— Вполне, лучезарный Меркурий.

— Кстати: титул императора — Навеки Ослепляющий и Отбрасывающий тень на Солнце. Что касается меня, то я, как и вы, Посол, удостоен Приятной Лучезарности. Со временем буду пожалован Прекрасной Лучезарностью. Дальше идут Изумительная, затем Небывалая, а там уже начинается ранг Ослепительных. Это так, для общего развития и первого доклада на Терру. Спрашивайте еще.

— Когда начнут решаться практические стороны нашей работы?

— Вероятнее всего, приступим завтра.

— Что значит «экха» в переводе на терранский?

— Как, как вы сказали?

— Экха.

— Впервые слышу это слово. Может быть, архаизм? Поинтересуюсь.

— Но мы видели по пути сюда, на улице…

— На улице по пути сюда вы не видели ничего такого, о чем стоило бы спрашивать кого бы то ни было. Даже меня. Но нам пора. Помните: только спиной вперед. И вопросы — о здоровье, и ни о чем больше.

* * *

От приема осталось странное впечатление смеси архаики и современности (если судить по земным стандартам), причем архаика была в речах и манерах, — и в том, и в другом угадывались застывшие, столетиями обкатанные приемы и обороты, — а обстановка и туалеты выглядели в общем на нынешнем уровне. Галактическая торговля, начавшись, по человеческим меркам, достаточно давно, успела в немалой степени уравнять вкусы и моды, и вряд ли стоило удивляться тому, что (применительно к особенностям анатомии и физиологии обитателей) одни и те же цвета и модели встречались в противоположных витках громадного звездного материка. Здесь, на Синере, моды были, правда, несколько упрощены — может быть, в соответствии с национальными традициями или требованиями веры (ибо ни одна вера не обходится без требований и ограничений, без жертв, служащих для доказательства приверженности ей — хотя и известно, что как раз вера не требует доказательств; но, кстати, и логики тоже). Встретили представителей Терранской Федерации в общем доброжелательно, император — усталый пожилой синерианин с узловатыми пальцами и обвислыми усами (лишь голова и пальцы виднелись из бесчисленных складок сверкающего радужными камнями балахона) — задал целых три вопроса, что служило, как сразу же объяснил явно обрадованный Меркурий, выражением крайнего благоволения. Вопросы касались того, благополучно ли протекало путешествие («Ничто не смогло бы задержать нас на пути к прекрасному миру Навеки Ослепляющего», — ответил Изнов), понравилась ли прибывшим столица («Она великолепна и неповторима, ничего подобного не существует в Галактике!») и в заключение — тверды ли гости в вопросах веры («Жизни без веры мы не мыслим!» — ответил Изнов, глядя в потолок и благословляя терранский язык, в котором множество смысловых оттенков объединялось одним словом, так что можно было обойтись без явной лжи). Император соблаговолил одобрительно кивнуть. Принял верительные грамоты (не лично, разумеется, а через какого-то сановника), в качестве напутствия пожелал послу ежедневно посвящать не менее двух часов изучению Кодекса, и наконец (традиция!) произнес формулу помилования, освобождения, пожалования и приближения. После этого у терран возникло ощущение успешно сданного экзамена и молчаливого принятия окружающими в сообщество, именовавшееся известным и на Земле словом «Двор». Изнов хотел было сразу же завести хотя бы первоначальные связи с дипломатами других галактических держав, однако, их на приеме не оказалось, в обширном зале виднелись одни лишь синерианские лица. «Такова процедура», ответил Меркурий на недоуменный вопрос Изнова. «Тоже традиция?» «Не совсем. Скажем так: обстоятельства».

Далее Меркурий объяснил, что первым покинет прием, разумеется, Навеки Ослепляющий, затем приглашенные будут разъезжаться в соответствии с рангом, и черед Приятных Лучезарностей наступит часа через два, потому что между убытием разных рангов должно проходить приличное время — чтобы разъезд не походил на исход плебеев с трибун ристалища для игры в мяч.

— Может быть, поговорим в таком случае о делах? — предложил Федоров, не любивший терять время.

— Ну, что вы, коллега. Здесь о делах не говорят, это было бы дурным тоном: мы не купцы в конце концов. Прием у Навеки Ослепляющего — великий праздник для каждого приглашенного, и впечатление о нем должно сохраниться незамутненным до конца дней. Сейчас — только общие темы, милые шутки…

— Общих воспоминаний у нас, к сожалению, пока еще нет.

— Вы уверены? Но ведь есть ваша прекрасная Земля. Мы все там бывали, может быть даже одновременно, а что не сталкивались лицом к лицу — не беда. Будем вспоминать о Земле. О, вы еще не понимаете, как вам повезло. Не представляете, как мне порой бывало тяжко от того, что не с кем было поговорить о родной Синере — там, у вас. А ведь на Терре было куда больше возможностей развлечься, куда-нибудь съездить или просто сходить…

— Разве здесь это невозможно?

— С передвижениями у нас не так просто. Тоже… традиция, если угодно.

— Ну что ж, давайте говорить о нашем мире. Вы упомянули, что занимались там…

— Прежде всего — вопросами культуры. Истории, искусства, литературы. Я ведь по профессии — искусствовед.

— Никогда бы не подумал!

— И тем не менее, первое представление об истории вашей планеты Синера получила именно благодаря мне.

— Вы пользовались нашей исторической литературой?

— Главным образом, не ею. Опыт научил меня не очень верить профессиональным историкам. Даже наш собственный опыт. История меняется с изменением современности. В ней нет эталонных, не подвергающихся сомнению трудов, ибо даже Кодекс в этой части… Однако, такие краеугольные камни есть в литературе. Она фиксирует, а порой и истолковывает события надежней. Так что в моих изысканиях на Земле я прибегнул к анализу литературы. И установил многое.

— Например?

— Я понял, что ваша литература делится на две очень неравноценных части. Подтверждения этого я находил в книгохранилищах всех ваших континентов, анализируя источники не только на терране, но и на древних иностранных языках: их я даже предпочитаю современным.

— Две части? Поэзия и проза?

— О, нет. Поэзию мы на Синере, строго говоря, не относим к литературе, она считается у нас видом декоративного искусства. Не забудьте — у нас разные мировоззрения. Стихи — это для низов, достойные люди их не читают. Две части литературы, по моим исследованиям, таковы: одна — это литература реалистическая, основанная на установленных фактах, повествующая о событиях, несомненно происходивших. Ею я пользовался, создавая очерки по истории Терранской Федерации. Другая же часть литературы основана на вымысле. Это так называемые бродячие сюжеты, всплывающие раньше и позже, тут и там, но претерпевающие, в зависимости от времени и места, различные изменения, порой весьма существенные и противоречивые. Я ведь прав?

— Во всяком случае, это чрезвычайно интересно. Не могли бы вы назвать примеры той и другой?

— Разумеется! Например, я твердо установил, что в истории вашей планеты был период, когда она, помимо обычных людей, была заселена значительно более крупной расой великанов. Период продолжался достаточно долго. О нем свидетельствуют такие источники, как Омир, Зуиф, Рабелаиз…

— Гомер, Свифт, Рабле…

— Ну, у вас множество диалектов. Но это не важно. Существенно то, что эти тексты я обнаружил на всех материках, на всех доступных мне языках — и повсюду они были практически идентичны. Может ли существовать лучшее доказательство их соответствия действительности? Ни малейшего противоречия. Разве я не прав?

— О, безусловно!

— Полифем, Гаргантюа, Пантагрюэль… Бробдингнег, Фонария, Франция… Встречались упоминания и о других великанах — Аристотий, Эйнстайн — я правильно произношу?

— Мы понимаем вас.

— Но с ними я не успел выяснить всего до конца, меня отозвали. Однако, есть основания думать, что они — лишь фольклор.

— А другая часть, Меркурий?

— Бродячие сюжеты? Ну, с ними все ясно. Вот прекрасный пример: история бедного государя, которому взбунтовавшиеся подданные ни более ни менее как отрубили голову. Этот сюжет встречается во всех литературах. Но трактуется он совершенно по-разному. У одних авторов — как преступление, у других — как справедливое дело. И сама личность главного героя: то он благородный государь, то просто негодяй. Ясно, что и то, и другое — вольные обработки бродячего сюжета, на самом же деле ни короля этого, ни события никогда не существовало и не происходило. Даже имена варьируют. И таких примеров множество. Интересно, что эта литература тоже, вероятно, в какой-то мере навеяна действительностью, но искаженной в характерной для мифологии манере. Так, и в ней отражено бытие великанов. Любопытный персонаж такого рода — великан Петр, тоже, разумеется, король, легенда даже именует его императором. Так вот, в литературе на одном, понимаете — на одном и том же языке этот великан Петр изображается то мудрецом, то сумасбродом, то палачом, то благодетелем своих подданных… Разве не ясно, что существуй он когда-либо в действительности, не могло бы быть и речи о подобном расхождении во мнениях?

— Вы бесконечно убедительны, дорогой Меркурий. Должен признать, ваши исследования заставят нас во многом пересмотреть наши взгляды на историю Земли. Надеюсь, на Синере ваши труды обрели должное признание?

— По ним читают курсы даже и в Императорской Академии.

— Прекрасно. Однако время воспоминаний, кажется, истекло. Приятные Лучезарности, если не ошибаюсь, начинают исчезать.

— Вы правы.

— Следовательно, мы с коллегой можем ехать?

— Конечно. Вместе со мной и должным эскортом.

— Опять традиции?

— Вообще, пока вы на Синере, советую вам забыть о самостоятельных передвижениях. У нас так не принято. Это неприлично. Вы же не какие-то отбросы общества, всеми отвергнутые, никем не призреваемые!

— Неприлично? А может быть, небезопасно?

Это, конечно, не выдержал Федоров. Меркурий взглянул на него спокойно.

— Искусство дипломата, и не только дипломата, — сказал он, — заключается в том, чтобы получать нужные ответы, не задавая прямых вопросов, и нужные уступки — не выдвигая прямых требований. Мне ли учить вас, коллега? Но мы можем идти: мне подают сигнал, что наш экипаж у подъезда. Нет-нет, не телега. Не забудьте только поклониться трону и простереть руки. Вот, теперь все в порядке.

* * *

Хотя проехать предстояло не так уж много, и все по городскому центру, охрана посольского экипажа оказалась многочисленной. Выглядела она, впрочем, не очень серьезно: длинные, с широкими наконечниками копья придавали солдатам несколько опереточный вид, хотя остальное у них было вполне современным: ни перьев, ни панцирей — обычные комбинезоны. Воинство это образовало живой коридор, по которому послы в сопровождении Меркурия проследовали от парадного подъезда до дворцового лимузина, на сей раз предоставленного в их распоряжение. Солдаты стояли, обратившись лицом кнаружи, выставив копья, словно бы предполагалось сдержать напор толпы, которой, однако, и в помине не было. Тоже, наверное, традиция, — подумал Изнов, устраиваясь поудобнее на мягком сиденьи, как бы проваливаясь в него. Федоров оказался у противоположной дверцы, Меркурий — в середине, противоположные кресла остались пустыми, от водителя салон отделяла глухая перегородка. Когда трогались, посол заметил, как солдаты, сломав строй, кинулись к двум открытым машинам, погрузились, прыгая через низкие борта; одна машина тронулась первой, шурша двигателем, вторая пропустила лимузин и замкнула колонну.

Меркурий, кажется, остался очень доволен тем, что и до самого конца обошлось без всяких случайностей. Видимо, прием у императора был процедурой, не совсем безопасной для участников — для своих во всяком случае, мысленно оговорил Изнов, хотя утренние события несколько поколебали его уверенность в действенности здесь, на Синере, и дипломатического иммунитета. Так или иначе, испытание они прошли, и сейчас синерианин откинулся на сиденьи, медленно и глубоко дыша и улыбаясь по-своему — треугольным концом губы. Да и терранские дипломаты чувствовали себя после всех треволнений как бы чуть легкомысленно; нуждались в какой-то разрядке, что ли?

— А что, у вас на приемах угощения не полагается? — Первым заговорил на актуальную тему Федоров. — Посидеть бы сейчас на банкете…

— Банкет? — Меркурий усмехнулся. — Мы — народ в смысле пропитания небогатый, и оттого бережливый и расчетливый. Лишнего не съедим и ничего не выбросим. У нас нет такой традиции — банкетной. Испокон веков каждый ест свое.

— Что же вы? — упрекнул советник то ли в шутку, то ли всерьез. — Империя, а питание ограничено. Не звучит…

Изнов хотел было укоризненно взглянуть на коллегу, но лень было отрываться от мягкой спинки, чтобы увидеть Федорова. Так что посол промолчал, а синерианин после паузы ответил без обиды в голосе:

— Империя, если угодно, это тоже традиция. Мы были империей, когда владели и правили еще дюжиной планет. Как-нибудь в свободный час я вам перечислю их и охарактеризую. Формально они и сейчас составляют единство, на самом же деле давно ушли каждая своим путем, завязали новые связи: Галактика велика. Они давно не платят дани, и нам приходится все покупать. А мы небогаты. Технологический разрыв между нами сокращается с каждым днем, с новыми рынками туго, мы все чаще проигрываем в конкуренции. Сами же себя прокармливаем в обрез. Так что нам не до банкетов.

Он покосился на посла.

— Вас беспокоит моя откровенность? Но не волнуйтесь: сказанное мною ни для кого не является тайной, потому что обсуждается давно и повсеместно. Я вовсе не хочу поставить вас в неловкое положение.

— Я понимаю, — проговорил Изнов негромко.

— Но при всей бедности корочку во дворце нашли бы — занюхать. — Федоров не желал, как видно, отступать от избранной темы, и посол вдруг понял, что это не случайно, что советник строит на этом какой-то свой расчет. — Огурчик там или салатный листик пожевать…

Меркурий засмеялся — сухо, отрывисто.

— Что именно занюхивать? Мы, синериане — непьющая нация. Не употребляем алкоголя. Не знаем его! — Он говорил громко, отчетливо, даже сердито — то ли на гостей обидясь, не знающих столь простых истин, то ли на Синеру, у которой не было спиртного. Изнову почудилось даже, что у Меркурия было к этой теме свое личное отношение, она не была для него отвлеченной. Федоров, вероятно, понял это еще раньше.

— Ничего себе империя! — поддразнил он еще. — Значит, у вас и захочешь горло промочить — не найдешь?

— Нет, не найдешь, — сказал Меркурий уже спокойно. — А если бы у кого-нибудь нашли, ему пришлось бы очень и очень не сладко.

— Неужели казнили бы?

— Смертной казни у нас давно нет. Однако… я не назвал бы наши законы чрезмерно снисходительными. — На сей раз в словах синерианина ясно ощущалась усмешка. — Сильная нация нуждается в строгих законах. Милосердие есть заблуждение слабых.

— Кто же это так решил? — полюбопытствовал Изнов.

— Так учит Кодекс.

— Снова Кодекс… Что же он, в конце концов, такое?

— Это вам надо знать обязательно. И не только потому, что так рекомендовал император. Но сейчас я ничего объяснять не стану: тема требует серьезного подхода.

— И все же, — презрев вежливость, не отставал Федоров, — сухой закон — это тоже экономика? Или традиция? Религия?

— Сухой закон, — ответил Меркурий серьезно, словно не замечая некоторой игривости в словах Федорова, — одно из основных условий нашего существования. Синериане в этом смысле чрезвычайно уязвимы. Таков наш химизм. Мы слишком быстро деградировали бы. Подобная опасность реально возникала несколько веков тому назад. С нею удалось справиться путем применения строгих и сложных мер. Даже кровь лилась. Мы справились. Могу без преувеличения сказать, что спасла нас вера. Кодекс. Однако, многое мы все же потеряли.

— Уж не тогда ли начала распадаться империя?

— Империя — это экономика, — ответил Меркурий, — это другой спектр проблем. Но, конечно, сыграло роль и увлечение алкоголем.

— Ну ладно, — сказал Федоров. — Это все в планетарном масштабе. Ну, а сами-то вы, достойный Меркурий? Вы прожили тридцать лет на планете, где борьбе с алкоголем всегда недоставало последовательности. Как угодно — не поверю, чтобы за все эти годы вы так и не нарушили сухой закон — хоть однажды.

— Да, конечно, — согласился Меркурий после паузы. — Я старался быть, как все у вас там. Следовательно, не мог избежать… Но наша вера в определенных случаях делает некоторые послабления, а мне всегда требовалась какая-то информация, и я очень быстро понял, что участие бутылок в разговоре намного облегчает мою задачу: они брали на себя большую половину моей работы.

— Значит, выпивали — и остались живы?

— Индивидуально я переношу алкоголь, надо полагать, лучше моих соотечественников. Хотя — откуда мне знать, как переносили бы они? Кроме того, я остерегался. Пил, как говорят на Терре, с умом. Знал свою норму — так, кажется?

— Прекрасное качество, Меркурий. Ну так вот. Вежливость — явление обоюдное. Мы уважаем и будем соблюдать ваши установления и традиции. Но свои обычаи есть и у нас. И один из них: после такого события, как сегодняшнее, просто необходимо посидеть и выпить.

— Разве вы не поняли? Нечего!

— А это уж наша печаль. Багаж доставили еще на рассвете, и в багаже этом есть объемистый ящик с нашими представительскими запасами.

— Традиции священны. И я ни в коей мере не собираюсь мешать вам.

— Но они требуют и вашего участия, друг мой. Мы ведь повинны в успехе сегодняшнего предприятия даже в меньшей степени, чем вы.

— Тут ваши традиции вступают в противоречие с нашими. Это весьма сложно.

— Но вы хотя бы подниметесь к нам?

— Без сомнения. Я более чем уверен, что старый шаркун ничего не показал вам и еще менее — объяснил. Я прав?

— Вы очень близки к истине.

— А ведь вас поместили не где-нибудь. В недавнем прошлом дом этот служил резиденцией одной из Небывалых Лучезарностей.

— Надеюсь, он оставил свое жилье не по нашей вине, — встревожился Изнов.

— Вина была целиком его, — усмехнулся Меркурий. — И ему пришлось откровенно и полностью признать это.

— Итак, вы зайдете, — поспешил Федоров закрепить полученное согласие. — А там и решим.

— Вот мы и прибыли, — сказал Меркурий. — Гораздо быстрее, чем утром, не так ли?

Солдаты успели уже соскочить с машин и вновь образовали ощетинившийся пиками коридор от лимузина до подъезда, где уже появился человекоподобный робот в лампасах. Все трое вступили в этот коридор. И вдруг шедший первым Изнов замер.

Протяжный, чистый звук разнесся над тихой улицей — простенькая мелодия из трех-четырех нот. Но теперь люди знали, кому принадлежит этот голос.

— Вы слышите? — повернулся Изнов к Меркурию.

— Не задерживайтесь, прошу вас, — произнес в ответ синерианин. — Свежо, и без привычки к нашему климату вы легко можете простудиться.

— Но вы слышали? Что это было, по-вашему?

— О чем вы? Я не слышал ничего, кроме ваших слов.