О НАРЕЧІЯХЪ РУСКАГО ЯЗЫКА.

О НАРЕЧІЯХЪ РУСКАГО ЯЗЫКА.

ПО ПОВОДУ ОПЫТА ОБЛАСТНАГО ВЕЛИКОРУСКАГО СЛОВАРЯ, ИЗДАННАГО ВТОРЫМЪ ОТДѢЛЕНІЕМЪ ИМПЕРАТОРСКОЙ АКАДЕМІИ НАУКЪ.

Статья В. И. Даля.

Изъ V книжки „Вѣстника Императорскаго Рускаго Географическаго Общества“ за 1852 г., съ небольшими поправками противъ перваго изданія.

Землевѣденіе и языкознаніе, повидимому, двѣ науки почти несродственыя; но если изучать землю вмѣстѣ съ обитателями ея, то вопросъ этотъ принимаетъ иной видъ, и Руское Географическое Общество, по Этнографическому Отдѣленію своему, придется сродни или въ свойствѣ со Вторымъ Отдѣленіемъ Академіи Наукъ. На этомъ поприщѣ оба ученыя общества подаютъ другъ другу братскую руку соревнованія и помощи.

Передъ нами опытъ, и притомъ первый опытъ въ этомъ родѣ; доселѣ печатались кой-гдѣ собранія областныхъ словъ, но не было издано ни одного такого словаря. Уже одно это обстоятельство обязываетъ насъ признательностію къ ученому братству, которое, едва ли не впервые со временъ Ломоносова, признало трудъ этотъ довольно важнымъ и достойнымъ своего вниманія.

Не станемъ разсуждать о пользѣ областныхъ словарей, или словарей наречій. Во Франціи, Германіи, Италіи, гдѣ мѣстный народный говоръ нерѣдко до того уклоняется отъ общепринятаго, что почти можетъ быть принятъ за другой языкъ, словари наречій мало могутъ способствовать изученію общаго языка; но гдѣ, какъ у насъ, на всемъ пространствѣ огромнаго царства разстилаются безпредѣльныя равнины и господствуетъ одинъ общій языкъ, а мѣстныя уклоненія его столь незначительны, что ихъ даже не всякій замѣчаетъ, тамъ областные словари получаютъ совсѣмъ иное значеніе: областной говоръ свойственъ простому народу, а простонародный языкъ — корень и основаніе образованнаго языка; послѣдній, со всѣми прикрасами своими и со своею граматикой, долженъ признать простонародный языкъ нашъ роднымъ отцомъ своимъ, и въ то же время живымъ, напояющимъ источникомъ.

Кажется, теперь только настаетъ желанная пора для истиннаго изученія и развитія нашего языка. Вмѣстѣ съ насильственымъ образованіемъ, по иноземнымъ образцамъ, въ былое время началось и искаженіе роднаго языка, который не могъ поспѣть за внезапнымъ приливомъ просвѣщенія. Онъ и теперь только достигъ межени; ему еще далеко до высокой воды. Но довольно того, что мы начинаемъ убѣждаться въ неудобствѣ пополнять недостающее иноземнымъ, начинаемъ отказываться отъ произвольной ломки, спайки и наварки словъ: эти попытки бо́льшею частью весьма неудачны и основаны собствено на незнаніи народнаго языка, въ полномъ его объемѣ; въ словахъ и выраженіяхъ у насъ нѣтъ недостатка, умѣйте только отыскать ихъ, изучить, усвоить и пустить въ ходъ. Въ этой истинѣ мы убѣдились недавно, и съ тѣхъ поръ увидѣли свѣтъ. Повсемѣстно замѣтно это направленіе, и отъ него будетъ благо.

Не станемъ говорить о томъ, что у насъ есть собраты, которые пишутъ и печатаютъ газонъ и кадаверъ, ни же о гуманности, субъективности и объективности, а вспомнимъ, напримѣръ, что одному переводному роману дано хитро придуманное заглавіе Путеводителя въ пустынѣ, заглавіе мудреное, таинственое, тогда-какъ буквальный переводъ этого заглавія былъ бы: степной вожакъ. Беру одинъ примѣръ, чтобы только объяснить мысль свою, тогда-какъ легко было бы насчитать ихъ тысячи. Рускіе даровитые писатели, которые знаютъ народный бытъ и берутъ оттуда разсказы и картины свои, пестрятъ однако языкъ свой, безъ малѣйшей надобности, а только по образу воспитанія и привычкѣ, чужими словами, а слогъ свой — нерускими оборотами. Въ этомъ всѣ мы виноваты поголовно.

Относительно словосочиненія, въ смыслѣ произвольнаго составленія небывалыхъ словъ, не говоря объ иныхъ писателяхъ, достаточно будетъ сослаться на новѣйшій словарь нашъ, въ которомъ 114,749 словъ или реченій, но въ томъ числѣ и множество такихъ, которыя придуманы только для внесенія ихъ въ счетъ, между тѣмъ какъ ихъ нѣтъ вовсе на дѣлѣ и они нигдѣ и никогда въ ходу не бывали и не будутъ.

Мы о сю пору затверживаемъ по всѣмъ граматикамъ рускимъ, что языкъ нашъ весьма склоненъ къ образованію составныхъ реченій, и въ этомъ убѣжденіи дозволяемъ себѣ сочиненіе шарокатовъ и шаропеховъ; скажемъ напротивъ разъ навсегда, по правдѣ, что онъ вовсе не склоненъ къ тому и что это противно духу его; народъ не затрудняется пріискать въ сокровищницѣ своей новое выраженіе если оно ему понадобится, но у него на это совсѣмъ иные пріемы: берется одно только слово, ближайшее къ главному понятію, а затѣмъ, измѣненіемъ окончанія, приставкою одного или двухъ предлоговъ и иногда еще переносомъ ударенія, придается выраженію этому любой видъ и значеніе.

Всѣ стали убѣждаться въ послѣднее время въ томъ, что при направленіи, которое приняла обработка, или вѣрнѣе запущеніе рускаго языка, ему угрожаетъ гибель: изъ богатаго, звучнаго, сильнаго и самостоятельнаго языка могъ бы сдѣлаться языкъ вялый, тяжелый, набродный. Къ этому упадку и точно близился нашъ письменный языкъ; простонародный не искажался, но въ отчужденныхъ отъ него ушахъ отзывался квашениной. И точно, средины у насъ еще нѣтъ; чѣмъ менѣе языкъ писателя напоминалъ отчизну свою, тѣмъ легче понимали его читатели и читательницы; чѣмъ болѣе онъ отзывался материкомъ, тѣмъ онъ казался грубѣе, пошлѣе и непонятнѣе. Чопорные писатели отряхивали свои пальчики въ цвѣтныхъ перчаткахъ и прибѣгали къ французскому словарю, вмѣсто рускаго; немногіе смѣльчаки бросались въ противоположную крайность, и если попытка ихъ тѣшила на короткое время рѣзкостью и новизною, то на нее не менѣе того смотрѣли, какъ на довольно грубую и даже неприличную шутку.

Но если мы изучимъ свой народный языкъ во всѣхъ его видахъ и въ полномъ богатствѣ, если усвоимъ себѣ духъ его, свыкнемся и обживемся съ нимъ, тогда, можетъ-быть, понятія наши о немъ измѣнятся и мы вынуждены будемъ сознаться, что всѣ жалобы наши были наклепомъ невѣжества, для котораго и самый языкъ оставался нѣмымъ.

Мужикъ извѣстной (сѣверовосточной) мѣстности говоритъ: «подъ увѣемъ хлѣбъ не растетъ». Немногимъ изъ читателей слово увѣй знакомо, а замѣнить его мудрено не только рускимъ, но и чужимъ словомъ: увѣй. это все пространство вокругъ лѣса или дерева, которому оно заститъ втеченіе дни, отчего трава и хлѣбъ на этомъ пространствѣ хилѣетъ; увѣй — весь объемъ тѣни, вся мѣстность, на которую падаетъ постепенно тѣнь, отъ восхода до заката солнца.

Лошадь запаха́ласъ, т. е. надорвалась пашней; у насъ по хлѣбамъ дорогу заѣздили, или поля заѣздили, т. е., покинувъ дорогу, ѣздили стороной и помяли хлѣбъ; ѣсть хлѣбъ въ окунку; пѣть или читать говоркомъ, т. е. речитативомъ; набро́вый, набровистый, вмѣсто навислый; баса́, краса́, пригожество, изящество, отъ чего вышло много реченій, и между прочимъ басловка и баснь (этого корня нѣтъ даже у Шимкевича); голо́мя или о́следь, на что у насъ нѣтъ инаго слова, а пишутъ штамбъ, т. е. нѣмецкое Stamm; все это выраженія, хотя и областныя, но вполнѣ пригодныя для общаго рускаго языка, и притомъ едва ли замѣнимыя. Примѣры эти я взялъ на память, какъ они попались подъ перо, и впослѣдствіи справился только, нѣтъ ли ихъ въ словаряхъ; если бы я не опасался надоѣсть, то легко было бы набрать ихъ сотни, даже тысячи. Не забудемъ, что всѣ выраженія эти равно способны принять значеніе переносное, и что здѣсь речь идетъ только о словарѣ, а слѣдовательно о словахъ, тогда какъ и самому рускому складу речи также можно научиться не столько изъ книгъ нашихъ, сколько изъ народнаго говора.

Но въ бытовомъ (этнографическомъ) отношеніи мѣстный словарь получаетъ еще другое значеніе: онъ указываетъ на происхожденіе и сродство поколѣній, и потому областное наречіе или говоръ не могутъ быть оставлены безъ вниманія этнографомъ. Кто не узнаетъ, при первой речи, уральскаго казака по рѣзкой скороговоркѣ его; донца — по особенной примѣси южно-рускаго говора; курянина — по мягкому окончанію третьяго лица; воронежца — у котораго нѣтъ средняго рода, а платье, яйцо и сѣдло — она и эта? Вятчанинъ употребляетъ приставки то, та, тѣ, согласно съ родомъ, и говоритъ: корова-то, мужикъ-та (или отъ), дѣти-тѣ, и вотъ разгадка такъ называемаго послѣдовательнаго члена на языкѣ болгарскомъ, явленія страннаго, несвойственаго никакому иному славянскому наречію; но это не членъ, и взятъ онъ не съ греческаго: очевидно, обычай приставлять мѣстоименіе на языкѣ этомъ обратился въ законъ. Кто не узнаетъ олончанку по пѣвучей дроби речи ея, которую, безъ всякаго преувеличенія, можно положить на ноты? А уралка, которая шепеляетъ, рѣзко отличаясь говоромъ отъ отца и мужа, или самарка, которая, наоборотъ, произноситъ ш, ж вмѣсто с, з. и поетъ въ хороводахъ: Рожанъ мой, рожанъ, виноградъ желеный? А ржевки, которыя всѣ говорятъ въ носъ, съ растяжкой и съ жесткимъ удареніемъ на согласныя буквы, напр. женъ-щина? Коломенецъ говоритъ: папенькя, маменькя, кваскю, табачкю; зубчанинъ, напротивъ того: пустоме́ла, черва́. Кто не узнаетъ сибиряка, между прочимъ, по одному вопросу: чьихъ вы, вмѣсто: какъ вы прозываетесь; ярославца, особенно ростовца, по приставкѣ де, ди и по словцу: родимый; новгородца, который говоритъ: хлиба ниту, сина ниту, совсимъ бида; или кологрнвца, который говоритъ: хлѣбъ, сѣно, но ставитъ и вмѣсто ѣ въ глаголахъ: потить, вмѣсто потѣть, глядитъ, вмѣсто глядѣть и проч.

У насъ есть слова съ двоякимъ удареніемъ: дале́ко и далеко́, высо́ко и высоко́, воро́та и ворота́, и по одному ударенію этому можно догадываться о родинѣ собесѣдника: удареніе на начальномъ или среднемъ слогѣ свойствено сѣверному и восточному наречію, удареніе на конечномъ — южному и западному.

Все это одни отрывочные примѣры, взятые напамять: боюсь надоѣсть ими и перехожу къ заключенію, что для насъ одного только словаря областныхъ наречій мало: намъ нужны общія правила, какъ и чѣмъ одно наречіе отличается отъ другаго, чѣмъ говоръ рознится отъ говора. Въ этомъ дѣлѣ найдемъ мы необходимое подспорье для географіи, этнографіи и исторіи, а еще болѣе для изученія роднаго языка. Въ Саратовской и Оренбургской губерніяхъ, населенныхъ въ нынѣшнемъ вѣкѣ, и отчасти въ послѣднее время, выходцами двадцати губерній, довольно легко, по наречію, узнавать происхожденіе переселенцевъ; затруднительнѣе это, когда старики уже вымерли, а молодое поколѣніе исподволь привыкаетъ къ говору мѣстному, особенно же если селеніе сбродное, изъ переселенцевъ разныхъ мѣстъ, и молодежь между собою освоилась и свыклась; но еще труднѣе, хотя и любопытнѣе, становится рѣшеніе этого вопроса, напримѣръ, въ Тверской губерніи, одной изъ самыхъ пестрыхъ и смѣшанныхъ, относительно языка; туда, какъ надо полагать, съ древнихъ временъ переселялись, по случаю разныхъ переворотовъ, едва ли не со всѣхъ концовъ Руси.

Составляя словарь одного языка или наречія, можно обойтись безъ всякихъ объясненій; но, соединивъ въ одинъ словарь, сподрядъ, реченія полсотни мѣстностей, нельзя обойтись безъ довольно обстоятельнаго введенія. Необходимо это не только для того, чтобы придать пестрому набору словъ смыслъ и толкъ, но уже и для того собственно, чтобы показать произношенье, различное въ разныхъ мѣстахъ при одномъ и томъ же правописаніи; необходимо и для того, чтобы избѣгнуть множества безполезныхъ повтореній, отъ одной разности произношенья; наконецъ, чтобы указаньемъ не на одну губернію, а на цѣлый край, опредѣлить наречіе, къ которому слово принадлежитъ. Безъ этого пришлось бы, напримѣръ, размѣстить вдвойнѣ всѣ слова́, которыя, по южному говору, произносятся на а, по сѣверному на о; также всѣ слова́, въ которыхъ новгородецъ ставитъ и вмѣсто ѣ, рязанецъ я вмѣсто е, смолянинъ уы вмѣсто о, и проч., и такимъ образомъ пришлось бы напечатать словарь вдвойнѣ и втройнѣ. Дѣйствительно, всему этому въ разбираемомъ нами словарѣ много примѣровъ; но они, повидимому, случайны; не было принято на это никакого положительнаго правила и порядка.

Мы находимъ, напримѣръ, въ словарѣ: астрага́ны, лаба́зъ, мачене́цъ, овадъ; почему же нѣтъ: острога́ны, лоба́зъ, мочене́цъ, оводъ, какъ произносятся эти же слова́ на востокѣ, и какъ нѣкоторыя изъ нихъ должны писаться, потому что остроганы происходитъ отъ острогать, а моченецъ отъ мочить?

И напротивъ, находимъ: оба́бокъ, оба́полъ, розва́листый, рознедо́бить, розо́рва, ссо́ривать и проч., а не видимъ тѣхъ же словъ по южному (отъ Москвы) произношенью: аба́бокъ, аба́полъ, развалистый, разорва, сса́ривать; и здѣсь очевидно послѣднее правописанье, отчасти, было бы еще вѣрнѣе: многократное отъ ссорить будетъ сса́ривать; а если, по мѣстному произношенью, всѣ слова съ предлогомъ раз, писать также роз, то будетъ много лишняго труда: тогда, повторяю, придется удвоить объемъ словаря, ради одной буквы о, которая на всемъ сѣверѣ и востокѣ произносится какъ о, а на югѣ и западѣ какъ а; тогда не только надобно помѣстить вдвойнѣ также всѣ слова съ буквою ѣ, для новгородскаго говора, и писать ихъ также черезъ и, не только надо принять въ словарь ряши́тъся, нявиста и нявистка (кои и дѣйствительно въ этотъ словарь Академіи приняты), но также невиста и нёвѣста, и перепечатать весь словарь до четырехъ разъ, по четыремъ главнымъ наречіямъ, да большую часть его еще раза четыре, по мѣстнымъ говорамъ поднаречій, для цокалыциковъ, чавкалъ, шамкалъ, шипуновъ, дзекалъ и пр.

Для нѣкоторыхъ словъ и слѣдовали этому правилу; мы находимъ въ словарѣ: бажа́тъ. бажа́тка, и божатъ, божатка, каждое порознь, на своемъ мѣстѣ; также разли́ка и розлика, снаровить и сноровить; снафида и снофида; лѣстовка и листовка; вокно́, во́ко (окно, око); еломокъ и яломокъ; запсатить и запсо́тить; мочка и моцка; собча и собца; но слова эти попали вдвойнѣ случайно, ихъ вообще немного, а прочія писаны по тому либо другому говору, какъ попадались. За то немало и такихъ словъ, которыя собирателемъ были написаны, по общему правописанью, чрезъ о, хотя наречіе или говоръ, къ которому они причислены по словарю, и требовалъ буквы а; напримѣръ: оба́бокъ (смол.), поскуда (кур., тул.), соро́ка (тул.), соро́мно (смол.), солянка (кур.), солотина (моск.), солома́тникъ (тмб.) и пр. Такихъ словъ найдется весьма много, и они должны ввести въ грѣхъ всякаго неопытнаго изыскателя, который, видя, что въ словарѣ вообще принято правописанье по произношенію, долженъ, ошибочно, причислить губерніи Смоленскую, Курскую, Тульскую, Тамбовскую и Московскую къ числу о́кающихъ.

Чтобы рѣшить эти довольно затруднительныя недоразумѣнья, я долженъ предварительно надокучить читателямъ разсмотрѣньемъ слѣдующихъ главныхъ вопросовъ:

1) Какія есть у насъ наречія и говоры, гдѣ именно и какія ихъ существеныя примѣты?

2) Какое правописанье должно быть принято въ словарѣ наречій, для ясности, однообразія и удобства?

3) Какой видъ долженъ быть приданъ словарю наречій, какимъ образомъ его расположить, для болѣе удобнаго употребленья?

О наречіяхъ великорускаго языка.

Самый оглавокъ этотъ показываетъ, что здѣсь не будетъ речи о языкѣ малорускомъ; бѣлоруское же наречіе нѣкоторыми причисляется къ великорускому языку, другими также отдѣляется. Переходъ къ нему, впрочемъ, постепенный и граматика почти одна и та же, великоруская, съ наклонностію къ польской.

Всякъ изъ насъ и нехотя замѣтилъ, что въ нѣкоторыхъ губерніяхъ говорятъ па-масковски,свысока́, т. е. акаютъ, а въ другихъ, напротивъ, низкимъ говоромъ, владимірскимъ, на о, или окаютъ. Говоръ на о долженъ быть весьма древній; имена Труварусъ, Ингваръ передѣланы были искони въ Труворъ, Игорь. Это различіе извѣстно всякому, и оно самое существеное, хотя и далеко недостаточно для распредѣленія всѣхъ наречій[1].

Н. И. Надеждинъ отличаетъ напередъ два главныя наречія: понтійское и балтійское, по водораздѣлу, южное и сѣверное, или мало- и бѣлоруское. Первымъ говорили несторовскіе: угличи, тиверцы, дулѣбы, суличи, сѣверяне, поляне, горяне; вторымъ говорили, въ предѣлахъ бывшаго Литовскаго княжества: Бѣлая и Черная Русь (Ковно, Гродно, Минскъ, Могилевъ, Витебскъ, часть Вильны и Чернигова, Смоленскъ, часть Пскова); это несторовскіе древляне, дряговичи, полочане, кривичи, вятичи, радимичи. Рѣки Припетъ и Сожь (а Десна?) раздѣляютъ эти два колѣна, отъ которыхъ, при сліяніи съ чудскими племенами, далѣе на востокъ, образовался великорускій языкъ, раздѣлившійся на два наречія, по аканью и оканью.

На о говорятъ: въ древнемъ Новгородѣ, въ удѣлѣ Долгоруковичей, т. е. въ Суздалѣ, Ростовѣ, Твери, Бѣлозерѣ, Галичѣ-сѣв., Вел.-Устюгѣ, Костромѣ, Нижнемъ. На а: въ Рязани, а потомъ по Окѣ, составляющей взаимные предѣлы этихъ наречій, на нижнюю Волгу.

Примѣты этихъ наречій: Въ говорѣ на о, буква г произносится твердо или густо, какъ латинское g третье лицо глаголовъ кончаютъ на ъ и никогда не откидываютъ т: онъ хо́дитъ, любитъ; ч иногда походитъ на ц; ѣ иногда звучитъ какъ и.

Въ говорѣ на а: буква г произносится какъ придыханіе (латинское h), третье лицо глаголовъ кончаютъ на ь: онъ хо́дить, любить, даже любеть; а гдѣ ударенье на е, тамъ иногда т вовсе откидывается: онъ идё, везё, берё; буква ч произносится чисто, но вмѣсто щ иногда шт.

Замѣчанія эти дѣльны, но не всѣ вѣрны, и противу нѣкоторыхъ положеній нельзя не сдѣлать кой-какихъ замѣчаній. Если великорускій языкъ произошелъ отъ сліянія мало- и бѣлорускаго, и при этомъ говоры на а и о скрестились — первый прошелъ отъ запада черезъ Москву на югъ, второй съ юга на сѣверо-востокъ — то по-крайности нѣтъ никакихъ письменныхъ памятниковъ, которые бы дали намъ право предполагать, во время Нестора, присутствіе малорусовъ въ означенныхъ предѣлахъ. Напротивъ, исторія этому противоречитъ. Раздѣленіе великорускаго языка только на два наречія недостаточно. Утверждая, что рязанское наречіе приближается къ малорускому, а новгородское къ бѣлорускому, сочинителю слѣдовало развить ближе мысль свою, потому-что принятые имъ же самимъ главные признаки противоречатъ этому сходству: бѣлоруское и рязанское наречія, напротивъ, сходствуютъ между собою, по аканью, а малоруское и новгородское между собой — по оканью. Предполагаемое сочинителемъ стороннее вліяніе на малорускій языкъ Кавказа, и даже мѣстностей еще болѣе отдаленныхъ, не объяснено и остается темнымъ. Сѣверное и восточное наречія (новгородское и владимірское) дотого спутаны, что одинъ изъ важнѣйшихъ отличительныхъ признаковъ перваго, и вмѣсто ѣ, повидимому, приписанъ обоимъ; напротивъ, ц вместо ч можно слышать и въ говорѣ на а, напримѣръ, въ Нижнеломовскѣ и около Касимова. Въ новгородскомъ наречіи (на о) также иногда откидывается т въ третьемъ лицѣ глаголовъ, и говорятъ именно: онъ лю́би, и лю́бя, онъ хо́ди и проч.

И. П. Сахаровъ («Сказанія», т. I) принимаетъ четыре великорускія наречія: новгородское, московское, суздальское и владимірское; но въ другомъ мѣстѣ, въ оглавленіи будущаго содержанія третьяго тома, онъ ставитъ на мѣсто владимірскаго заволжское, а затѣмъ дѣлитъ: 1) московское — на московское, тульское, рязанское, калужское, тверское и владимірское; 2) новгородское — на новгородское, архангельское, онежское; 3) суздальское — на суздальское, ярославское, костромское, галицкое, муромское; 4) заволжское — на вологодское, пермское, устюжское, сибирское и офенское.

Я долженъ сознаться передъ И. П. Сахаровымъ, что такого дѣленія наречій вовсе не понимаю; не знаю и не вижу, что́ могъ имѣть въ виду такой знатокъ народности руской, какъ онъ, принимая подобное раздѣленіе. По какимъ признакамъ можно владимірское и рязанское наречія соединить въ одно, и притомъ московское? Во всей Росіи нѣтъ двухъ болѣе противоположныхъ наречій, какъ именно владимірское и рязанское; если ихъ соединить подъ общими признаками, то дѣло кончено, и у насъ нѣтъ никакихъ наречій. Вообще, во всемъ раздѣленіи этомъ разнородное совокуплено, однородное разнесено врознь. Думаю, что И. П. шелъ по какимъ-нибудь произвольнымъ признакамъ, которыхъ до времени намъ не объясняетъ, хотя М. А. Максимовичъ и вызывалъ его на это и всѣ любители народности приняли бы съ признательностію объясненіе такой загадки. А можно ли офенскій языкъ ставить на ряду съ другими, въ видѣ поднаречія? Вѣдь это языкъ искуственый, вымышленный исподволь для плутовскихъ совѣщаній торгашей, а не наречіе: тогда надо также признать за наречія языки: бывшихъ волжскихъ разбойниковъ, конскихъ барышниковъ, конокрадовъ и коноваловъ, петербургскихъ и московскихъ мазуриковъ и жуликовъ (воровъ), наконецъ и кяхтинскій торговый языкъ, и говоръ школьниковъ по херамъ, и проч.

М. А. Максимовичъ («Начатки Русск. Филол.» 1848), устраняетъ языкъ южно-рускій, дѣлитъ сѣверный на велико- и бѣлоруское наречія, а великоруское (или сѣверно-руское) основательно на четыре наречія: сѣверо-восточное, гдѣ окаютъ, 1) верхне-руское или новгородское, 2) нижне-руское или суздальское; южное, гдѣ акаютъ: 3) средне-руское или рязанское, и 4) московское, сдѣлавшееся общимъ или образцовымъ.

Почти все, что́ М. А. Максимовичъ говоритъ объ этомъ распредѣленіи наречій, вѣрно: онъ владѣетъ завидною способностью схватывать по немногимъ даннымъ отличительные признаки наречій и подводить ихъ подъ граматическія правила; у меня данныхъ много, есть замѣтки и образцы наречій почти всѣхъ уѣздовъ, не только каждой губерніи, я рѣдко затрудняюсь узнать, по говору, родину крестьянина, не только по четыремъ главнымъ наречіямъ, но и нѣсколько ближе или точнѣе, но я не сумѣю привести примѣтъ этихъ подъ общія граматическія правила.

1) Въ верхне-рускомъ, говоритъ М. А., господствуетъ новгородское, о́кающее, принимающее ѣ за тонкое и (какъ въ малорускомъ) и опускающее въ третьемъ лицѣ глаголовъ окончаніе на т; онъ возьме́, хо́ди, лю́би (вопреки Надеждину).

2) Нижне-руское, или суздальское, окаетъ, не ставитъ и вмѣсто ѣ, не обращаетъ окончанія родительнаго падежа аго, его въ аво, ево (?).

3) Средне-руское наречіе, продолжаетъ М. А., обращаетъ о безъ ударенія въ дебелое а, а букву г въ латинское h, какъ и въ бѣло- и малорускомъ; в остается мягкимъ, не произносится какъ ф; въ глаг. 3 л. вмѣсто тъ ставитъ ть; вмѣсто прибавочной частицы ся, употребляетъ си; вмѣсто о, въ глаголахъ, ы (мыю, крыю); но не дзекаетъ, чѣмъ отличается отъ наречія бѣлорусовъ.

4) Московское наречіе обращаетъ о безъ ударенія въ легкое а.

Здѣсь должно сдѣлать слѣдующія замѣчанія: 1) Въ новгородскомъ наречіи опущеніе тъ въ 3 л. глаголовъ не только не есть общее правило, но довольно рѣдкое, хотя и весьма замѣчательное исключеніе. 2) Въ суздальскомъ наречіи, вообще въ окончаніи прилагательныхъ, буква г произносится какъ в; напротивъ г произносятъ какъ оно пишется также въ видѣ изъятія, въ нѣкоторыхъ мѣстностяхъ сѣвернаго, новгородскаго говора (о чемъ будетъ говориться ниже); но признакъ этотъ, относимый М. А. Максимовичемъ къ суздальскому наречію, принадлежитъ собствено южному, рязанскому.

Противъ самаго распредѣленія этого можно только замѣтить, что здѣсь недостаетъ наречій: смоленскаго, сибирскаго, новоросійскаго, донскаго; что названія верхне-, средне- и нижнеруское сбивчивы и не совсѣмъ удобны. Впрочемъ, сибирское поименовано въ полнаречіяхъ, и, можетъ-быть, это правильнѣе.

Обращаюсь къ изложенію своего взгляда на великорускія наречія, который, впрочемъ, только дополняегъ болѣе или менѣе положенія Н. И. Надеждина и М. А. Максимовича.

Огромность пространства, на которомъ говорятъ рускимъ языкомъ, однообразіе его и постепенность оттѣнковъ въ наречіяхъ къ предѣламъ государства, заставили было меня нѣкогда подозрѣвать въ дѣлѣ этомъ какой-либо общій законъ, а именно: въ восточныхъ языкахъ господствуютъ гортанные звуки, гласныя а, о, у не такъ рѣзко одна отъ другой отличаются и нерѣдко обращаются въ полугласныя; въ западныхъ находимъ полнозвучіе гласныхъ, есть придыханіе (h), есть иногда и носовые звуки, жесткость согласныхъ смягчается; на сѣверѣ много жесткихъ и сиплыхъ согласныхъ буквъ, много растянутыхъ двугласныхъ (гласныхъ сложныхъ); къ сему, казалось мнѣ, можно примѣнить и говоръ разныхъ концовъ Росіи; но это была мечта. Въ этомъ отношеніи можно только развѣ допустить, что пензенское и вятское уо, вмѣсто о, должно быть чудскаго происхожденія; что тутъ и тамъ осталось въ оборотѣ нѣсколько словъ, принадлежащихъ языку обрусѣвшаго племени; что по западной границѣ нашей сосѣдніе языки остались не вовсе безъ вліянія на рускій; всѣ остальные оттѣнки выработались, отъ неизвѣстныхъ причинъ, дома; вѣроятно, это въ связи съ обрусѣніемъ разныхъ чудскихъ племенъ, составлявшихъ самую значительную часть населенія Росіи; но оговоримся и тутъ: вслушиваясь въ языки этихъ народовъ, напримѣръ въ корельскій, мордовскій, чувашскій, и прислушиваясь къ искаженному рускому говору тѣхъ изъ нихъ, кои еще не вовсе обрусѣли, не находишь никакой связи между симъ обстоятельствомъ и мѣстнымъ рускимъ наречіемъ. Такъ, напримѣръ, у чувашъ нѣтъ буквъ: б, г, д, ж, з, ц, а вмѣсто ихъ: п, х, т, ш, с, ч; также вм. ѳ, ф, у нихъ хв, х; но хо́тны, то́пры, шиво́й, сола́, чаръ, Хве́доръ, Хили́пъ (годный, добрый, живой, зола, царь, Ѳедоръ, Филипъ) говорятъ только плохо знающіе по-руски, обрусѣвшіе же отстаютъ вовсе отъ этого произношенія, вполнѣ принимая мѣстный говоръ, въ которомъ нѣтъ и слѣдовъ чувашскаго. Поблизости татаръ, калмыковъ, болгаръ, грековъ, армянъ и другихъ инородцевъ, даже около нѣмецкихъ переселенцевъ, рускіе переняли отъ нихъ нѣсколько словъ или оборотовъ; но это вліяніе довольно ничтожно. Молдаване говорятъ: понеси лошадей; вилы распоролись; канатъ улопався; и тверскіе корелы ломаютъ веревку и гнутъ дышло; сосѣдніе съ башкирами и киргизами русаки бесѣдуютъ съ ними на какомъ-то условномъ языкѣ, гдѣ слышишь: баранчукъ (ребенокъ), марушка, марджа (марья, руская баба), кургашъ и курпячъ (ягня), мазарки (могила), маханъ (конина), шара́бара (хламъ), калта́ (сума) и пр., хотя часть этихъ словъ и не татарскія, а калмыцкія. Залѣскій край, на востокъ отъ Москвы, безспорно весь населенъ былъ разною чудью; Владиміръ-Залѣскій, какъ Переяславъ, Стародубъ-на-Клязмѣ, Галичъ, Звенигородъ,— всѣ названія эти перенесены съ юга, при основаніи на занятыхъ мѣстахъ новыхъ городовъ; это могло бы послужить поводомъ для приписанія восточнаго наречія вліянію чуди; но самое близкое къ нему, по говору, сѣверное, и также о́кающее, жило искони, а на югъ отъ Москвы акающія наречія также образовались при обрусѣніи чудскихъ же племенъ. На чемъ основано это столь существеное различіе? Почему сѣверовосточная обрусѣлая чудь о́каетъ, и весь край этотъ строитъ губы кувшиномъ, а весь югозападъ (и отчасти юговостокъ) а́каетъ, почему населеніе это и зовутъ зѣворотымъ и полоро́тымъ?

Въ мѣстахъ, гдѣ половина мужскаго населенія постоянно бываетъ въ заработкахъ на чужбинѣ, народный говоръ постепенно сглаживается и поддерживается почти только бабами. Нѣкоторыя измѣненія въ говорѣ вводятся и обыкомъ или модой: напримѣръ, шепелянье уралокъ, шиканье самарокъ, вычурное произношенье ржевокъ. Само собой, что переселенія надолго, если не навсегда, покидаютъ сильные слѣды сторонняго наречія; въ мѣстностяхъ, напримѣръ, гдѣ цокаютъ или чвакаютъ, нерѣдко находимъ въ одномъ и томъ же селеніи людей безъ этой особености въ говорѣ, и иногда нельзя доискаться причины такой странности, нхъ называютъ старожилами: но будьте увѣрены, что въ такой семьѣ говоръ этотъ ведется и держится женскимъ колѣномъ, по которому она въ свойствѣ съ чужбиной.

Образованность и просвѣщеніе сглаживаютъ постепенно различіе наречій, проходя повсюду съ уровнемъ своимъ, языкомъ письменнымъ; но это подаетъ много повода къ недоразумѣніямъ и невольнымъ злоупотребленіямъ: вотъ происхожденіе наречія галантерейнаго, говора лакеевъ и сидѣльцевъ.

Построеніе городовъ, гдѣ сосредоточивается дѣятельность народа, то около наброднаго и отчасти граматнаго населенія среднихъ сословій, то около людей, воскормленныхъ остріемъ пера, повитыхъ въ гербовомъ листѣ, измѣняетъ нѣсколько и выравниваетъ мѣстный говоръ, образуя въ то же время особенное наречіе, извѣстное подъ названіемъ приказнаго.

По всему этому очевидно, что мы здѣсь будемъ говорить почти только о языкѣ или наречіяхъ простаго народа, который, по косности своей, всегда и вездѣ удерживаетъ болѣе кореннаго и самобытнаго, а по невѣжеству въ дѣлѣ ученаго языковѣденія, не умничаетъ, не искажаетъ языка, какъ мы, у которыхъ въ этомъ отношеніи умъ за разумъ зашелъ и природное чутье утрачено. Отъ этого составляемыя народомъ безсознательно реченія мѣтки, вѣрны и правильны; составляемыя же нами, напротивъ, вялы, пошлы и ошибочны.

Трудно рѣшить положительно, что́ называется языкомъ, что́ наречіемъ, а что́ говоромъ. Наречіемъ называютъ обычно языкъ не довольно самостоятельный, и притомъ столь близкій къ другому, что, не нуждаясь ни въ своей особенной граматикѣ, ниже въ словарѣ, можетъ быть хорошо понимаемъ тѣмъ, кто знаетъ первый. Называютъ также наречіемъ, болѣе въ политическомъ смыслѣ, областной, мѣстный говоръ небольшой страны, также языкъ мѣстный, искаженный, какъ полагаютъ, отшатнувшійся отъ кореннаго языка, родившійся отъ смѣси двухъ и болѣе языковъ. Вообще языкъ, которымъ говоритъ большинство, а тѣмъ болѣе сословіе образованное, языкъ письменный, принимается за образцовый, а всѣ уклоненія его за наречія. Спорить противу общаго закона господства просвѣщенія нельзя; но господство того либо другаго наречія надъ прочими — дѣло случайное, и всѣ они равно искажены и равно правильны. Возьми у насъ въ былое время Новгородъ, Псковъ или Суздаль перевѣсъ надъ Москвою, и нынѣшній московскій языкъ слылъ бы мѣстнымъ наречіемъ. Поэтому не было бы повода почитать московское наречіе болѣе чистымъ и правильнымъ, чѣмъ мало- или бѣлоруское, если бы это наречіе не обратилось въ языкъ правительства, письмености и просвѣщенія.

За самостоятельный, по развитію и обращенію, языкъ должно признать тотъ, у котораго есть своя граматнка и письменость; за наречіе — незначительное уклоненіе отъ него, безъ своей граматики и письмености; говоръ — еще менѣе значительное уклоненіе, относящееся болѣе къ особеностямъ произношенія и напѣву, по пословицѣ: что городъ, то норовъ, что деревня, то обычай, что дворъ, то говоръ.

Выраженія: молвь и речь могутъ служить для обозначенія поднаречій: молвь отвѣчаетъ болѣе подчиненному понятію наречія, а речь ближе относится къ говору.

Человѣкъ не можетъ писать одинаково хорошо или ровно на двухъ языкахъ: на это оконченной и ограниченной природы его недостанетъ. Нѣтъ мысли, нѣтъ думы, нѣтъ понятія безъ словъ, плотская природа наша не даетъ духовному началу въ насъ никакой власти безъ словесной речи. А на какомъ языкѣ я мыслю, на томъ только я и могу писать; иначе это будетъ не подлиникъ, а переводъ. Вотъ почему всѣ мы дурно пишемъ по-руски: способности наши смолоду угнетены изученіемъ иностранныхъ языковъ; насъ заставляютъ говорить на нихъ отъ колыбели; мы читаемъ болѣе книгъ иностранныхъ — за что, конечно, пенять на насъ нельзя, но такимъ образомъ, отставъ отъ одного берега и не приставъ къ другому, мы незамѣтно пригнетаемъ умственыя способности свои и дѣлаемся тупѣе, не будучи всилахъ ни ясно выразиться, ни ясно мыслить.

Обращаюсь теперь къ самому распредѣленію наречій.

На распутіи промежъ Ростова, Новагорода, Твери, Владиміра, Суздаля, Рязани, Курска, Смоленска и другихъ городовъ, на рѣчкѣ, носившей чудское названіе «мягкой воды», основалась Москва, на два-девяносто верстъ отъ ближайшихъ къ ней древнихъ столицъ, и она же соединила ихъ подъ свою державу. На этомъ общемъ распутіи столкнулись наречія или говоры четырехъ странъ, и тутъ образовался свой говоръ, принятый нынѣ какъ образцовый, хотя даже и москвичи не остались безъ присловія: «Съ Масквы, съ паса́да, съ авашно́ва ряда», потому что речь ихъ болѣе приближается къ а́канъю.

1. Итакъ, первымъ наречіемъ великорускимъ будетъ у насъ московское, самое малое по занимаемой имъ мѣстности, самое обширное по распространенію своему на всю Русь. Московскимъ наречіемъ говоритъ самая небольшая часть народа, почти только въ стѣнахъ Москвы; но это языкъ письменный и правительственый, и языкъ высшаго, а отчасти и средняго сословія, языкъ всѣхъ образованныхъ рускихъ, московскаго дворянства и купечества. И въ этомъ наречіи слышатся иногда неправильности, въ родѣ: онъ былъ ушедши, мы были пріѣхавши; но такъ-какъ обороты эти не могли зайти туда съ языковъ иноземныхъ, развѣ съ татарскаго, на которомъ есть нѣчто похожее, то, можетъ быть, и слѣдовало бы исправить не московское наречіе по граматикѣ Н. И. Греча, а наоборотъ, Греча граматику по московскому говору. Не шутя, граматическая неправильность эта въ общемъ ходу по всей Руси, почему же не признать ее правильною?

Если подняться на золотыя маковки Бѣлокаменной, то можно окинуть глазомъ пространство во всѣ четыре стороны, гдѣ уже говорятъ иначе. Видно тутъ, на распутіи, столкнулись всѣ иаречія и говоры наши, и изъ нихъ выработалось новое, которое, по закону господства духа надъ плотію, усвоило себѣ никѣмъ не оспариваемое первенство.

Въ Москвѣ говорятъ свысока́, высокою речью, то-есть любятъ гласный звукъ а и замѣняютъ имъ звукъ о, коли на немъ нѣтъ ударенія. Говорятъ: харашо, гаварить, талкавать, но это а́канье бываетъ умѣренное, иногда а слышится почти только полугласное; оно составляетъ средину между двумя говорами, которые рѣзко и до приторности придерживаются двумъ крайностямъ: речи на а и на о. Только немногіе московки разстанавливаютъ слоги, въ плавной, важной, пѣвучей речи своей, и произносятъ московское а протяжнѣе, полновѣснѣе: большею же частію письменный знакъ о, безъ ударенья, сымается на нѣтъ подъ звукъ а: прошу простить мнѣ это плотницкое выраженье. Чадо, чудо слышится и въ самой Москвѣ почти какъ чядо, чюдо; прочіе звуки чисты и отчетисты; буква г произносится не очень круто, въ нѣкоторыхъ словахъ съ легкимъ придыханьемъ; есть разница въ произношеніи словъ: гробъ или голубъ, и богатый, Господи (grob, hospodi). По этому поводу въ одной лѣтописи говорится, что: «появишася нѣцыи философы, наченшіе пѣтн Осподи вмѣсто Господи»; эти философы очевидно были пѣвчіе съ юга. Далѣе: окончанія аго, ого, яго, его измѣняются въ аво, ева; вообще въ бесѣдѣ примѣшиваютъ менѣе иноземныхъ словъ, чѣмъ въ другой столицѣ нашей, охотно и безъ натяжки употребляютъ коренныя рускія слова и нерѣдко даютъ речи хорошій рускій оборотъ.

Въ Московской губерніи говорятъ различно: въ Клинѣ — по-новгородски; въ Можайскѣ — почти по-смоленски (хвилинъ, целовѣкъ, уфостье); въ Коломнѣ — по-рязански; въ Богородскѣ — по-суздальски. Во многихъ мѣстахъ Московскаго уѣзда можно слышать: ндравъ, лицомъ, огнёвъ; также ручникъ и вечерница, вмѣсто утиральника и посидѣлокъ.

Отъ Москвы на сѣверъ господствуетъ наречіе новгородское; на югъ — рязанское; на востокъ — владимірское; на западъ — смоленское. Объяснимъ это ближе, принявъ тотъ порядокъ для наречій этихъ, который удобнѣе.

2) Отъ Москвы на востокъ, въ самомъ близкомъ разстояніи, замѣтна уже наклонность произносить звукъ о всюду, гдѣ онъ есть на письмѣ: около Владиміра о́канье достигаетъ уже высшей степени; тамъ, для полногласія, вставляютъ о во многія слова: Володиміръ, воло́га (влага), бо́лого (благо) и прочее; сверхъ того, даже самое а, безъ ударенья, нерѣдко обращается въ о: стоканъ, холатъ, озя́мъ, торока́нъ, Огрофена, Просковья, Ондрей. Этотъ говоръ идетъ далѣе на востокъ чрезъ всю Росію, не исключая и Сибири, хотя въ разныхъ мѣстностяхъ подверженъ частнымъ измѣненіямъ, но вообще нигдѣ, кромѣ развѣ Костромы и Вятки, не достигаетъ такой крайности, какъ во Владимірѣ. Во Владимірской и Ярославской о́канье это уже впрочемъ много смягчилось тѣмъ, что большая часть мужскаго населенія промышляетъ внѣ родины своей; въ Костромской, мѣстами, весьма замѣтна примѣсь или вліяніе новгородскаго говора; но на Вяткѣ онъ невыносимо грубъ.

3) Отъ Москвы на западъ высокій говоръ или аканье постепенно усиливается и, принимая еще нѣсколько другихъ особенностей, переходитъ въ наречіе бѣлоруское, которое вовсе не терпитъ звука о, замѣняя его, безъ ударенія, звукомъ а; съ удареніемъ же — звукомъ у или уы.

Это западное бѣлоруское отвращеніе отъ звука о и насильственое обращеніе его въ а, равно какъ и противное сему, на востокѣ, поражаетъ ухо наше непріятно, особенно противно первое.

4) Отъ Москвы на сѣверъ языкъ принимаетъ говоръ новгородскій, который очень близокъ ко владимірскому, и хотя въ различныхъ мѣстностяхъ выказываетъ свои особенности, не менѣе того едва ли представляетъ общій всему краю отличительный признакъ. Вѣрнѣйшая примѣта, коли слышится и вмѣсто ѣ, какъ на Украйнѣ: хлибъ, сино, бида, но это встрѣчаемъ не вездѣ. Что въ промежуточной Твери господствуетъ смѣшеніе наречій, объ этомъ было уже упомянуто выше.

5) На югъ отъ Москвы разливается наречіе рязанское, которое, отличаясь отъ западнаго или смоленскаго гораздо положительнѣе, чѣмъ сѣверное отъ восточнаго, раздробляется почти по губерніямъ на говоры. Въ рязанскомъ наречіи акаютъ, замѣняя даже е, ѣ буквами а, я напримѣръ: табѣ́; яму́; но и съ удареніемъ слышно; сверхъ того произносятъ окончанія аго, яго какъ оно пишется, не вставляя в вмѣсто г.

6) Отъ этихъ наречій отличается нѣсколько сибирское, смѣшанное, часто перестанавливающее ударенія, но вообще окающее, и

7) Новоруское, смѣсь велико-и малорускаго. Сюда же можно причислить и говоръ донской, или, пожалуй, назвать его осьмымъ.

Изъ этого видно, что главныхъ раздѣленій только два: высокій и низкій, или акающій и окающій, или сѣверный и южный (отъ Москвы) говоры, изъ которыхъ каждый дѣлится на два (сѣврн. и востч. о́кающіе, южн. и запд. а́кающіе), въ которыхъ есть еще подраздѣленія.

Вотъ семь наречій рускнхъ, или же, за исключеніемъ московскаго, какъ письменнаго, а сибирскаго и новорускаго, какъ болѣе смѣшанныхъ, только четыре, по четыремъ странамъ свѣта отъ Москвы; съ ними, а равно съ видами ихъ, необходимо познакомиться каждому, кто занимается собираньемъ простонародныхъ словъ, или вообще изучаетъ языкъ нашъ отъ корня, а не отъ скороспѣлыхъ ягодокъ съ червоточиной. Разсмотримъ каждое изъ четырехъ наречій этихъ нѣсколько подробнѣе.

1. Сѣверное наречіе.

Сѣверное наречіе, или новгородское, ильменское, верхне-руское, господствуетъ на сѣверѣ отъ Москвы и на сѣверо-востокѣ. Давно уже было замѣчено сходство этого наречія съ малорускимъ. Можно бы предположить, что ильменскіе славяне, огласившіеся въ половинѣ IX вѣка, вышли съ юга, отдѣлившись отъ славянъ днѣпровскихъ, и принесли съ собою на сѣверъ южное наречіе; но М. П. Погодинъ замѣтилъ противъ этого, что не только во время Рюрика, да и до нашествія татаръ, въ Малой-Руси жило не нынѣшнее племя; въ противномъ случаѣ въ южныхъ лѣтописяхъ нашихъ осталось бы болѣе слѣдовъ малорускаго наречія, и украинцы, народъ пѣвучій и весьма склонный къ думамъ и былинамъ (въ противность великорусамъ), сохранилъ бы въ памяти своей хотя Владиміра; но этого нѣтъ, а есть на Украйнѣ много воспоминаній о Карпатахъ, откуда народъ этотъ, вѣроятно, вышелъ въ позднѣйшее время, и гдѣ понынѣ русины и русняки говорятъ этимъ же самымъ наречіемъ.

Но такъ-какъ при всемъ томъ рускіе пришли на Ильмень съ юга, съ обшей, ближайшей къ намъ родины всѣхъ славянскихъ племенъ, то можно кажется сказать, что новгородцы понынѣ удержали въ языкѣ нѣсколько болѣе исконнаго, тогда какъ, по направленію на Рязань и на Владиміръ, языкъ этотъ, при смѣшеніи народа съ чудскими племенами, принялъ тутъ и тамъ другую краску.

У новгородцевъ впрочемъ граматика и самый говоръ вовсе не малорускіе, а великорускіе, такъ что въ общихъ съ Украйною словахъ большею частью и удареніе перенесено на другой слогъ, на великорускій ладъ; неменѣе того мы слышимъ тамъ немало украинскихъ словъ, неизвѣстныхъ въ восточномъ, также окающемъ, наречіи. Южное или рязанское наречіе могло принять нѣсколько малорускаго по сосѣдству; но какимъ образомъ слова эти попали на сѣверъ? Можетъ быть, разгадку надо искать въ томъ, что слова эти зашли на сѣверъ не изъ Малой, а изъ Бѣлой-Русн, чрезъ Тверь и Псковъ; тогда главное сходство новгородскаго наречія съ кіевскимъ ограничится наклонностію перваго къ замѣнѣ буквы ѣ буквою и; но правда, что мы встрѣчаемъ на сѣверѣ нѣсколько малорускихъ словъ, которыхъ въ бѣлорускомъ наречіи нѣтъ. Вотъ нѣсколько десятковъ словъ, для примѣра, записанныхъ въ разныхъ сѣверныхъ губерніяхъ;

Новгородской:

Череви́ки, башмаки.

Свитка, сермяга.

Швецъ, портной (въ малоруск. чеботарь).

Почека́ть, подождать.

Позвонецъ, колокольчикъ.

Домовище, гробъ.

Орать, пахать.

Де́коваться, насмѣхаться.

Пѣу́нъ, пѣтухъ (млрск. пивень).

Ски́на, ломоть.

Чуть, чуять, слышать.

Хоронить, прятать.

Даси, дашь.

Ослонъ, стулъ.

Пончо́хи, чулки.

Тверской:

Тро́хи, мало.

Сподо́бить, полюбить.

До́сыть, довольно.

Краше, лучше.