Миры Филипа Фармера. Том 07. Темный замысел

Владельцы питающего камня отступили шагов на пятьдесят и ждали. Затем ослепительное голубое пламя с ревом вырвалось из вершины камня, поднявшись футов на двадцать, или на шесть с небольшим метров. Одновременно каждый из таких же «грибов», обрамлявших берега «озера», выплюнул столб пламени, сопровождая это сильным грохотом.

Минутой позже несколько маленьких смуглых островитян взобрались на камень и принялись передавать Граали владельцам. Все уселись под бамбуковым навесом у костра, разожженного из выловленных в воде сучьев и бамбуковых стволов, и сняли крышки со своих сосудов. Внутри находились полочки, поддерживающие чашки и глубокие блюдца, наполненные алкоголем, пищей, гранулами растворимого кофе или чая, сигаретами и сигарами.

Грааль Бёртона содержал словенские и итальянские блюда. Впервые Бёртон воскрес в области, населенной преимущественно людьми, умершими в окрестностях Триеста, граали которых доставляли обычно еду, к которой они привыкли на Земле. Но, как правило, через каждые десять дней граали выдавали нечто совершенно иное. Иногда это были блюда английской кухни, французской, китайской, русской, персидской или еще сотни других национальных кухонь. Иногда они предлагали пищу, вкус которой был отвратителен, — мясо кенгуру, поджаренное сверху и снизу, но сырое внутри, или живых личинок крупных жуков. Бёртону дважды пришлось довольствоваться этой пищей австралийских аборигенов.

Сегодня алкогольный напиток был представлен пивом. Бёртон ненавидел пиво и обменял его на вино у Фрайгейта.

Граали туземцев содержали пищу, напомнившую Бёртону о мексиканских ресторанчиках. Однако и тортильи мирно уживались с олениной, а не с говядиной.

Пока они ели и болтали, Бёртон расспрашивал местных жителей. На основе их слов он сделал вывод, что это — индейцы доколумбовой эры, которые обитали в широкой долине где-то на юго-западе Северной Америки. Они принадлежали к двум разным племенам, говорящим на близких, но взаимно непонимаемых языках. Несмотря на это обстоятельство, обе группы мирно уживались и даже создали новую культуру, в которой сохранились лишь незначительные различия в племенных обычаях.

Он решил, что это были люди, которых современные ему индейцы пима называли хохокамами — древними. Их культура когда-то процветала в области, которую потом белые поселенцы назвали Солнечной долиной. Именно там возникло в свое время аризонское поселение Феникс, поселение, которое, как ему сказали, превратилось в конце XX века в город с миллионным населением.

Сами же островитяне называли себя ганопо. В свои земные времена они копали длинные ирригационные каналы с помощью кремневых и деревянных орудий и превратили пустыню в цветущий сад. А потом внезапно исчезли, оставив загадку «почему?» на долю американских археологов. По этому поводу были выдвинуты разные теории. Самая распространенная предполагала, что их всех поголовно уничтожили воинственные пришельцы с севера, хотя прямых доказательств эта теория не имела.

Надежды Бёртона, что он решит эту загадку, развеялись очень быстро. Эти индейцы жили и умерли на Земле задолго до того, как их племенная община перестала существовать.

Все сидели до поздней ночи, куря и попивая алкогольный напиток, сделанный из лишайника, который покрывал весь гранитный столб острова. Они рассказывали байки, главным образом скабрезные и абсурдные, катаясь по земле от хохота. Бёртон, когда пересказывал им арабские сказки, счел ненужным пользоваться незнакомыми им терминами или разъяснять их значение, если смысл можно было понять и без того. Но они с легкостью схватывали содержание сказок об Аладдине и его волшебной лампе или о том, как Абу Хасан пустил ветры.

Эту сказку обожали бедуины. Бёртону частенько приходилось посиживать у костра, в котором горел сухой верблюжий навоз, заставляя слушателей корчиться в конвульсиях от смеха, хотя все они слышали эту историю сотни и сотни раз.

Абу Хасан тоже был бедуином, но он бросил кочевую жизнь, чтобы стать купцом в йеменском городе Каукабане. Он разбогател, и, после того как его жена умерла, друзья уговорили его снова жениться. После недолгого сопротивления он сдался и сделал предложение очаровательной молодой женщине. Последовал праздничный ужин, состоявший из блюд, приготовленных из риса нескольких разных сортов, шербетов стольких же разновидностей, козленка, фаршированного орехами и миндалем, и верблюжонка, зажаренного целиком.

Наконец жениха позвали в комнату, где его ждала невеста, одетая в пышные и богатые одежды. Он медленно и с достоинством поднялся с дивана, но, увы… его живот был полон мяса и вина, и когда он направился в комнату к невесте, то… Слушайте и внимайте!.. Он пустил ветры, невероятно громкие и ужасные.

Услышав это, гости обменялись смущенными взглядами и громко заговорили, притворяясь, что не заметили этого осуждаемого обществом греха. Но Абу Хасан почувствовал себя униженным, а потому, сделав вид, что подчиняется зову природы, вышел в конюшню, оседлал коня и ускакал, бросив богатство, дом, друзей и невесту.

Затем он сел на корабль, идущий в Индию, где он стал капитаном королевской гвардии. После десяти лет жизни в Индии его охватила тоска по дому, да еще с такой силой, что он чуть не умер от нее. И тогда он отправился на родину, переодевшись бедным факиром. После долгого и опасного путешествия он прибыл к своему городу и с высоты окружающих холмов оглядел его стены и башни глазами, полными слез. Тем не менее он не осмелился войти в город, решив сначала убедиться, что и он, и его позор давно забыты. В течение семи дней и ночей он бродил по предместьям, прислушиваясь к разговорам на улицах и базарах.

К концу этих скитаний ему случилось присесть у дверей хижины, чтоб обдумать, не пора ли ему перенести свои поиски в самый город. И вдруг Абу Хасан услышал, как молодая девушка говорит своей матери: «О моя мать, назови мне день, в который я родилась, ибо это знание нужно одной из моих подруг, чтобы предсказать мне будущее».

И мать ответила ей: «Ты родилась, о дочь моя, в тот самый день, когда Абу Хасан пукнул».

И как только Абу Хасан услышал эти слова, он вскочил со скамьи и убежал, повторяя про себя: «Вот уж поистине мои ветры превратились в столбовой знак, который будет стоять вечно».

И он снова пустился в путь и скитался по суше и по морям до тех пор, пока вновь не попал в Индию, где жил в добровольном изгнании, пока не умер, да будет к нему милосерден Господь!

Рассказ имел огромный успех, но, прежде чем приступить к нему, Бёртон сделал короткое пояснение, что бедуины того времени считали пускание ветров на людях серьезным нарушением приличий. Поэтому полагалось, чтобы все, находившиеся в пределах слышимости, делали вид, что ничего такого не произошло, ибо человек, навлекший на себя позор, был вправе убить того, кто привлек бы внимание к подобному происшествию.

Бёртон сидел перед огнем, подобрав под себя скрещенные ноги; он заметил, что даже Алиса, по-видимому, с удовольствием слушала его байку. Она была воспитана в строгих правилах середины викторианской эпохи и росла в глубоко религиозной семье последователей англиканской церкви; ее отец был епископом, братом барона и потомком Джона Гонта, сына короля Иоанна, а ее мать приходилась внучкой графу. Однако жизнь на Реке и долгие интимные отношения с Бёртоном наложили на нее свой отпечаток и разрушили многие из былых предрассудков.

Затем Бёртон перешел к истории Синдбада-Морехода, хотя ее пришлось довольно сильно переделать, чтобы приспособить к жизненному опыту ганопо. Они никогда не видели моря, поэтому море в рассказе превратилось в реку, а птица Рух, унесшая Синдбада, стала гигантским золотым орлом.

Ганопо, в свою очередь, пересказали им свои мифы о сотворении мира и о весьма скабрезных похождениях народного героя — Хитрюги Старика Койота.

Бёртон расспрашивал их о том, как согласуется их религия с реальностью этого мира.

— О Бёртон, — ответил вождь, — этот мир не совсем похож на тот, в который мы должны были попасть, согласно нашим представлениям о нем. Здесь нет земли, на которой за один день вырастает маис, скрывающий человека с головой; нет оленей и кроликов, обещающих хорошую охоту и сражаемых без промаха нашими копьями. Да и с нашими женами и детьми, родителями и прародителями мы не встретились. И Великие Духи гор и рек, камней и кустарников не бродят среди нас и не беседуют с нами о наших делах.

Но мы не ропщем. Больше того, нам тут лучше, чем в Мире, который мы покинули. Здесь больше пищи, эта пища вкуснее, чем была у нас там, и нам не надо трудиться, чтобы получить ее, хотя нам и приходилось сражаться за нее в былые дни, когда мы здесь только что появились. У нас больше, чем надо, воды, мы можем ловить рыбу для удовольствия, нам неизвестны болезни, которые убивали и калечили нас, мы не знаем и тягот старости и присущего ей бессилия.

Глава 5

Тут вождь нахмурился, и его следующие слова стерли улыбки с лица слушателей, на которые опустилась мрачная тень.

— Скажите мне, о странники, не слыхали ли вы чего-нибудь о возвращении Смерти? Я имею в виду Вечную Смерть. Мы постоянно живем на этом крошечном островке и по этой причине не видим приезжих. Но от тех немногих, которые у нас побывали, а также от тех, с которыми нам удалось поговорить, когда мы сами высаживались на берег, мы слышали странные и тревожные вести.

Нам говорили, что в течение некоторого времени ни один из тех, кто умер, не был возрожден заново. Когда кого-нибудь убивают, то он или она уже не просыпается на следующий день с зажившими ранами, рядом со своим граалем на берегу Реки, далеко от того места, где он умер. Скажите мне, это правда или одна из баек, которые рассказывают люди, просто чтоб попугать других?

— Не знаю, — ответил Бёртон. — Правда, мы проехали несколько тысяч километров… я хочу сказать, что мы миновали на своем пути неисчислимое множество питающих камней. И вот в последний год мы стали замечать то, о чем ты говорил.

Он замолчал, обдумывая сказанное. Прямо со второго дня после массового воскрешения нередко имели место повторные воскрешения или, как тут говорили, «пересылки». Людей убивали, или они кончали самоубийством, или с ними происходили несчастные случаи, но на восходе следующего дня они оказывались снова живыми. Однако они никогда не воскресали на месте своей смерти. Оживали они, как правило, где-то далеко, часто совсем в другой климатической зоне. Многие относили это за счет сверхъестественных сил. Еще больше было таких (и среди них Бёртон), которые вообще не верили в сверхъестественные силы и видели причину в далеко продвинувшейся науке. А называть ее сверхъестественной просто не было причин. «Нам признаки ни к чему — если цитировать бессмертного Шерлока Холмса, — раз дело может быть объяснено физическими причинами».

По собственному и, видимо, уникальному опыту Бёртон знал, что тело погибшего может быть дублировано. Это он видел в том непостижимо огромном месте, где когда-то очнулся на краткий миг. Каким-то образом тела восстанавливаются с помощью некоей «записи», их раны заживают, больная плоть регенерирует, члены восстанавливаются, ущерб, нанесенный старостью, исчезает, восстанавливается юность.

Где-то под корой этой планеты находится гигантский конвертер, преобразующий энергию в материю. Возможно, источником энергии служит тепло железоникелевого ядра планеты. Техника управляет и комплексом питающих камней, корни которых уходят глубоко в тело планеты, образуя столь сложную сеть, что ум не в состоянии ее представить.

Может быть, запись информации из клеток умерших делалась чем-то, что находится в самих «грибах»? Или в этом участвовали, как считал Фрайгейт, невидимые орбитальные спутники, которые следили за каждым живым существом примерно так, как, по мнению верующих, должен следить за ними Бог, замечающий даже гибель крохотного воробышка?

Этого никто не знает, а если знает, то никому не проронит ни словечка.

Преобразование энергии в материю через систему питающих камней объясняло и снабжение даровой едой всех граждан Мира Реки, которые получали ее трижды в день. Дно каждого металлического цилиндра, должно быть, содержало крохотный конвертер и электронное меню. Энергия передавалась через комплекс питающих камней прямо в цилиндры, и электричество преобразовывалось в сложные виды материи: говядину, хлеб, салат и так далее, и даже в предметы роскоши — табак, марихуану, выпивку, ножницы, гребни, зажигалки, губную помаду, мечтательную резинку.

Похожая на полотенца ткань также распределялась через систему каменных грибов, но не через Граали. Она появлялась в виде аккуратных стопок рядом с вновь воскресшим телом и граалем.

Вероятно, должен был существовать какой-то механизм, помещавшийся внутри подземных корней комплекса этих каменных структур. Он каким-то образом передавал через многометровую толщу земли сложнейшие конфигурации сочетаний молекул человеческих тел, Граалей, тканей на высоту, составляющую ровно один сантиметр от поверхности почвы.

И люди, и вещи создавались буквально из воздуха.

Бёртон иногда раздумывал — а что случится, если «пересылка» будет сделана на место, уже занятое другим объектом? Фрайгейт считал, что тогда произойдет колоссальный взрыв. Но этого никогда еще не случалось, во всяком случае по сведениям Бёртона. По-видимому, механизм должен был откуда-то «знать», как избежать взаимопроникновения молекул.

Однако, как указал Фрайгейт, существовала еще проблема того объема воздуха, который должен быть вытеснен при появлении вновь созданного тела. Как предохранить молекулы воздуха от фатального столкновения с молекулами тела?

Этого не знал никто. Но механизм должен был каким-то способом удалять воздух, образуя вакуум, в котором появлялись тела, граали и материя. Это должен был быть абсолютный вакуум — то есть нечто такое, что наука последних десяти столетий так и не сумела создать.

И все происходило в тишине, без взрыва массы, внезапно заместившей вытесненный объем воздуха.

Вопрос о «записи» информации о телах тоже до сих пор не получил четкого ответа. Много лет назад захваченный в плен агент этиков — человек, назвавшийся Спрюсом, — сказал что-то насчет хроноскопа — инструмента, который мог проникать в прошлое, записывая «информацию клеток человеческих существ». Любого человека, который жил на Земле примерно с двух миллионов лет до нашей эры и до 2008 года нашей эры.

Бёртон в это не верил. Ему казалось невозможным в какой угодно форме — зрительно или физически — вернуться в прошлое. Фрайгейт тоже выразил свое неверие, сказав, что Спрюс, вероятно, использовал термин «хроноскоп» в качестве метафоры. А может, и вообще врал.

Но какова бы ни была истина, а Воскрешение и пища Граалей могли быть объяснены научно или физически.

— В чем дело, Бёртон? — вежливо спросил вождь. — На тебя снизошел Дух?

Бёртон улыбнулся и ответил:

— Нет. Я просто думал. Мы тоже разговаривали со многими, кто верил, будто никто из этих мест не был перенесен и возрожден в других районах примерно в течение последнего года. Конечно, может случиться, что области, через которые мы проплывали, вообще не имели никаких «пересылок». Вполне возможно, что эти «пересылки» попадали в какой-то другой район. В конце концов, Река может…

Он замолк. Как ему изложить концепцию Реки длиной, возможно, в десять миллионов километров и более людям, не умеющим считать дальше двадцати?

— Она может быть такой длинной, что человеку, чтоб проплыть от одного конца Реки до другого, потребуется столько лет, сколько твой дед, отец и ты сам, вместе взятые, прожили на Земле.

Так что, хотя здесь может быть столько смертей, сколько листьев травы растет между двумя питающими камнями, это число очень мало в сравнении с длиной всей Реки. Поэтому на ней может существовать множество мест, где повторно воскрешенные все же появились.

Кроме того, сейчас умирает гораздо меньше людей, чем в первые двадцать лет. Создано множество мелких, но устойчивых государств, и среди них теперь очень немного рабовладельческих. Люди создали общественные формации, которые поддерживают порядок среди собственных граждан и защищают их от других стран. Прохиндеев, жаждущих власти, еды и товаров, почти всех поубивали. Верно, конечно, что они повыскакивали в других местах, но там у них уже не было поддержки подхалимов. В общем, жизнь налаживается, хотя, конечно, еще бывают несчастные случаи, главным образом во время рыбной ловли; иногда случаются убийства, преимущественно из ревности и тому подобное.

Короче, сейчас умирает меньше народу. И, возможно, что в тех местах, мимо которых мы плыли, просто случайно не оказалось повторно воскресших.

— Ты и в самом деле веришь в это? — спросил вождь. — Или говоришь с целью утешить нас?

Бёртон снова улыбнулся:

— Сам не знаю.

— Возможно, — сказал вождь, — здесь происходит то, о чем проповедуют шаманы из Церкви Второго Шанса. Они уверяют, что этот мир есть лишь ступенька, пересадочная станция на пути в другой Мир. В Мир даже лучший, чем этот. Шаманы говорят, что, когда человек становится тут лучше, гораздо лучше, чем был на Земле, он отправляется в Мир, где живут Могучие Духи. Правда, шаманы настаивают, что есть только один такой Дух. Этому я не могу поверить, ибо каждому хорошо известно, что существует множество Духов — больших и маленьких.

— Да, они так утверждают, — ответил Бёртон. — Но откуда они могут знать больше, чем знаем ты или я?

— Они утверждают, что один из Духов, сотворивших этот Мир, явился человеку, основавшему их Церковь. Этот Дух рассказал ему, как обстоят дела.

— Возможно, что человек, осмелившийся на подобные утверждения, просто сумасшедший или лжец, — ответил Бёртон.

Впрочем, сам он в это не верил. А если верил, то почему же так настойчиво рвался к верховьям Реки и к тому морю, что лежит за горами, окружая Северный полюс, к тому морю, из которого, как говорят, вздымается гигантская Башня, а в ней живут Творцы и Правители этого Мира?

Вождь продолжал:

— Не обижайся, Бёртон, но я один из тех, кто наделен искусством видеть истинную сущность человека. Ты смеешься и рассказываешь смешные байки, но ты встревожен. Ты яростен. Почему бы тебе не перестать бродяжничать на этом крошечном кораблике и не осесть на одном месте? У тебя есть хорошая женщина, а это, по правде говоря, все, в чем нуждается мужчина. У нас тут хорошие места. Здесь всегда мир, воры тут неизвестны, разве что среди редких побродяжников со стороны. Драк тоже немного. Ну конечно, иногда они случаются между мужчинами, которые хотят доказать, как они сильны, или между мужем и женой, если те не могут больше выносить друг друга. Любой разумный человек радовался бы таким местам.

— Я не в обиде, — отозвался Бёртон. — Однако, если б ты захотел лучше понять меня, тебе пришлось бы выслушать всю историю моей жизни — и тут, и на Земле. Но и тогда бы ты, вероятно, не все понял. Да и как можешь понять ты, если я сам себя не понимаю?

Бёртон замолк, вспоминая другого вождя примитивного племени, который говорил ему по сути то же самое. Это случилось в 1863 году, когда Бёртон в качестве консула Ее Величества на западноафриканском острове Фернандо-По и в Биафре посетил Гелеле — короля Дагомеи. Миссия Бёртона заключалась в том, чтобы уговорить короля прекратить ежегодные кровавые человеческие жертвоприношения и работорговлю. Миссия его провалилась, но он набрал достаточно данных, чтобы написать потом двухтомное сочинение.

Пьяный, злобный, распутный король обращался с ним вначале покровительственно, тогда как при посещении Бёртоном Бенина тамошний король в его честь даже распял человека. И все же они, с учетом сложности ситуации, умудрились сохранить приличные отношения. Больше того, в предыдущий визит Бёртон был назначен почетным капитаном королевской гвардии амазонок.

Гелеле высказался в том смысле, что Бёртон человек неплохой, но сильно яростный.

Примитивные люди хорошо разбираются в характерах. А иначе им не выжить.

Монат-арктурианец, почуяв, что внезапная замкнутость Бёртона начинает вредить дружескому духу вечеринки, начал рассказывать истории из жизни своей родной планеты. Сначала Монат вызывал у островитян недобрые чувства из-за его явно негуманоидного происхождения. Однако ему без труда удалось их расшевелить, поскольку он прекрасно знал способы, с помощью которых можно заставить людей чувствовать себя легко и свободно. Еще бы ему не знать! Ему приходилось применять их ежедневно, начиная с первого же дня появления в Мире Реки.

Немного погодя Бёртон встал и сказал, что его команде пора отправляться спать. Он поблагодарил ганопо за гостеприимство, но в то же время сообщил, что изменил свое намерение остаться тут на несколько дней. Его первоначальные замыслы насчет отдыха подверглись пересмотру.

— Мы бы очень хотели, чтобы ты остался, — сказал вождь. — На дни или на годы. Как тебе захочется.

— Благодарю тебя за эти слова, — ответил Бёртон. И процитировал фразу одного из персонажей «Тысячи и одной ночи»: — «Аллах наградил меня страстью к путешествиям».

А потом процитировал себя самого: «Путешественники, подобно поэтам, — народ яростный».

Это вызвало у него смех, и он ушел на корабль куда менее мрачным. Прежде чем лечь спать, он распределил вахты. Фрайгейт запротестовал, сказав, что на этом изолированном острове вахтенные не нужны, тем более что немногочисленные островитяне кажутся честными ребятами. Однако ему пришлось подчиниться, что вообще-то не было для Фрайгейта в новинку. Он хорошо знал, что Бёртон считает жажду стяжательства главной пружиной, определяющей человеческие поступки.

Глава 6

Бёртон продолжал вспоминать эти и другие события нынешней ночи, включая и свои сны. Он стоял на палубе, покуривая сигару, вместе с Фрайгейтом, который еще не ушел спать. Скопление тесно спрессованных звезд и тонких вуалей светящихся газов успело заметно побледнеть за это время. Через полчаса должен был наступить рассвет. Его первые лучи смоют с неба большую часть видимых сейчас светил и еще долго будут разгораться, пока наконец солнце не вылезет из-за северной стены гор.

Им хорошо был виден туман, подобно лохматому шерстяному одеялу укрывавший Реку и равнины обоих берегов. — Он накатывался на поросшие деревьями склоны холмов, где светились редкие огоньки. А за холмами долины высились горы, нижние склоны которых поднимались под углом 45° до высоты 1000 футов (305 метров) или около того, а затем склоны шли совершенно отвесно вверх — ровные как зеркала — до уровня десяти тысяч футов, или 3048 метров.

В первые годы пребывания на этой планете Бёртон оценивал высоту гор в двадцать тысяч футов (6096 метров). Он был не одинок в этой ошибке в те времена, когда глаза были единственным прибором для измерения расстояний. Но, после того как ему удалось соорудить несколько примитивных измерительных инструментов, он установил, что горная стена, как правило, поднимается на вдвое меньшую высоту, чем ему казалось. Иссиня-серый или черный цвет камня порождал эту зрительную иллюзию. Возможно, действовало еще и то, что долина была узка, а горные стены заставляли местных обитателей чувствовать себя совершенными пигмеями.

Это был мир иллюзий, физических, метафизических и психологических. Как на Земле, так было и тут. В этом отношении между этим Миром и Землей разницы практически не было.

Фрайгейт закурил сигарету. Чуть ли не целый год он не курил, но теперь, по его выражению, снова «согрешил». Он был почти так же высок, как Бёртон. Глаза карие. Волосы черные, совсем как у Бёртона, хотя на солнечном свету они имели отчетливый красноватый отлив. Черты лица неправильные: выступающие надбровные дуги, прямой нос средних размеров, но с крупными ноздрями, полные губы, причем верхняя нависала над нижней, и раздвоенный подбородок. Последний казался даже несколько дегенеративным из-за слабого развития челюстей.

На Земле, среди прочих достоинств, Фрайгейт отличался принадлежностью к той редкой и славной породе, которая коллекционирует множество разнообразнейших книг, что было весьма немаловажно для Бёртона. Кроме того, Фрайгейт в свое время написал биографию последнего, но потом переделал ее в роман под названием «Крутой рыцарь королевы».

Встретившись с Фрайгейтом впервые, Бёртон был поражен, когда тот представился как автор научно-фантастических книг…

— Ради самого дьявола, это еще что за штука?

— Не просите меня дать точное определение научной фантастики, — ответил Фрайгейт — Пока еще никому не удавалось дать дефиницию, которая удовлетворяла бы всех. Это есть… был… литературный жанр, в котором местом действия является придуманное будущее. Научной фантастикой он называется потому, что, как подразумевалось, наука должна была играть там большую роль. Вернее, развитие науки в будущем. Сама наука отнюдь не сводилась к химии или физике, но включала в себя экстраполяцию развития социологии и психологии того времени, когда жили эти писатели.

Фактически же любой рассказ, действие которого происходит в будущем, считался научной фантастикой. Даже рассказ, написанный, скажем, в 1960 году с проекцией на 1984 год, в том самом 1984 году рассматривался тоже как научная фантастика.

Больше того, научно-фантастическое произведение могло иметь местом действия и прошлое, и даже настоящее время. В этом случае предполагалось, что описываемые события возможны, ибо они основываются на достижениях науки нынешнего века, и автор лишь экстраполирует с большей или меньшей степенью достоверности то, что могла совершить наука.

К сожалению, эта дефиниция позволила называть научно-фантастическим произведением и такие, где науки не было вообще, или те, в которых сказалось полное авторское невежество в научной области.

Однако (в научно-фантастической литературе множество таких «однако») в жанре есть множество произведений, в которых описываются вещи, которых просто не может быть, ибо для их существования научных предпосылок нет Ну, вроде путешествий во времени, параллельных миров, сверхсветовых двигателей, живых планет, богов, посещающих Землю во плоти, насекомых крупнее домов, всемирных потопов, порабощений с помощью телепатии… словом, имя им легион.

— А почему же все это названо научной фантастикой?

— Ну… фактически этот термин, изобретенный неким Хьюго Гернсбеком, появился гораздо позднее самого жанра. Ты, вероятно, читал романы Жюля Верна или «Франкенштейна» Мэри Шелли, верно? Их тоже можно классифицировать как научную фантастику.

— А мне кажется, что это просто выдумка, — сказал Бёртон.

— Да, но ведь любая литература отчасти тоже выдумка. Разница между приземленной выдумкой, которую мы называем главным направлением художественной литературы, и научной фантастикой заключается в том, что повествование в первой ведется о вещах, которые вполне могли произойти. Больше того, действие в них всегда происходит либо в прошлом, либо в настоящем.

Научная же фантастика говорила о вещах, которые либо вообще не могли произойти, или же возможность возникновения этих событий была совсем ничтожной. Кое-кто даже называл это направление спекулятивной литературой, но термин не привился.

Бёртон так и не понял по-настоящему, что такое научная фантастика, но вообще ему это не так уж мешало жить. Фрайгейту объяснить ему понятно так и не удалось, хотя он и приводил множество примеров.

— Фактически, — говорил Фрайгейт, — научная фантастика принадлежит к числу тех вещей, которые не существуют, хотя и имеют название. Давай-ка поговорим о чем-нибудь другом.

Однако Бёртон не хотел менять тему.

— Значит, у тебя была профессия, которая на самом деле не существует?

— Нет, профессия писателя-фантаста существует. Дело другое, что не существует как таковая сама научная фантастика. Впрочем, наш разговор становится все более похожим на диалоги из «Алисы в Стране чудес».