используя мастерство Джокера, надо нанести удар первым и в самое слабое место. Этим местом у Пьюро, несомненно, является Навлоцкий и Веронин. Я был столь убедителен, что Лотошкин обещал приложить все усилия, чтобы достучаться до хозяина.

И мои усилия достигли цели. В обед, который, надо сказать, был омерзительным, в зал явился Джокер и при всех вызвал Навлоцкого и Веронина на дуэль, фигурально выражаясь. Пьюро был настолько сражен мастерским ударом, что сидел тише воды ниже травы. Турнир назначен на ближайший вечер. Как видно, мои мысли Лотошкин донес отменно. Джокер выставил такие условия, что, имей я волшебный дар к картам, ни за что бы не сел с ним за стол. Тут дело пойдет, что называется, о жизни и смерти.

Этот опасный ход имеет следующие выгоды. Пьеро и компания теперь связаны по рукам и ногам: они ничего не могут сделать с Джокером, иначе подозрение сразу падет на них. Тогда им придется иметь дело со столичной полицией, что в их планы, разумеется, не входит. С другой стороны, вызов поставил их на край бездны: если Джокеру удастся выиграть, в чем я ни секунды не сомневаюсь, они будут разорены. То есть разорен будет кошелек Пьюро – этот Веронин. И опять-таки они ничего не смогли предпринять, чтобы вернуть деньги. Покушение на Джокера будет раскрыто в считаные минуты, и вся эта шайка угодит за решетку, о чем я непременно постараюсь.

Таким образом, стратегическая инициатива, как это называют штабные офицеры, полностью перешла ко мне. Наконец я могу не сомневаться в успехе.

Между тем, пока будет идти битва не на жизнь, а на смерть, я воспользуюсь всеобщим интересом и смогу беспрепятственно пройтись по чемоданам Джокера. Лотошкин обещал мне это устроить. Правда, заломил цену в триста рублей. Аппетиты проходимца растут по часам. Но ради дела я готов пойти на любые жертвы, которые, надеюсь, будут мне компенсированы.

Время, оставшееся до турнира, намереваюсь посвятить изучению местности, на случай возможного бегства Пьюро и компании. Несмотря на железную силу моего хода, остается непредвиденный случай, который может поставить все с ног на голову. Чего я по собственному опыту опасаюсь и сделаю все возможное, чтобы его предотвратить.

Ротмистр Францевич, (ж. к.) в отставке

16

Огонек папиросы горел глазом дракона. Ванзаров пошел на него, как на маяк. Францевич растоптал снег вокруг и резко повернулся. Чутье у него было звериное, а движения отработаны до автоматизма: рука юркнула к потайной кобуре. Так же быстро он дал отбой, когда разглядел знакомый силуэт. Отлично натасканный цепной пес.

Ванзаров остановился в двух шагах, чтобы иметь запас дистанции. Борьба в темноте имеет одну особенность: победит не тот, кто первым бросится, а кто первый заметит опасное движение. Вежливость и рукопожатия между ними были излишни. Каждый отлично представлял, с кем имеет дело. А потому держался на изготовку.

– Какими судьбами, ротмистр, занесло вас в этот райский уголок, занесенный снегом, – спросил Ванзаров, все-таки кивнув в знак приветствия.

Францевич выпустил столб дыма, еле угадываемый в темноте.

– Отдыхаю, – ответил он.

– Отдых требует револьвера в потайной кобуре?

– У нас, Ванзаров, много врагов. Только для ваших мазуриков – это святое, особенно с вашей репутацией, а мои революционеры так и норовят свести счеты. Приходится быть наготове.

– Последний революционер вывелся в Сестрорецке года четыре назад, а новые и не думают появляться. Слишком на виду, как полагаю.

– Вам виднее…

– Павел Федорович, не в моих правилах говорить напрямик… – начал Ванзаров.

– Да уж, это известно… – Францевич бросил папиросу в снег. – Методики ваши знаменитые, парапсихо-логия, кажется? Наслышаны…

Ванзаров готов был сжечь кислотой кое-кому болтливый язык. Но поделать уже ничего нельзя: сплетня поползла. Теперь пойдут смешки и насмешечки от бывших коллег. Хоть из столицы уезжай. Не любят чиновники умников, что поделать. Остается делать хорошую мину в отвратительно игре.

– Психологика… Только это не мое изобретение.

– Неужели? А мне говорили…