Муж для княжны Волконской

О ВЕСТЕРНЕ

Этот жанр весьма популярен в США. Там в год издается несколько сотен вестернов. Однако этот жанр практически отсутствует в нашей стране, что удивительно. Ведь что такое американский вестерн? Это повествование о переселенцах, которые едут на дикие земли Запада, надеясь там основать новые деревни, распахать земли, никогда не знавшие плуга, разводить скот, растить своих детей свободными, вольными, в общении с природой, на собственной земле. В пути, естественно, на них нападают индейцы, бандиты, мародеры. Вестерн обычно заканчивается хэппи эн– дом, когда герой, переборов все трудности, достигает незанятой земли, которую называет своей, находит свое счастье. Но разве Сибирь и Дальний Восток не были освоены миллионами русских переселенцев? Русские крестьяне сотнями тысяч переселялись за Урал уже сразу после походов Ермака, Хабарова, Пояркова, Шелихова, Атласова, Стаду– хина, Дежнева, Крашенинникова и других мужественных землепроходцев. Столыпинская реформа всколыхнула массы людей. Лишь с 1907 по 1914 год в Сибирь и на Дальний Восток переселилось несколько миллионов человек. Эти люди несли более высокую культуру местным народам, учили их грамоте. Среди переселенцев на семью, как правило, приходилось по два-три грамотных! Переселенцы учили местный люд выращивать урожай, доить коров, ухаживать за огородами. Естественно, что по дороге на них нападали разбойники, беглые, каторжники, происходили конфликты со староверами. Ну а путь русских переселенцев был в несколько раз длиннее, чем американских, да и трудностей было во столько же раз больше. Поэтому русский вестерн может быть динамичнее, острее, интереснее американского. Вестерн — самый демократичный жанр.Он рассказывает о простом русском народе, на котором держится Отечество. По законам жанра главный герой вестерна наделен букетом положительных качеств. Он смел, решителен, умен, благороден и достаточно образован, что далеко не всегда соответствует его происхождению и социальному положению в обществе. И конечно, герой часто совершает непредсказуемые и непоследовательные поступки, логически не вытекающие из его характера и сопутствующих обстоятельств. И конечно, всегда вас ждет счастливый конец. Фантазия и реальность, жестокость и сентиментальность, детектив и мелодрама — все переплетается в вестерне. Один из них перед вами.

1 глава Лиха беда — начало

— К берегу! — скомандовал провод– ник-амурец. Мужики уперлись шестами. Под днищем плота зазвенела галька, заскрипел песок. Тяжелые бревна взбороздили с разбега воду и песок, остановились. Мужики молча и со страхом смотрели на берег. Черный какой-то, дикий. Весь каменный, неживой. Данила, сунув топор за пояс, с ружьем в руке прыгнул с плота. Воды по щиколотку, через три широких шага он выбрел на сухой песок.. Мужики угрюмо смотрели вслед. Данила повернулся к ним, крикнул с отчаянием в голосе:

— Ну же! Смелее! Два года добирались сюда. Сжились с дорогой, притерпелись. Наш край. Сегодня 5 августа 1907 года. Запомните начало новой жизни! Мужики начали покидать плот, перетаскивать на сушу детишек, птицу, утварь, а Данила уже полез на высокий берег. На плотах остались четверо братьев: Илья, Карп, Аким и Ефим, крепкие и работящие, как все в роду Ковалевых. На них положиться можно. И он, Данила Ковалев, всегда был непоседливым. Взобравшись на крутой обрыв, Данила вломился в чащу. Стояла духота, воздух был влажный, прелый, под ногами хлюпало. Крупные желтые муравьи, с громадными, как у жуков, головами, бегали по верхушкам трав. Часто попадались пеньки, трухлявые, развороченные медведями, расклеванные дятлами. Он выбрал прямую бескорую сушину — сухостойную березку, легко срубил. Неподалеку стояли сухие ели, Данила поколебался — от них жару меньше, — но выбирать не приходилось, скоро стемнеет. За время двухлетнего изнурительного переезда выяснилось, что старики, которые в общине заправляли делами, теперь оказались растерянными, неумелыми. Тут знание обычаев не помогало, и Данила все чаще делал по-своему. В другое время за такое своеволие быть бы ему битому кнутами принародно, но на плотах старый уклад нарушался, и хотя старикам вроде бы подчинялись, но их знание жизни в двухлетнем путешествии на далекую реку Амур ничем помочь не могло. Они были в том же положении, что и молодежь. В вожаки незаметно выдвигался тот, кто быстрее осваивался на новом месте. Плоты закрепили, а нехитрое имущество переселенцы перетаскали на берег. Коров и коней держали у воды, несмотря на насмешки амурца: мужики увидели медвежьи следы и еще, сказывают, в этих краях водятся огромадные тигры, коим корову или коня на один кутний зуб! Илья и Карп разожгли костер. Жена Ильи, которая прибыла на втором плоту со свекром, крепкая статная Настя, умело сварила в чугунном котле кулеш со старым салом. У Ильи было трое вечно голодных воробышков. Накормить их досыта не всегда удавалось. И все же они росли не по дням, а по часам, быстрые, широкогрудые, смышленые. Данила с братьями, еще неженатые, помогали старшему чем –могли. В свою очередь Настя кормила их, обстирывала, чинила одежду. Только Ковалевы поужинали по-человечески. Остальные пожевали сухарей, а кто и сухарь не смог донести до рта. Завалились под пологи, а кто уснул мертвецким сном прямо тут же у костра. Утром просыпались тяжело, с удивлением. Не было привычного плеска воды, не воняло рыбой. Это уже не Амур и не Уссури — приток Амура, а твердый сухой берег Имана, который впадает в Уссури. Можно бы забраться и дальше в верховья реки, плоты проходят, но лето на исходе. Надо попробовать пустить корни тут. Если повезет, то здесь вырастет село, а то и город. Данила с братьями спал непривычно долго. Затем наскоро поглотал, обжигаясь, горячую кашу, схватил ружье и ушел.

Далекие сопки и темная тайга были охвачены утренним туманом. Тяжелые волны косматых облаков ползли над рекой, касаясь воды. Противоположного берега не видно, будто стоят на берегу моря. Мужики, шлепая по мокрому песку, бродили вдоль берега, по отмелям, осматривали заливчики, рассуждали насчет рыбы. Если не врут, то рыбачить тут привольно: невод не порвешь о коряги, а рыбы, особенно в нерест, бывает немало.

— Эй, — закричал Данила, — вы хлеб приехали сеять или в рыбаки идти? Пошли смотреть места для раскорчевки. Мужики, будто только и ждали команды, разом полезли на высокий берег, цепляясь за корни, хилые кусты. Данила пошел вперед, кося глазом на послушно бредущих за ним людей. Вожаком никогда не был, ходил всегда в одиночку, но сейчас, как видно, не нашлось ни старшего, ни смелого. Они взобрались на невысокую сопку. Вдоль берега тянулась широкая полоса, где рос редкий смешанный лес. Высились ясени, тополя, рядами шли лиственницы, редкими башнями стояли исполинские кедры. Часто виднелись поляны, заросшие высокой травой. Дальше поднималась стена черного непроглядного леса с его буреломами, чащами и зверьем.

— Там, — сказал Данила, — никуда не денешься, придется расчищать землю. Велика матушка Расея, но готовых земель не осталось. Потом польешь, и хлеб поднимется. Главное, вода сюда не доберется. Вода в амурских реках поднимается высоко, сами слыхали, а тут берег высокий. Эту воду можно спустить, канавы прокопаем быстро.

— А земелька?

— Должна быть хорошая. Глядите, какая трава растет! Спустимся, проверим. Он опять удивился, как послушно мужики полезли за ним вниз на другую сторону сопки. Самые опытные из них ковыряли землю, качали головами. Вроде бы и земля в самый раз, чернозем на пять пальцев, но больно мокрая. К вечеру второго дня Илья и Карп первыми отмерили себе участок в сто сажен вдоль берега и принялись за раскорчевку. За ними и другие, спеша захватить получше, начали отмерять участки, которые смогли бы обработать. Братья Ковалевы во главе с их отцом Захаром Ильичом обмотались тряпьем, чтобы не так докучала мошка, вошли с топорами в чащу. В полдень измученные поселенцы сползались к общему костру. Трое женщин в большом котле сварили гречневую кашу, вкусно пахло салом. Ребятишки наловили рыбы, такой крупной, что старшие переглядывались с удивлением и интересом. Одной рыбой можно прокормиться! Данила подумал, что непривычного здесь много. От налогов освобождены, земли бери сколько захочешь, бери лес, воду, рыбу. Молодежь освобождена от рекрутчины навсегда. Платить ни за что не надо. По крайней мере первые 15 лет. Кто брал государственную ссуду, тот начнет отдавать частями только через десять лет без процентов. На старом месте нестыдно быть бедным, мол, начальство виновато. Оно обдирает налогами. Там все нельзя. Зато тут все можно, но ежели ты ленив, то не на кого пальцем тыкать. Вроде и хорошо, а если глянуть на лица, не всем нравится. Отвыкли решать сами. Не хотят стать миллионщиками на свой риск, спокойнее получать похлебку в жестяной миске из рук барской кухарки. …От зари до зари рубили и жгли тайгу, корчевали пни. По вечерам складывали огромные кучи срубленных ветвей, разжигали костры. Огонь полыхал всю ночь, а днем ребятня таскала ветки. Костер горел изо дня в день, а переселенцы, забыв про святые воскресенья, рубили, чистили, жгли и корчевали. Через две недели по Иману прошел баркас, оттуда на берег подали, как и записано в договоре, за казенный счет на каждую семью по корове и коню. Непривычно быстро на бабьих огородах под горячим августовским солнцем взошли лук и редиска. Бабы плакали от радости, ползали на коленях, разгребая землю пальцами, поправляя каждый росток. Мужики тоже поздно вечером, шатаясь от усталости, сползались к бабьим грядкам, с нежностью смотрели на зеленые всходы. Успели до морозов, хоть что-то успели. На берегу выкопали три землянки. Стены и крыши укрепили бревнами и досками, бывшими настилами плотов, сложили из сырой глины земляные печки, вдоль стен поставили широкие нары из сухих лесин. Тесновато, но тепло. Свет проникает в окошки со стороны Имана. Для скотины копали землянки попросторнее. Данила с братьями вырыли целую пещеру, отгородив ее от жилья молоденькими стволами сосенок и досками. Вроде бы отпала самая страшная забота —

о жилье на зиму, но работы оставалось невпроворот. Даже малые дети с утра выходили на будущую пашню. Уже на третий-четвертый день начали таскать матерям туески смородины и малины. К концу второй недели зачернела черемуха, сладкая приправа к пирогам, а на лесных полянах стало синим от голубицы. Однажды вода в протоке словно закипела. Мужики вытянули шеи, не веря глазам: огромные рыбы шли бок о бок. Некоторых выжимало наверх, они ехали над водой, прыгая, стараясь пробиться к воде, но падали на спины и головы своих сородичей.

— Говорили о таком чуде, — прошептал дед Захар, — не верил. Какое богатство! Что ж вы стоите, дьяволы? Хватайте, ловите! Мужики, разгорячась, кинулись к воде. Стоя по колено в реке, били палками* рыбу, поддевали ее вилами, бросали на берег. Рыба была тяжелая и жирная. Людей сбивало с нбг, и, хотя у рыб были огромные хищные пасти, ни одна не куснула, они как бы не замечали людей, а перли вверх по течению, забирались в протоки, искали мели.

— Да ить с такой рыбой, — бормотал ошарашенный Карп, — и на лодке речку не переплывешь. Как лесосплав! Рассказать про такое в России — не поверят!

— Или перебросить бы такое богатство в наши края, — добавила Настя добросердечно, — сколько там народу голодает.

— Под лежачий камень вода не текет, а каравай за лодырем не гоняется. …Через пару дней Данила с Ваняткой прошли вдоль реки вниз, забрели в мелкую протоку, мальчишка испуганно вскрикнул. Данила заторопился за ним. Ванятка топтался на отмели, поднимая попеременно ноги. Он стоял по щиколотку в красной крупной икре. Данила зачерпнул горсть, поднес к глазам. Икринки были непривычно крупные, янтарно-пурпурные. Ванятка закричал удивленно:

— Ее тут видимо-невидимо! Вон до мыса и дальше. Волны выплескивали икру на берег, она прямо на глазах ссыхалась под жаркими лучами солнца, в тени влажно блестела, похожая на яркие бусинки. Данила и Ванятка шли по икре, теплая вода плескалась по щиколотку, а в отдельных местах доходила до коленей. Данила брезгливо выбрался на сухой берег. В этом сумасшедшем. расточительстве было что-то страшное, пугающее.

2 глава Первые гости, первые враги

За раскорчевкой не заметили, как наступила осень. Детвора таскала наскоро сплетенными лукошками крупные орехи. Трава и мох стали кроваво-красными от созревшей брусники. Бабы и дети носили доспевающий виноград, подбирали последние ягоды осыпающейся голубики. Тайга отступила. Огромные участки земли чернели, освобожденные от «чертолома», дикого переплетения завалов сухих и гниющих стволов, кустов, таежной травы. Данила свой участок выпалывал трижды, не давая сорной траве укорениться. В январе переселенцев взбудоражил лай множества собак. Данила выскочил из землянки одним из первых, остановился, щурясь на ослепительный снег. Внизу под берегом разлеглась дюжина мохнатых собак, впряженных в длинные сани. Собаки высовывали красные языки, часто дышали. Над санями копошились трое мужиков, одетых в длинные шубы странного покроя. На снег падали ремни, открывая тюки, туго набитые мешки. Мужики выходили из землянок с опаской. Бабы совсем не высовывались, глядели в окошки. На всех внезапно напал страх. Данила тоже ощутил нечто вроде пугающей неуверенности: уже полгода, даже больше, только рожи своих переселенцев, никого больше. А тут новые люди! Он пересилил себя, подошел к приезжим. Один разогнулся, услышав скрип снега за спиной, выпрямился. На Данилу

глянули черные раскосые глаза, быстрые и проницательные, с оситринкой.

— Слыхать, переселенцы, хотел помочь. Я друг, Ген Дашен.

— Данила Ковалев. По батюшке Захарович. Или просто Данила.

— Данила, — повторил китаец улыбчиво. — Я помогать, товары привозить! Надо?

— Еще как надо, но платить нечем, — ответил Данила. — Денег нету. Китаец радостно заулыбался, закивал, быстро заговорил:

— Долг, долг давать. Чувствуя, что за спиной собираются переселенцы, Данила спросил:

— Отдавать чем будем? Торговец ответил моментально, будто отрепетировал весь разговор и вел по нему Данилу, как бычка на веревочке:

— Лис лови, соболей, белок. Шкурки! Зачем сиди сложа руки? Верно, подумал Данила с досадой. Дожили, китаец учит. Вслух сказал:

— Чем и как? Рыбу палками били, смехота! Соболя палкой не пришибешь.

— А у тебя ружье, — ответил китаец резонно. — Патроны надо? Порох надо? Что надо? Говори! Данила почесал в затылке, понимая, что и другие сейчас полезли в затылок по расейской привычке, начинают раздумывать.

— Показывай товар, — со вздохом сказал Данила. Он подумал, что, пока посмотрит товар, успеет подумать, понять, как дальше быть, и решит: брать или не брать. Но сам понимал, что брать надо. За зиму, хотя она еще только началась, обнищали. Обтрепалась одежка, кончилась мука, зерно берегли для посева. Нужны неводы, раньше о них не подумали. В землянке Карпа разложили товары по полатям, детишек перегнали в половину Данилы. В мешках была мука, при ви-> де которой,у переселенцев загорелись глаза, в тюках — ситец, пуговицы, нитки, иголки, стеклянные бусы.

— Почем мука? — спросил Карп как можно равнодушнее.

— Три рубля, — ответил купец.

— Три? — ахнул Карп, не веря своим ушам. — Ты сказал — три?

— Три, — кивнул китаец и заулыбался. — Совсем даром, правда?

— Да это же грабеж! — задохнулся Карп. Мужики возмущенно загалдели. Китаец пожал плечами.

— Вы сидеть, жопы греть! Я купец, сам запрягай собак, сам грузи, сам вези. Вы не хотеть за три? Приезжайте в лавку, отдам по два! Данила оглядел рассерженные лица. Дьявол! Хитрый китаеза прав. Сидим, задники попрели, весны ждем. А этот шурует по реке, сопкам. Их взгляды встретились. Китаец спросил:

— Берешь?

— Мне нужны лыжи, — ответил Данила, загибая палец. — Дробь, порох. Денег сейчас нету, отдам летом.

— Зимой, — сказал китаец. — Зверя бей', шкурки неси. Еще в долг дам. Ты сильный, я вижу. Отдашь.

— Постараюсь, — сказал Данила тяжело, — я постараюсь. Когда китаец распродал всю муку и товары, сказал наставительно:

— Зимой ягоды ешь! Копай, копай в снегу еще. Помрешь, не будешь кушать. Не найдешь, кору грызи, в воде вари — пей! Они уселись в сани, гикнули на собак. Впереди сидевший помощник огрел псов длинной палкой, нарты рванулись вперед. Дед Захар, глядя вслед, сказал угрюмо:

— Ишь, заботится, помрем — долг не отдадим! Данила в раздумье проговорил уважительным тоном к рисковому купцу:

— Переселенцы и впрямь мрут как мухи. С кого долг взыщешь? Не боится рисковать. Данила начал собираться на охоту. Конечно, муке цена полтинник, но это в лавке, когда выкладываешь наличные. А в долг, да еще с доставкой… Надо самому наведаться в лавку. Китайцы да хунхузы вольно ездят по этой земле, а он, Данила Ковалев, за полгода так и не отошел дальше чем за версту. Разве он не на своей земле? …Добыв дюжину белок и двух соболей, Данила запряг коня в розвальни, оделся потеплее. В задок саней бросил шкурки, ружье положил рядышком. Прошлый раз прямо перед домом здоровенный секач дорогу перебежал, даже не перебежал, а перешел, нагло поглядывая на человека маленькими злыми глазками. Мороз был сильный, лед по реке сверкал синими искрами. Данила кутался, терпел, но холод заставлял вскакивать, бежать рядом с санями. Разогревшись, валился на сани, отдыхал, потом холодные иглы пробирались под шубу, и снова бег по льду, кое-где занесенному снегом.

Он лежал, слушая скрип и шелест под полозьями, когда впереди послышался лай. Дыхание еще стояло колом, в горле першило, в груди сипело, и Данила некоторое время прислушивался, не в силах подняться. Лай стал громче, и Данила сел, потрогал ружье. Впереди из белесой мглы вынырнула собачья упряжка, за ней еще одна. В передних нартах сидели двое, в задних — трое. Рослый вожак с ожесточенным лаем, даже не лаем, а хрипом, кинулся на коня Данилы, за вожаком потянулась вся стая. Конь испуганно всхрапнул, попятился, вожак прыгнул, норовя укусить за ногу, но шлея дернула его назад, он подтянул собак ближе, снова бросился, на этот раз промахнулся или конь успел убрать ногу, а в третий раз, когда на солнце блеснули острые, сахарно-белые клыки, Данила выстрелил. Пес подпрыгнул, ударился о лед. Из пробитой головы потекла кровь, над ней поднялся горячий пар. Из нарт с угрожающими криками выпрыгивали люди. Данила повел ружьем:

— Стоять на месте! Двое с передних нарт остановились. Оба были широкоскулые, с решительными лицами, одеты богато. На задних еще кричали, размахивали руками. Над головой у одного сверкнуло широкое лезвие. Данила сперва подумал на топор, но то оказался широкий меч с расширяющимся к концу отогнутым краем.

— Уберите собак к чертовой матери! — закричал Данила.

— Кто такая? Ты кто такая? — визгливо крикнул высокий с передней нарты.

— Я здесь живу, — раздельно ответил Данила. — Это моя земля. Я — Данила Ковалев. А ты кто, который прет не глядя и распускает собак? С задних нарт соскочили трое. В руке одного было ружье, второй держал меч, у третьего блеснул нож. Двое с передних нарт не отвечали Даниле. Один озлобленно и торжествующе глядел на него, второй бросил что-то повелительное задним на своем языке.

— Стоять на месте, — велел Данила угрожающе спокойно. — Вы понимаете?! Высокий в богатой одежде важно разжал губы:

— Ты, — сказал он тонким голоском, — уходить с дороги. За убитую собаку подаришь нам коня.

— Черта с два, — ответил Данила сердито. Второй коротко кивнул. Трое с задней нарты бросились вперед. Данила быстро выстрелил два раза, спрыгнул с саней, ударом приклада в зубы свалил третьего, подхватил чужое ружье, вскинул к плечу:

— Вы так, да? Его трясло. Никогда раньше не стрелял в человека, но сейчас его колотило от бешенства. Только бы эти двое шевельнулись, сказали что супротив, чтобы и в этих тоже стрелять. Двое, которым он прострелил руки, побежали с воем обратно, оставляя кровавые следы. На снегу остался меч с широким лезвием. Третий ползал, руки и ноги разъезжались на льду, он падал лицом вниз, из расквашенных губ текла кровь. Данила повел стволом на оставшихся двоих, которые теперь оцепенели, как замороженные:

— Ну, продолжим? Его пальцы подрагивали на курке. Это было не ружье, а настоящая винтовка. По старинке их еще звали штуцерами. Заряжено или нет, Данила проверить не успел, проверят эти двое в дорогих шубах. Но в тайге никто не держит незаряженным ружье. Двое попятились, сели в сани. Один рявкнул, с задних саней сбежали помочь третьему, что едва поднялся на ноги. С задней нарты быстро перепрягли огромного пса вместо убитого вожака, низкорослый завизжал на собак. Те рванули и понеслись по глубокому снегу, стороной объезжая сани Данилы. Вторые нарты поехали по их следу, но двигались неуклюже, с саней прокричали угрожающе. Когда они скрылись из виду, Данила тяжело рухнул в сани. Конь тронулся, только тогда Данила заорал, соскочил, вернулся за мечом. Разгреб снег и вытащил диковинный меч. Недобрая тяжесть оттягивала руку, и Данила с изумлением рассматривал тяжелое оружие, прекрасно отделанную рукоять, острое как бритва лезвие. Таким дикого кабана зарубить можно, только какой кабан подпустит так близко? Снег скрипел под полозьями. Солнце слепило, на душе было мрачно. Ввязался в скандал, зачем? Хорошо, хоть никого не убил. Но что за люди? Даже не назвались. Не гольды, те, по слухам, совсем бедные, робкие. И не китайцы-купцы, тем незачем лезть в драку. Купцы со всеми стараются дружить. Конь бежал споро, Данила не спрыгивал с саней, было жарко. Меч и чужую

винтовку сунул под одеяла. Пока болтать не стоит. Если надо, пострадавшие на него заявят сами. Солнце начало опускаться, когда впереди на левом берегу увидел несколько темных хибарок, накрытых не то звериными шкурами, не то рыбьими. В сторонке стояла странная круглая изба с загнутыми кверху крышами. Эта фанза была самая большая, отделана побогаче, и Данила повернул коня к ней. Берег был крутой, пришлось тащить коня под уздцы, вытаскивать сани наверх. Коня он привязал возле сарая, торбу с овсом подцепил к морде и быстро пошел к фанзе. Дверь была как дверь, и Данила постучал кнутовищем в толстые сосновые доски. Внутри слышались голоса, потом дверь отворилась. На пороге стоял Ген Дашен. Узнав Данилу, он кивнул, поклонился, сделал приглашающий жест:

— Заходи! Лавка всегда есть товар.

— Вижу, — ответил Данила. — Выгоду никогда не упустишь. Он шагнул в фанзу, пригнув голову. Просторно, все жилище было одной большой комнатой. В одной половине товары, в другой — грубо сделанный очаг, где полыхал огонь. На полу березовые поленья, тут же рядом шкуры в несколько рядов. В фанзе дымно, пахнет прелью, чем-то острым, неприятным. Ген шагнул за ним, сказал неприязненно:

— Товары просить приехал? Данила удивился пренебрежительному тону торговца. Это был совсем другой человек, чем тот, который приезжал к ним на поселение.

— Зачем просить, — ответил Данила с достоинством, — долг надо вернуть и кое-что купить. Торговец повернулся к нему, посмотрел в упор. Данила вытащил из тюка соболей и лису. Ген быстро ухватил за хвост и голову, потряс, подул в мех, осмотрел. Даниле показалось, что в глазах торговца мелькнуло неудовольствие.

— Плохо шкуру снимал, — сказал он. — Вот тут попортил, видишь? И вообще соболь мелкий. Ладно, лису беру за десять рублей, соболей и белок тоже беру. Зачем белок бьешь, время переводишь? Это для мальчишек забава, мужчина соболей неси. Данила растерялся:

— Как за десять рублей? Им цена не меньше сорока. Ген пронзительно взглянул на него:

— Где? В Петербурге? Там и две сотни дадут, но отвези. Я тебе в долг давал, спасал. Теперь ты отдал долг, твоя молодец. У меня все в долгу, только ты молодец! Данила смотрел на него набычившись. Здорово дал маху. Не уговорился о цене, проклятый торгаш умело забил баки, всучил товар и смылся. Теперь как докажешь, что не взял бы по такой цене?

— Твоя молодец, — нахваливал Ген, провожая до порога. Данила остановился, повернулся:

— Что толку? Опять надо в долг лезть. Собирался купить кое-что. Ген повеселел, глаза заблестели. Он потер пухлые ручки:

— Холосо! Выбирай, все для тебя есть!

— Выберу, — согласился Данила, — только на этот раз оговорим цены. И запишем, я грамотный, не дрейфь. А то не выберусь, буду у тебя как гиляк. Торговец поскучнел, сказал погасшим голосом:

— Зачем не доверяй? Я честная торговец.

— Ты оборотистый и смелый, а вот о честности… У нас тоже говорят: не обманешь — не продашь. Твое дело дурить, мое — не дать себя надуть. Данила отобрал товары, проверил, чтобы записано было верно, похлопал скисшего Гена по плечу. Когда он укладывал товар в сани, укрывал и привязывал, чтобы не вытряхнуло на ухабах, со стороны стойбища показалась процессия. Двое крепких молодых парней, родня Гена, тащили молоденькую девчушку. Она была маленькая, в шубке, лицом ребенок лет десяти — двенадцати. Пробовала вырываться, ее тащили грубо, один крепко огрел ее палкой по спине, потом по голове. Сзади с воем и слезами шли старые гольд и гольдка. Они стонали, что-то лопотали, протягивали умоляюще руки, но не осмеливались схватить молодцов. За долги девку отняли, подумал Данила. Он отвернулся, отвязал коня. Девчонку протащили мимо. Она дернулась в сторону, ее ударили палкой по голове и поволокли за ноги. Старики завопили громче, к их жалобным крикам присоединились соседи. Не надо вмешиваться, сказал себе Данила. Он прыгнул в сани. Всякий раз достается по ушам, когда влезает не в свое дело.

Девчонку дотащили до фанзы. На порог вышел Ген, уперев руки в бока. Глаза его блестели. Молодцы со смехом дотащили девчонку, один за шиворот как котенка поднял ее на ноги. Данила тронул коня. Сани дернулись с места, на него оглянулись, и Данила встретился с затравленными глазами девчонки. Она завизжала, в ее глазах были ужас и надежда.

— Тпру! С недовольством на себя он выскочил из саней. Молодцы оглянулись на него, гиляки расступились.

— Что происходит? — требовательно спросил Данила. Ген отмахнулся.

— Твоя ходи-ходи к себе!

— Я у себя, — напомнил Данила, наливаясь злостью. — Куда тащите девчонку? За долги отобрали? Ген прищурился:

— Быстро соображаешь. Старик должен мне много лет, платить не может, долг растет. Пришлось взять в уплату. Данила повернулся к гольдам:

— Кто-нибудь понимает по-рас– ейски? Вперед выступил сморщенный старик. Поклонившись, сказал:

— Я мало-мало понимай. Я ходи с Невельским. За долги, но они отдадут. Долги все больше, не понимай. Долги отдавай, и долги расти… Данила хмурясь сказал:

— Я понимай. Нет такого права живого человека забирать. У нас в Расеи за недоимки скотину забирали, а то неправедно. А живого человека — такого права нет.

— То право в России, — крикнул Ген, обозлившись, — а здесь Амур!

— Тут Россия, — отрезал Данила. — Вот что, отпусти девку. Зачем она тебе? Корову бы взял, хоть молоко б давала. Ген ухмыляясь произнес:

— Коров нет. Девка с нами мало-мало спать будет. Данила посерел лицом, шагнул вперед. Его огромные ладони сжались в кулаки. Молодцы держали девчонку крепко, глядели на приближающегося русского без страха. Кулак Данилы ударил первого в лицо, как молотом. Тот рухнул навзничь. Второй отпустил девчонку, замахнулся, но Данила свалил и его с первого удара. Данила был почти на голову выше обоих, шире в плечах и намного тяжелее. Ген исчез в фанзе, а девчонка с визгом бросилась к старым гилякам. Оба залопотали, обнимая ее, пугливо поглядывая на огромного незнакомца. На пороге фанзы появился Ген. В руках у него было ружье. Он быстро прицелился в Данилу:

— Ты нападать, я защищаться! Данила проговорил с накипающей яростью:

— Ты редкостный дурень, хоть и купец. Смотри, какая толпа! Всех не перебьешь. Расскажут нашим, тогда ты и в Китае не спрячешься. Мои братья и со дна моря достанут.

— Моя не боюсь! — закричал Ген тонким голоском.

— Еще как забоишься, — ответил Данила. Он повернулся к старику-переводчику: — Скажи всем, что, ежели девку тронут, тут же зовите меня или любого из нашего села. Он повернулся и пошел к саням. Меж лопаток чуял холодок, будто Ген прижал ствол прямо к спине, но шагал уверенно, только прислушивался: не скрипнет ли снег сзади? С них станется подкрасться на цыпочках со шкворнем в руках. Гольды смотрели с надеждой. Старики увели всхлипывающую девчушку. У Данилы мелькнула мысль забрать ее с собой, но куда он ее денет? К тому же сочтут, что один зверь у другого отнял. Нет, помогать надо, но не делать за них всю работу. Он дернул вожжи, сани тронулись. Старик-переводчик побежал рядом:

— Спасиба, русский!

— На том свете сочтемся, — буркнул Данила. Он понимал, что у гольдов и тот свет другой, не встретятся. Ну и ладно, такая жизнь. Не со всеми хочется видеться. На иных глаза б не глядели.

— Еще приедешь? — допытывался старик.

— Еще бы, — ответил Данила громко. — Маленько в цене не сошлись, бывает. Приеду, привезу новые шкурки.

3 глава Как трудно стать купцом

Однажды, в самый разгар вьюги, приехал старик, который служил у Невельского переводчиком и проводником. Данила удивился, как он их нашел, но, оказывается, гольды знали не только о каждом передвижении русских переселенцев, но чуть ли и не то, что у них в горшках варится.

— Что делать будешь? — спросил гольд, его звали Хотога. — Маленько бить Гена еще?

— Опять девчонку забрал?

— Нет, побаивайся.

— Это хорошо, — засмеялся Данила с облегчением. Ему стало тоскливо при мысли, что опять придется ехать, кого-то спасать, что-то улаживать. — Значит, понял. Гольд долго прихлебывал чай, потом как в холодную воду кинулся:

— Русский друг, только тебе скажу! Он суетливо вытащил из-за пазухи тряпицу, развязал узелок. Данила смотрел с любопытством. В слабом свете от окошка блеснуло желтым. На ладони гольда лежал слиток размером с детский кулачок.

— Золото, — сказал Данила настороженно. — В этих краях? Хотога затряс головой:

— Нет, далеко-далеко. Я нашел, долго носил, прятал. Показать Гену — отнимут, побьют, заставят вести, где нашел. Маньчжурский нойон узнает, еще хуже. Шибко боялся!

— Теперь перестал бояться?

— Боюсь, — чистосердечно признался гольд, — но ты человек хороший, продам тебе золото. Данила развел руками, сожалея:

— Я не богаче тебя. У меня хоть шаром, гляди сам. К тому же я опять взял у Гена в долг. Хотога замахал руками:

— Потом отдашь, мы все берем, потом отдаем.

— То-то и растут долги, не выпутаетесь. Хотога виновато покачал головой: