Ты идешь по ковру

— Нужно же стерильное! Нужно же дезинфицировать! — кричала она. Славка с Сергунькой ходили рядом и хихикали потихоньку, пока от меня подзатыльников не получили. И от мамки ещё.

Я сказала, что мы булавку на свечке прокаливали. Перед каждым ухом. Но это тоже, оказывается, варварство. А главное — надо вставлять не наши вот эти серёжки, а что-нибудь золотое или серебряное. Или уж серьги из медицинской стали. Мамка взяла у отца водку, — он спал, не заметил, — протёрла мне уши.

Ночью я не знала, на какой бок лечь. Полежишь на правом — правое ухо заболит. На левом — левое. Утром серёжки я не нашла, мамка куда-то спрятала. Олька вообще в школу не пришла, у неё температура поднялась. Ей-то дома не сразу серьги сняли, у неё волосы всё закрывают, не видно. Ночью у неё уши тоже болели, но она сама серёжки не могла расстегнуть. Ей тётя Надя сняла.

Маринкин день рождения

Всё же справедливость есть: в этот раз за Маринку наказали меня, а так всё её за меня наказывали. Мама говорит, не надо считать, кто сколько раз провинился, кого когда наказали. Но вот последний случай: Санна Ванна, похоже, запомнила, как Маринка с Пашкой первого сентября за меня вступились, всё цепляется к ним на уроках. Хоть на голубятню-то лазила я.

А сейчас вышло наоборот. Это Маринка придумала с ушами, а я не хотела, но вот, пожалуйста! Я опять сижу дома, правда, Маринка утверждает, что надо говорить не «опять», а «снова». Какая разница, если всё равно гулять нельзя? Мне папка сказал, чтобы после школы я сразу шла домой. Ну, я и шла. Конечно, мы ещё успевали немного полазить по рукоходу, попрыгать через вкопанные шины на стадионе. А так — сразу же домой. Папка мне звонил каждые пять минут, ругался, расписание моё выучил — знал, во сколько уроки заканчиваются, когда кружок: я в школьном хоре, мы даже ещё ездим куда-нибудь, к ветеранам или в садики. Потом вообще придумал такую штуку: подговорил Ефима приходить за мной. Я маленькая, что ли? Хорошо, Ефим просто вставал у забора и молчал. Тут уж поневоле домой побежишь. Я ревела и говорила, что так нечестно и я не виновата, что уши заболели, но папка ничего не хотел слышать, только злился и кричал:

— Ничего с тобой не случится! Здоровее будешь! Посидишь дома, подумаешь, может, поумнеешь!

Это он к тому, конечно, что я уже схлопотала двойку по биологии — просто забыла выучить химический состав клетки, а вообще-то это несложно мне даётся, я же не глупошары кусок.

Мама вступалась за меня, говорила папке, что толку мало, если я буду всё время сидеть одна в квартире. Но ничего не помогло — на две недели меня заперли дома. Последние тёплые дни пропадают! Пришлось пораньше вставать, чтобы до школы успеть забежать к Барону. Я гладила его по голове, говорила, чтобы не уезжал никуда. Пусть ещё немного в той конюшне поживёт кобыла Игра, пусть он остаётся здесь. Пашка мне рассказал историю этого рыжего глазастого, вот я удивилась! Никогда так не удивлялась. В конюшню, где жил Барон, привели эту самую серую Игру. И стойло ещё нашли рядом с нашим конём. Ну, парень и влюбился, чуть не бьёт себя копытом в грудь, мол, Игра моя прекрасная и дорогая, люблю тебя, сил нет! Не ест, не пьёт, гулять не соглашается. А как Игру выводят из конюшни, так Барон орёт, слышно за километр. Вот как тяжело у лошадей: конь рыжий, кобыла серая, можно сказать, что белая, да просто другой породы, и вместе им не быть. Для Игры нашли другого коня. Вот она родит, жеребец подрастёт, тогда лошадь продадут, и Барон вернётся к своему хозяину. Если так, то Барон тут надолго. Но Пашкин дядя может решить по-другому и продать коня, нашего дорогого глазастика. В любой момент. Поэтому каждое утро я бегала на конюшню.

Маринку я просила сначала не ходить без меня к голубятне, самой хотелось разведать, что там придумал Ефим. А потом подумала, что время уходит, а мы так ничего и не знаем. Но Маринка без меня не пошла, и Пашка не пошёл. По крайней мере, так они говорили. Врать-то им зачем?

На день рождения к Маринке меня отпустили, конечно же. Тем более что две недели почти закончились. Вместе с мамой мы ездили в город, я — за подарком, а ей надо было в парикмахерскую, она нашу шиховскую не любит. Пока она стриглась, я ходила по большому торговому центру, у него пол так блестит, что надоедает даже, а окон нет, не отвлечёшься. Вот все и смотрят на разные товары. Как раз рядом с маминой парикмахерской был маленький отдел с украшениями. Маринке мама разрешила оставить дырки в ушах, дала ей серебряные серёжки, у неё быстро всё зажило. А у меня тоже зажило — заросло. Маринка только день немного пошепелявила, а потом ничего, всё обошлось. Я подумала, что можно подарить ей какие-нибудь красивые серьги, пригодятся же. Вообще-то я всегда дарю ей одно и то же, я дарю всю осень и всю зиму. Правда, она больше любит весну и лето, но они всегда достаются мне, потому что я родилась в конце зимы. Мы так дарим друг другу полгода. Но к этому надо и что-то ещё — почему бы не серёжки? Я смотрела, смотрела на них, ничего не понимаю. То так себе, ничего особенного, то дорого. Или хорошо и недорого, а Маринке не пойдёт. Вот точно не пойдёт, я же её знаю! Да и дороговато всё-таки. И тогда я вспомнила, что тушь-то мы так и не купили.

Выбрала ей уникальную тушь, создающую неповторимый взгляд. А себе ничего не выбрала. Ну и ладно, деньги всё равно почти закончились.

А потом мы с мамой купили арбузы, это у Маринки любимая еда. Если б у нас была машина, мы купили бы три арбуза. Но машины у нас нет, и мы выбрали только два. Зато самых лучших, уж моя мама знает в них толк! У неё работа возле рынка в городе, в магазине, и Маринка осенью у неё каждый день спрашивает: «Есть ещё арбузы?» Так боится, что к концу сентября их не останется или они будут уже порченые. А когда ей эти арбузы дарят, она какая-то бывает не такая, как всегда. Потому что мечта опять сбылась, опять арбуз подарили.

— Надо же, — говорю я каждый раз, — ягода. Представь, у нас бы малина такой была.

— Малина! — отвечает она и сама разрезает арбуз пополам. Вся в соке, и на других попадает, и стол весь забрызгает, а нам здорово и смешно.

— Вот какой у нас арбуз, — говорит она и достаёт из одной половины красную ароматную мякоть большой ложкой.

— Замечательный на вкус! — говорю я, а на моей ложке уже лежит вкуснейшая вкуснота.

Мы едим арбуз — сначала из одной половины, потом из другой — прямо так, ложками, пока сок не начнёт выливаться у нас из ушей. Полностью съесть громадную ягоду мы, конечно, не можем. Что-то остаётся. Второй арбуз съедают потом. Маринка со своими родными.

Обычно Маринка никого не зовёт на день рожденья. Сами все приходят. Ну, я прихожу, это само собой. Ну, оба Комарика, Надька. Это понятно. Ещё братья, конечно, тут, Сергунька со Славкой. В этот раз ещё Пашка пришёл, зато оба Маринкиных брата сказали, что нечего им с мелкотой всякой возиться и чтобы все арбузы мы не ели, и угнали на великах. Подумаешь! Одному шестнадцать, другому пятнадцать. Маринке вот исполняется тринадцать. А мне ещё долго до дня рождения, до конца февраля, младше меня в классе только белобрысый Лёнчик, он вообще в апреле родился.

Праздновать решили на улице, в саду у Маринки, там Славка летом сколотил стол. Тем более что дома у неё опять отец из берегов вышел — у Маринки ссадины на руках: наверно, не могла домой попасть, лезла через форточку, снова. Нам и на улице неплохо. Тепло, светло и мухи не кусают, вот. И конь будет рядом: Пашка привёз всех нас на телеге.

— Нынче Муха-Цокотуха — именинница! — закричали Комарики, как только Маринка вышла на крыльцо. И мы начали праздновать.

Комаровы подарили Маринке набор для вышивания крестиком, она любит иногда заняться. Рисунок в наборе был немного странный, но Маринке понравился: волк воет на луну. Пашка пришёл с цветами и тоже подарил тушь. Надо же, у нас по-прежнему сходятся мысли, предложил же он тогда следить за Ефимом. Только он подарил тушь с витаминами, а я — со взглядом, ещё можно поспорить, какая лучше. А Надька Кондрашкина подарила два билета в кино! На любой фильм. У неё талант: как слышит по радио, что разыгрываются билеты или ещё что, сразу звонит и выигрывает. Два раза уже выигрывала. Вот это подарок, я понимаю! Пойдём с Маринкой в кино.

Мы сидели за столом, а Барон смотрел и шумно вздыхал, но потом мы отдали ему корку от первой половины арбуза, и он стал самым счастливым конём в наших краях. Было так интересно смотреть, как он смешно оттопыривает губы, а потом кусает эту корку. Вдруг на крыльцо вышел Маринкин отец. Распахнулась дверь, и он переступил через порог. В мятой одежде, небритый, злые глаза разбегаются в разные стороны. Маринка быстренько сказала:

— А поехали на Бароне кататься!

И мы побежали к телеге. Правда, приходилось бежать мимо крыльца с дядей Мишей, а он сурово на всех смотрел, даже страшно стало. Пашка бежал последним, в одной руке — ложки, половина арбуза — в другой. Заскочил на телегу, взял поводья. Вдруг дядя Миша говорит:

— Стойте! Э! Я сказал! — и поднял руку с табуреткой.

И мгновенно оказался рядом с нами, непонятно, как это так у него получилось. Он размахнулся и ударил табуреткой по телеге, хорошо, что у нас нормальная реакция, мы успели спрыгнуть, а Пашка вообще заскочил на коня, а арбуз кинул на землю. У Барона тоже реакция оказалась что надо. Он повернул голову и, если б Пашка не дёрнул его за поводья, точно бы откусил дяде Мише голову. Маринкин отец заорал каким-то чужим голосом:

— Э-э! — и тут же упал. Потом медленно, сначала ползком, а потом просто на согнутых ногах ушёл в дом.

— Не любит пьяных, — объяснил нам Пашка.

Поехать на Бароне никуда не получилось, потому что одна фанерина у телеги продавилась. Мы отдали арбуз Барону и разошлись. Маринка пошла со мной.

Поезд уходил, огни мерцали

Странно, конечно, с этим кино вышло. Не особенно хорошо. Мне надо было билеты использовать до двадцать пятого сентября. День рожденья у меня двадцать третьего. То есть идти надо было на следующий день. Ну, или послезавтра. А Олькин арест был до после-послезавтра. Засада просто. Целая засада. И то неизвестно, отпустят ли её в город. По посёлку-то гулять будет можно, а вот дальше…

Тётя Надя ей сказала, что можно сходить. А вот дядя Юра застрял на своём, и всё тут. Какой-то он странный стал, раньше добрее был. Олька считает, это потому, что у него какие-то неприятности на работе, с кем-то из ипотечников поругался. Даже чуть плюс с минусом не перепутал, а ему нельзя, он же электрик.

«Две недели так две недели, целее будешь, — сказал дядя Юра, — и без того тебя на день рождения отпускали», — мне Олька пересказывала и смотрела так, что я сама чуть не разревелась. А она ничего, только глазами моргает и лицо снова побелело.

Я уж думала, не пойду никуда, в газете посмотрела афишу: вроде ничего интересного нету. А после уроков меня Пашка спрашивает:

— В кино-то идёшь?

— Нет, — я сказала, — куда я без Ольки?

— Её не пускают?

Я головой помотала: не пускают.

— Пошли тогда со мной.

Он и так собирался, у него деньги были. А тут такое дело, пропадёт билет. Олька хотела сбежать, даже до остановки с нами почти дошла. Два шага осталось. Но тут нам дорогу Ефим перегородил, штаны сухим цементом заляпаны. Говорит: «Не балуй». Взял её за руку, как детсадовскую какую, и повёл. Олька еле-еле идёт, на нас оборачивается. А он ей что-то опять про Молдавию свою, про Приднестровье. Я едва за ними не побежала. Тут автобус подошёл, меня Пашка за руку взял — и мы уже внутри. Не знаю даже, как это получилось.

Фильм вообще-то мне понравился. И Пашке понравился, а я думала, он только про роботов и машины любит. Кино про индейца и его помощника. Помощник — какой-то туповатый рейнджер, конный полицейский. Дикий Запад. Но я не всё запомнила, потому что с середины фильма сидела и повторяла каждые две минуты одну фразу. Хотела Ольке пересказать, всё боялась забыть. Пожалуй, я ей только эту фразу и скажу, а всё остальное не буду. Так я решила. А то она ещё сильнее расстроится. Тем более в фильме было столько коней. Больно уж она лошадей в последнее время любит. Все уши мне про Барона прожужжала, какой он красивый да умный. Мне рыжий даже сниться стал. Не то чтобы бегает по всему сну и топает или ржёт, а так, потихонечку стоит в уголке и всё. Сон, например, про нашу школу, но я знаю, что где-то в углу сна стоит Барон. И глаза свои огромные медленно закрывает и открывает. Каждую ночь. Так что я думала Ольке про коней из фильма не говорить.

Пашка купил мне большое ведро солёного попкорна. И тут же на него набросился, горя мало!

И я снова вспомнила про Ольку, она так любит этот попкорн! Каждый раз говорит:

«Представляешь, это кукуруза! Только вывернутая наизнанку. Представляешь, нас бы так!»

Я купила для неё карамельный, её любимый. Только ведро не такое большое. И хорошо, что купила, а то Пашка по дороге съел всю солёную порцию, а я чуть-чуть попробовала. Он мне всё объяснял что-то про компьютеры, про какие-то файловые облака. Я ничего не поняла. Кормить Барона не пошла, а сразу же отправилась к Ольке. Она вышла на крыльцо, и мы, как бабки какие-нибудь, сидели на скамейке и жевали попкорн, выплёвывали жёсткую кукурузную шелуху на землю. Я хотела наврать Ольке, будто фильм был так себе. Но почему-то всё рассказала. Она жевала попкорн и молчала. Тогда я выдала эту фразу, которую запомнила для неё:

— Будущее прекрасно, леди и джентльмены! И оно грядёт!

Ольке понравилось. Особенно слово «грядёт». Понятно, в ближайшие две недели она будет к месту и не к месту его говорить. Ну и ладно, если такой характер.

— Вот что у нас грядёт, — сказала она, — завтра после школы пойдём Барона кормить? А потом за Ефимом следить. Ага?

А мне как-то уже неохота стало за дедом ходить. Тем более сейчас ещё учиться надо, уроков столько задают, не до того. Вот ей неймётся! Ну, таскается куда-то дед со своим рюкзаком, ну и что? Ну и пусть весь в цементных пятнах, нам какое дело?

— Тут какая-то тайна великая, — зашептала Олька и поглядела вверх, на Ефимово окно. Соседа там было не видно, может быть, он вообще куда-то вышел, в магазин или ещё куда. — Я его спрашиваю, куда он ходит, а он всё про свою войну чего-то шепелявит. Я говорю: «Ладно, это понятно, а цемент для чего?» А он говорит: «Иди уроки учить». Поняла?

— Поняла, — сказала я, хотя не знаю, чего я там должна была понять.

— Тем более мы хотели его на телефон снять, помнишь? Пашка говорил. У него телефон-то работает?

— Работает вроде. Нам же ещё репетировать надо. Грядёт День учителя. Чего будем делать-то?

— Придумаем что-нибудь.

И она придумала! Саму себя превзошла. Нет, превзошла даже Надьку Кондрашкину. По глупости. Я раньше думала, что глупее Кондрашкиной может быть только сама Кондрашкина. Она, к примеру, в июне поджигала тополиный пух по всем Шиховым. Или придумала положить в лужу один конец доски, а на другой прыгать. И всех обрызгивать. И ещё много чего делает. Оказывается, есть человек и подурнее.

Олька любит что-нибудь к праздникам делать. Чаще всего сценки какие-то, иногда песни. В этот раз была песня. Мамка бы сказала, что варварская, но она не слышала. К счастью.

После уроков все домой побежали, но Олька встала в дверях кабинета и закричала:

— Стойте! Грядёт День учителя! Забыли?

И мы стали думать, что нам приготовить, какой подарок. Пашка предложил прокатить учителей на своей телеге. Идея хорошая, но не совсем.

— Где их катать? По стадиону, что ли? — у Надьки вдруг прорезался голос разума.

И мы оставили эту мысль. Лёнчик предлагал сделать открытки, но ёго никто не поддержал. Открытки мы дарили во втором классе. Маленькие, что ли? Комарики сказали, что у них есть цветы, бессмертники, можно букеты сделать. Букеты — это хорошо, конечно. Но мало. Надо что-то ещё. Я убеждала всех, что надо придумать какое-то выступление. Убедила. Одноклассники посмотрели на Ольку. Странно, но она молчала.

— Что скажешь, Оль? — не вытерпел Пашка-ипотечник.

— Думаю, — ответила она, — не мешай.

Олька может долго думать. И лучше бы она так и сделала, подумала бы подольше. Может, такого позора избежали бы. Но она через пару минут воскликнула:

— Придумала! Песня! И сценка! — и запела какую-то чушь про поезд. Две строчки, одно и то же, сто раз. По-моему, дурацкая песня, рукоходная. Ну, не для концерта. Тем более не для Дня учителя. Никакого отношения ни к этому празднику, ни к учителям. А все слушали и улыбались. Весело им. Мы с Пашкой посмотрели друг на друга: что это за безумие?

— А дальше? — спросил Пашка.

— Это всё. Вся песня из этих слов.

— Нет, знаете, я не буду принимать в этом участие. — Пашка взял свою сумку, собрался идти. Я тоже хотела уйти, но что-то меня задерживало. Мы всегда были с Олькой заодно, но тут она как-то перегибала палку.

— А давайте споём, ладно, — подала голос Надька.

— Нет, надо ещё подумать, — сказал Пашка. Так и решили, что дома каждый ещё подумает. И мы отправились к Барону.

Никто ничего, конечно, не придумал. Ни завтра, ни на следующий день. Вообще никогда. Даже мы с Олькой и Пашкой не думали, потому что случайно разбили у него в доме стекло. Подвальное. Какая-то дурь на меня нашла, и я стала пинать во дворе у Пашки камень. Не очень большой, но ноге хорошо доставалось. Его пнёшь, а он ещё немного на месте лежит, будто думает: катиться ему или нет, катиться или нет? Задумчивый попался. Философ, наверно, или учёный. Я его пинала, пинала, и тут вдруг Олька. Стоит прямо по траектории. Я кричу:

— Олька! В тебя летит философ!

Как пнула! Олька сделала белое лицо, она умеет, подпрыгнула, и камень под ней пролетел. Почти что здорово. Почти — потому что камень угодил прямо в окно. Если бы она не прыгала, стекло бы уцелело. Правда, Олька бы повредилась. Я сильно пнула. Ни меня, ни её никто не ругал. Пашка маме сказал, будто не видел, как случилось, что стекла нет.

В День учителя Комарики принесли свои бессмертники и спрятали их пока что в библиотеке. Там все всё прячут, и нам прятали подарки, когда мы четвёртый класс закончили. Когда объявили выступление шестого класса, перед учителями вышла сначала Олька. И запела:

Поезд уходил, огни мерцали, Огни мерцали, поезд уходил!

Потом вышла Надька, и они уже вдвоём стали петь:

Поезд уходил, огни мерцали, Огни мерцали, поезд уходил.

Дальше — Юрка Комаров:

Поезд уходил, огни мерцали, Огни мерцали, поезд уходил!

И так почти все наши одноклассники, тринадцать человек. Только мы с Пашкой ничего не пели. Мы пока что не сошли с ума. Учителя слушали очень внимательно. Может быть, ждали смысла. Потом певцы начали расходиться. Так же, по одному. В конце концов на сцене снова осталась одна Олька. Лёнчик успел сбегать в библиотеку и учителям по цветку подарил. Вот и всё наше выступление. Позорище, конечно.

Неделю ещё вся школа у виска крутила, как только видела кого-нибудь из нашего класса. Что обидно, нам с Пашкой тоже доставалось. А дома Сергунька и Славка просто мне проходу не давали, приходили петь на ночь про поезд. И учителя ещё как с цепи сорвались, столько стали задавать. Одно хорошо: отец выправился, работу пошёл искать. Даже вот у Пашки-ипотечника в доме вставил стекло в окно, которое Олька случайно высадила. Или я его высадила? Не поймёшь теперь уже. Правда, Пашкина мама отцу чуть денег не дала за работу. Я так злилась. Ему же нельзя. Но потом вспомнила, что стекло-то из-за нас с Олькой разбилось. К тому же тётя Катя, наверно, не знает, что отцу нельзя деньги сейчас давать, а то сорвётся.

Маринка как Маринка

Чего все на меня накинулись? Не пели бы, если не нравится, а то получается, будто я одна виновата. Все на меня смотрят как на человека, который не оправдал доверия.

Это название Маринкиного фирменного взгляда, она так часто на братьев смотрит. Или на меня иногда, когда я пишу у себя на ладони шпаргалки, а потом забываю смыть. Но на меня она так в шутку смотрит, а вот на Сергуньку со Славкой — всерьёз. Вот и на меня сейчас чаще стала так глядеть, по-настоящему, как будто хочет сказать что-то плохое, но не говорит. Сдерживается.

Зато уж после праздника не молчала — так кричала, вспоминать плохо! Наговорила мне всего: что я даже не кусок глупошары, а полная глупошара, вот полнейшая, а она чего-то ещё со мной возится, но скоро перестанет, потому что уж она-то, Маринка, не похожа на глупошару. Так она мне высказывала и выговаривала, а Пашка шёл рядом с ней и иногда поддакивал, как глупый дятел, а я топала позади. Плелась и ревела, так обидно было от этих её слов, тёрла глаза и случайно сошла с нашего деревянного тротуара и попала прямо в лужу. Можно сказать, мне пришлось попасть ногами в эту дурацкую лужу, я мало чего видела, почти совсем стемнело, а фонари ещё не зажигали с лета. Вот прекрасно, ещё и нога в грязи увязла, я дёргаю, дёргаю, а она не достаётся. Маринка с Пашкой впереди, не видят, вот уже добрались до поворота к ипотечникам, оглянулись. А темно же, не видно ничего почти. Пашка крикнул:

— Оль!

— Чего? — я ему отвечаю.

— Идёшь?

А я молчу, дёргаю свою ногу. Ему-то что за дело? Выдернула ногу только, а сапог остался в луже, пришлось балансировать на другой и тянуть обувь свою руками, ещё того не легче. Чуть носом не клюнула в воду, уже думала, всё, вернусь домой мокрой курицей. Но меня сзади Маринка удержала за воротник куртки, за шкирку, можно сказать. А Пашка вытащил из лужи сапог, поставил передо мной.

— Спасибо, — сказала я.

— Ну ты и!.. — Маринка уставилась прямо мне в глаза по-фирменному, и я сразу поняла: на сегодня всё, её терпение лопнуло. Ну и ладно, моё, может быть, тоже, тем более что она всё ещё держала меня за воротник сзади.

— Не упаду, — сказала я и убрала её руки, — спасибо.

И пошла себе домой, молча, и Маринка молчала тоже. Я не оборачивалась, не знаю, сразу она ушла или ещё постояла немного.

Мама дома мне сказала, что ничего, это бывает, и нечего так уж сильно расстраиваться, немного можно, а сильно не надо. А лучше всего подготовиться к математике, тем более что меня давно не вызывали.

Так с тех пор и пошло: мы возвращались из школы в молчании — то есть я молчала, а Пашка с Маринкой болтали о разных компьютерных играх, я даже стала подозревать, не случилось ли чего, не влюбилась ли в него Маринка. Никогда бы не подумала, что она будет интересоваться такими вещами, она раньше только морщилась, когда братья или кто другой начинали говорить о компьютерах. К Барону я ходила одна, а они только заглянут, погладят его — и в дом к Пашке, на меня внимания не обращают.

— Тебе Пашка нравится? — спросила я однажды на перемене у Маринки.

Она меня тетрадкой по башке огрела, зашипела по-змеиному:

— Тиш-ше! Чего орёшь-то?

Да нравится, видно же, но это не повод руки распускать. Вот она всегда такая: никогда про себя ничего не расскажет, обо всём надо допытываться. Я даже долго не догадывалась, что у неё папка такой. Думала, что он подолгу не работает, потому что часто болеет, Маринка же тоже часто болеет, думала, это семейное у них. А то, что она не рассказывает, — переживает за него. И от мамы ничего такого про него не слышала, знала только, что он её троюродный брат. Он вообще-то мастер на все руки, всем Шиховым известно, и пловец отличный: наше озеро может переплыть за три минуты. Если, конечно, в форме. Потом-то я сама догадалась, не дурочка, видела его таким сколько раз, но мы об этом с Маринкой не разговаривали. Я бы на её месте сказала, а она вот — молчит, такой характер, тут ничего не поделаешь. Я знаю: если характер — можно свихнуться, но человека не переделать. Ну вот лично я считаю так.