Райская птичка

– Пап.

– Я только хотел сказать, жалко, что это было не с кем-нибудь, кого ты мог бы привести домой и познакомить с мамой.

Стивен почувствовал, что рука отца зависла у него над плечом. Он взмолился про себя, чтобы она опустилась, но этого не произошло. Он поднял голову, и боль и разочарование, которые он прочел в глазах Дилана, поразили его, как медленно действующий яд.

Отец отступил на шаг.

– По-твоему, я к тебе слишком суров?

Расстояние между ними казалось пропастью.

– Разве я виноват, что Хлоя скрывала свое замужество? Нет. Можно ли винить меня в том, что они были несчастливы в браке? Вряд ли. Тем не менее наказание несу я.

Отец внимательно разглядывал костяшки пальцев.

– Неужели? А как же ее муж? Думаешь, он не наказан?

Стивена кольнула паника. По тону Дилана чувствовалось, что он знает о подобных ситуациях больше, чем Стивен готов был представить.

– Она должна была уйти от него, – сказал Стивен. А про себя подумал: «Она не должна была уходить от меня».

– Люди, живущие в браке, учатся уступать, – сказал отец. – Это единственный способ оставаться в браке.

Стивен пристально посмотрел на отца и вдруг увидел перед собой старика. Годы превратили его лицо в учебное пособие по тектонике: глубокие борозды и мягкие складки кожи, перекрывающие друг друга, старые шрамы, россыпи коричневых крапинок; островки заштрихованной кожи в уголках глаз, жесткие, взъерошенные брови; губы, ставшие тонкими и вялыми, утратившие былой энтузиазм и четкость линий.

– Откровенно говоря, мне все равно, что он чувствует.

– Надеюсь, ты это несерьезно.

Стивен отвернулся. Ему стало невыносимо думать об этой ситуации и своей роли в ней.

– Нет, – сказал он, – вполне серьезно.

Стивен плеснул виски в то, что осталось от его кофе, чихнул, потянулся за платком и смахнул разбросанные по столу бумаги. Судьба покарала его почти как библейских злодеев. Когда он еще был восходящей звездой в «Фойлс», его дни проходили в путешествиях по Европе за счет компании, и ах какие дни! Он посещал аукционные дома, частные собрания и музеи. Он любовался творениями старых мастеров и современных гигантов, занимался реставрационным проектом в пещере Ласко[9], скользил пальцами по обюссонским гобеленам, сошедшим со станков фламандских ткачей, осматривал мебель тонкой работы и даже робко озвучил свое мнение по поводу стоимости мейсенского фарфорового наперстка, украшенного гербом одного ирландского аристократа. Теперь, четыре года спустя он застрял в «Мерчисон и Данн», на самой нижней ступени лестницы, и все его занятия сводились к составлению экспертных оценок. А тем временем кредитные проценты на банковских карточках накапливались, арендная плата медленно, но уверенно повышалась, и его положение становилось все более шатким.

Его не случайно засунули сюда, на двадцать второй этаж. Саймон Хэпсенд, занимавший этот кабинет до него, отвечал за разработку сайта компании и освоение рынка судебных экспертных оценок, то есть за продвижение широкого спектра услуг: от экспертных заключений и оценок для страхования до определения стоимости имущества вступающих в брак, оформления банкротства, доверенностей и вступления в право собственности.

Однако Саймона внезапно уволили, после того как оперативная группа ФБР отследила, что с его компьютера производились попытки взломать системы нескольких крупных финансовых учреждений. Лишь благодаря тому, что цифровые улики оперативной группы тоже оказались взломанными и восстановлению не подлежали, Саймона миновал оранжевый комбинезон и новая прописка на острове Рикерс[10]. Вот так Стивен унаследовал кабинет и все, что осталось в нем от Саймона: списки с паролями и именами пользователя, спрятанные в зазоре между планками выдвижного ящика, электронные письма от неизвестного отправителя, который требовал, чтобы Стивен удалил файлы, таинственным образом появляющиеся у него в компьютере, и желтовато-зеленая растянутая футболка с изображением змеи и черной надписью «Питон» – источник мерзкого запаха, который, к огромному облегчению Стивена, в конце концов обнаружили за картотечным шкафом.

Стивен гипнотизировал стену, гадая, сколько еще сможет протянуть на лапше быстрого приготовления и пиве. Его уверенность в собственном таланте таяла с той же скоростью, что и счет в банке. Он всмотрелся в свое лицо, отраженное нержавеющей сталью кофейной кружки. Старость вряд ли будет к нему милосердной. Его черные волосы уже припорошило сединой у висков. Хотя оба его родителя были ниже среднего роста, он вырос высоким – сто девяносто два сантиметра, но картину портил дряблый живот, ибо спортзал стал одним из первых удовольствий, от которых ему пришлось отказаться. Глаза были красными от недостатка сна и переизбытка бурбона, кожа приобрела сероватый оттенок засаленного посудного полотенца.

А еще удручало сознание того, что его держат в этой конторе главным образом благодаря репутации отца.

Дилан Джеймсон почти всю свою жизнь владел небольшой галереей в Сохо. Стивен провел детство, бегая по этим волшебно освещенным залам, прячась за огромными холстами; его игрушками были зажимные скобы, монтажные уголки и выставочные каталоги, из которых он строил башни. Он узнал, что такое перспектива, сидя на плечах у Дилана. Отец то приближался к картинам, то отдалялся от них, обучая Стивена математическому словарю: точки схождения и линии горизонта, градусы, оси и криволинейные варианты. Он водил кончиками пальцев по тем частям холста, где краска лежала ровным слоем, потом по каналам, где сильные мазки рассекали тяжелое масло, пуская его волной то в одну сторону, то в другую. Он смотрел в увеличительное стекло, а отец экзаменовал: лессировка или растирка? Алла прима или подмалевок? Сырым по сырому или жирным по тощему?

Но принять предложение отца и остаться работать в галерее – неважно, на какой должности – было бы ошибкой. В просторных залах поселилась тень разочарования, а жизнерадостный характер управляющего лишний раз напоминал Стивену о собственной ущербности. Нет, Стивен дождался начала лета, собрал все свои скудные сбережения и с позором бежал в Европу. Он слонялся по Старому Свету как бедный родственник, останавливался в дешевых гостиницах и пансионах, после завтрака прятал в рюкзак оставшиеся черствые булки и сосиски, чтобы было чем пообедать, пил низкопробное вино, от которого болела голова, и курил сигареты, от которых желтели кончики пальцев. И повсюду представлял рядом с собой Хлою. Ее ногти, давившие ему в ладонь, когда она хотела, чтобы он перестал болтать и поцеловал ее. Нетерпеливый стук ее каблучков, когда он изучал в галерее Боргезе тициановскую «Любовь земную и Любовь небесную». Разочарование, мелькавшее у нее во взгляде, когда она допивала последнюю каплю пино в летнем кафе. И выражение, которое он изредка ловил на ее лице, прежде чем она успевала заменить его чем-то более приятным, – расчетливая жестокость, от которой у него кровь стыла в жилах.

В Риме Стивен не удосужился ответить на звонок матери. Он увидел ее номер на экране и решил, что она снова начнет упрашивать его вернуться. Он выключил телефон. Четыре месяца в Европе, а сколько еще оставалось незализанных ран! Несколько дней спустя он включил телефон и увидел море накопившихся сообщений. Стояла поздняя осень, все уже выглядело мрачным и голым, когда Стивен полетел домой на похороны отца. И вот он снова в Нью-Йорке, еще более несчастный, чем до отъезда. Только пара отцовских запонок осталась ему в напоминание о том, что он когда-то был сыном Дилана Джеймсона.

Знания в отце сочетались с душой поэта, с глубоким пониманием красоты во всех ее проявлениях. Дилан умел разгадать замысел мастера и искренне желал художнику успеха, благодаря чему у него всегда были толпы почитателей – молодые творцы, работы которых еще не получили признания; мастера с именем, приходившие в себя после неудачной выставки или нападок критиков; аукционисты, знавшие, что Джеймсон вхож во многие двери; оценщики, которым дорог был взгляд со стороны.

Стивена же, напротив, интересовала только методология. Его не волновало, что побуждает человека творить. А вот техники, используемые в творчестве, и мысль о том, что мастерству можно научиться и научить других, вызывали в нем живейшее любопытство. Как отличить учителя от прилежного ученика, правду ото лжи? Определить происхождение работы – важнейший и зачастую трудноосуществимый шаг на пути к установлению подлинности. На случай, если выявить происхождение с абсолютной точностью не получалось, имелись другие пути, и вот тогда-то во всем блеске раскрывался талант Стивена. Он обладал обширными познаниями искусствоведа и рвением специалиста, жаждущего доказать недоказуемое.

Счастливее всего он чувствовал себя в лабораторной тиши: когда изучал пигменты, осматривал картины с лампой Вуда, проводил графологические анализы. Он не замечал, как летят часы, когда склонялся над подписью картины, любуясь узором верхних и нижних выносных элементов; пристально изучал как смелые, жирные росчерки, так и слабые, угасающие извивы; расшифровывал это последнее прикосновение кисти к холсту. Что оно выражало? Гордость? Ликование? Или, как часто думалось Стивену, просто облегчение, оттого что дело наконец сделано?

То, что два с половиной года назад он оказался рядом с Крэнстоном на распродаже наследственного имущества, было чистейшим совпадением. Ему просто повезло, что их взгляды остановились на одной и той же картине неизвестного автора. И когда он заговорил, его слова были обращены исключительно к самому себе (он никак не мог избавиться от этой привычки – проговаривать вслух нити своих умозаключений). Художника выдает работа, а игрока – болтовня. Но когда Крэнстон позвонил ему и предложил место в компании, Стивен понял, что не провидение, а рука отца подталкивает его собрать осколки разбитой жизни и двигаться дальше.

Из ящика стола, куда Стивен спрятал телефон, раздался звонок. Стивен колебался, представляя, как мерзкий голос Сильвии раздражает его барабанную перепонку. Но, взглянув на экран, он понял, что звонят не по внутренней линии. Это был профессор Финч.

Меньше всего Стивену хотелось проводить сегодняшний вечер в обществе Финча. Впрочем, выбор у него был невелик. Связи Финча практически не выходили за пределы академии, но он компенсировал этот недостаток общей эрудицией в вопросах истории искусства и углубленными познаниями в одной узкой теме – Томас Байбер. Он руководил группой авторов, которая составила полный каталог работ Байбера, а кроме того, написал о его творчестве две книги, причем обе получили лестные отзывы и признание. Стивен познакомился с ним много лет назад, на одном из приемов в галерее отца. В «Мерчисон и Данн» ни у кого больше не находилось времени на то, чтобы слушать истории Финча, выбираться с ним на пару стаканчиков бушмилса, терпеть дым профессорской трубки и наблюдать каплю коричневой слюны, которая неминуемо образовывалась в углу его рта. Но Стивену приходилось признать, что он находил общество профессора приятным.

– Стивен Джеймсон.

– Стивен, это Деннис Финч.

– Профессор Финч, не могу сейчас говорить. Ухожу на встречу. По делу. То есть на деловую встречу. В другой раз?

– Конечно, Стивен. Но я буду признателен, если ты постараешься связаться со мной как можно раньше. Я хотел поговорить о новой работе Байбера.

Воздух вокруг Стивена загустел. Он уже не слышал ни стонов лифта, ни шипения батареи. Все стихло.

– Вы сказали – новая работа Байбера?

– Да. Я хотел узнать, не согласишься ли ты установить ее подлинность.

Томас Байбер был затворником, который перестал писать двадцать лет назад, и одним из величайших художников современности. Сто пятьдесят восемь описанных в каталоге работ – все в музеях, за исключением трех картин, осевших в частной коллекции в Испании, одной, попавшей в Россию, и четырех, приобретенных частными лицами в Соединенных Штатах. При мысли о том, что ему могут доверить установить подлинность еще одной, у Стивена затряслись руки. Такая находка перечеркнет все прошлые ошибки. Начнутся интервью и рекламные мероприятия, дорогие рестораны… Он доедет на лифте до самого верхнего этажа, хотя бы для того чтобы подать заявление об уходе. От обилия возможностей Стивена бросило в пот, из носа потекло. Потом зашевелился червь сомнения. Уж кто-кто, а Финч без всяких специалистов знает, подлинник это или нет: он жизнь посвятил творчеству Байбера. Почему не позвонить в «Кристис» или «Сотбис»? Подозрения уже терзали его вовсю. Его хотят подставить. Его подорванная репутация не выдержит еще одного позора.

– Почему я? – прямо спросил он.

– Томас назвал конкретно тебя. Поскольку я составлял полный каталог, и эта работа мне неизвестна, он считает, что лучше поручить экспертизу кому-нибудь не столь… скажем так, предвзятому.

– Он боится, что вы будете склонны назвать картину поддельной, поскольку она не вошла в каталог?

Последовала пауза.

– Я не уверен в его мотивах, Стивен, но я с ним согласен. Лучше, чтобы этой картиной занялся кто-нибудь другой, не я, – голос профессора звучал сдавленно. – И еще кое-что. В случае если вы подтвердите авторство, Томас хочет, чтобы работу немедленно выставили на аукцион. Он желает, чтобы продажей занимались «Мерчисон и Данн». Возможно, вам придется взять с собой Крэнстона.

Стивену не нравилась идея посвящать президента «Мерчисон и Данн» в это дело, ведь он еще сам в нем не разобрался. С другой стороны, если Крэнстон узнает, что он изучал работу по собственному почину, возникнут подозрения, что он действовал в личных интересах, а не в интересах фирмы. Лучше переговорить с Крэнстоном прямо сейчас. Если они одновременно увидят картину, и она окажется подделкой, он объявит ее таковой и спасет «Мерчисон и Данн» от унижения. Если работа окажется подлинной, для Крэнстона не останется незамеченным, что Томас Байбер лично попросил Стивена провести экспертизу.

– Когда?

– Я надеялся, что завтра после обеда. То есть, если ты не будешь занят, конечно.

Стивен пропустил мимо ушей довольно ядовитый укол Финча.

– Мы будем свободны.

Они договорились о времени, Стивен записал на клочке бумаги адрес и повесил трубку. Затем дрожащей рукой набрал внутренний номер Сильвии и в ожидании ответа вытер взмокшие ладони о брюки.

– Сильвия, – его голос звенел от непривычной уверенности. – Я встречусь с Крэнстоном сегодня после обеда, но не по поводу поместья Итона. Мы будем обсуждать другой вопрос. Конфиденциальный. Забронируй комнату для переговоров.

Не добавив больше ни слова, Стивен повесил трубку. Он представил шокированную Сильвию, подобную выброшенной на берег рыбе, которая способна только открывать и закрывать рот, беззвучно выдыхая ошарашенное «о».

Глава четвертая

На следующий день ровно в тринадцать пятнадцать Стивен нашел Крэнстона вышагивающим по мраморному полу вестибюля. Его руки прятались в карманах пальто из верблюжьей шерсти, а над ремнем гордо нависал массивный живот. Крэнстон поворчал по поводу дождя, и больше по дороге почти не разговаривали, за что Стивен был благодарен. Вчера Крэнстон дал понять, что не ждет от этой встречи ничего хорошего. Но поскольку все-таки существовала ничтожная вероятность того, что Байбер и Финч не пытаются провернуть какую-то аферу, фирма обязана была оценить ситуацию, прежде чем обращаться к властям и сдавать эту парочку мошенников в руки правосудия. Несмотря на заверения в обратном, Стивен видел, что Крэнстон прикидывает, какие перед ним откроются возможности, если в этой истории есть хоть доля правды. «Мерчисон и Данн» никогда не играли на таком уровне. Мысли о том, как подобное приобретение повлияет на будущее бизнеса, на репутацию фирмы и на гарантированное благополучие ее президента, явно волновали мистера Крэнстона.

– Прежде чем идти дальше, давайте расставим точки над «i». Разговаривать буду я, мистер Джеймсон. Я до сих пор не вполне понимаю, почему выбор пал на вас. Но раз уж так получилось, я не мог не взять вас с собой. Исключительно в качестве наблюдателя, разумеется, – машина остановилась. Тротуара не было видно за мешками с мусором и корпусом старого телевизора. Крэнстон шмыгнул носом. – Будем надеяться, что эта история хорошо закончится. Особенно для вас, мистер Джеймсон.

Стивен мысленно застонал и кивнул. Босс недвусмысленно давал понять, насколько шатки его позиции. После вчерашнего разговора с Финчем Стивен мучился подозрениями, что профессор что-то затевает, прокручивал в голове его сбивчивую речь, пытаясь уловить в ней признаки обмана. Но даже настороженность не портила ему радостного предвкушения встречи с Байбером. Тот факт, что они будут в одно и то же время находиться в одной и той же комнате, обеспечил Стивену эйфорическую, бессонную ночь.

Они поднялись по парадной лестнице, лавируя между обрывками мусора, которые застряли у основания перил. Вскоре после их звонка в дверь домофон приветственно зажужжал – никто не попросил их назваться. Лифт был крошечным, и Стивену, прижимавшему к груди портфель с инструментами, пришлось стоять между Крэнстоном и сутулой женщиной, державшей на руках облезлого кота, с ошейника которого свисал длинный поводок.

Не успел Стивен постучать, как Финч уже распахнул дверь. Проигнорировав Крэнстона, профессор схватил руку Стивена, крепко пожал ее и втащил молодого человека в квартиру.

– Входите, но смотрите под ноги. У Томаса темно. Я недавно наступил на карандаш и рухнул так, что вся жизнь пронеслась перед глазами.

Финч коротко кивнул втиснувшемуся в квартиру Крэнстону, закрыл за ними дверь и прошествовал к своему посту – изрядно потертому креслу-бержер[11] с высокой спинкой и продавленным сиденьем.

Стивен в изумлении оглядывался по сторонам. Квартира походила на съемочную площадку фильма ужасов. Тяжелые портьеры до пола почти не пропускали свет. Стены были тусклого кроваво-красного цвета. Точно сбегая от них, по углам отслаивались обои. Лепнина на потолке обросла клоками пыли. Воздух, шедший из вентиляционной решетки, нес с собой запах старой еды и виски. В расположении кресел не просматривалось никакой системы, а восточные ковры, все до единого потертые и обветшалые, кое-где даже с дырками, лежали под вычурными углами. Это был кошмар пьяницы или домашний тест на трезвость, составленный из мебельного лабиринта и препятствий разной высоты.

Байбера нигде не было видно, но в одной из дальних комнат периодически раздавались шорохи и треск, как будто животное попало в тесную западню. При мысли, что человек, талантом которого он так давно восхищается, находится настолько близко, что через несколько мгновений он даже сможет пожать ему руку, у Стивена пересохло в горле. Он пытался придумать приветственную речь, показать, что хоть что-то смыслит в наследии художника.

– Рад, что вы смогли к нам присоединиться, тем более что мы столь внезапно вмешались в ваши планы, – сказал Финч.

– От такого приглашения трудно отказаться.

Крэнстон сдавленно улыбнулся Финчу, но Стивен видел, что его босс начеку. Неизвестная доселе картина Байбера, которая появляется только теперь, в полумраке захламленной квартиры. И сбыть ее хотят через «Мерчисон и Данн». Что-то здесь не так. У Крэнстона был напряженный вид человека, подозревающего, что он попал в лапы к шулерам-наперсточникам.

Но Стивен едва сдерживал восторг. Чем бы ни закончился этот день, он уже оправдал последние тридцать бесцельных месяцев его жизни. Неизвестно почему, но судьбе вздумалось помахать у него перед носом шансом на спасение.

– Он здесь? – спросил Стивен у Финча, показывая в сторону дальних комнат.

– Он скоро к нам присоединится. А пока, джентльмены, могу я предложить вам выпить?

Стивен вцепился в поданный Финчем бокал с виски, будто он был чем-то священным. Крэнстон воздержался.

– Мне сейчас нужен трезвый ум, – сказал он и косо глянул на Стивена, который заметил недовольство начальника, но тем не менее быстро осушил бокал.

– Быть может, – начал Крэнстон, – пока мы ждем, вы могли бы обрисовать нам ситуацию. От мистера Джеймсона я подробностей не дождался.

Лицо Финча осталось спокойным, и Стивен подивился его уравновешенности. Он ведь наверняка расстроен. По телефону он говорил, что не видел картину и не знает, чему она посвящена, когда была нарисована и где хранилась. Стивен поражался сдержанности профессора, учитывая, что систематический каталог, на составление которого тот потратил годы, теперь оказался неполным и утратил свою ценность, причем друг Финча сознательно допустил это, умолчав о своей работе.

– Я предоставлю разъяснения Томасу, ибо мои познания касательно этой работы весьма ограничены. Скажу лишь, что о существовании еще одной картины Байбера я узнал вчера. Исполняя пожелания Томаса, я связался с нашим коллегой мистером Джеймсоном.

Крэнстон метнул на Стивена быстрый взгляд и едва заметно кивнул. Стивен не был уверен, как его понимать: как проявление восхищения или всего лишь напоминание, что, будучи старшим представителем фирмы, говорить будет он, Крэнстон.

Невзирая на явное нежелание Финча обсуждать картину, Крэнстон продолжил расспросы:

– Возможно, это эскиз? Какой-то работы из каталога?

Финч прищурился и повернулся к бару, чтобы обновить содержимое их бокалов.

– Нет, не эскиз. Довольно крупная картина маслом, насколько я понял.

– Ясно, – Крэнстон потер подбородок большим пальцем. – Вы должны понимать мое удивление, профессор, и я надеюсь, что вы не усмотрите в этом недостаток интереса со стороны «Мерчисон и Данн». В прошлом работы мистера Байбера продавались через более крупные дома, и, признаться, мне любопытно, почему на этот раз именно нам посчастливилось попасть в его поле зрения.

– Полагаю, у Томаса есть свои причины. Художники… все как один эксцентричны, не так ли? – Финч выдержал паузу и наклонил бокал в сторону Крэнстона. – Вы ведь не сомневаетесь в своей способности получить за эту работу хорошую цену, верно?

– Разумеется, нет. Если мы ее примем, на аукцион будут брошены все наши ресурсы. Мы не упустим ни единой мелочи.

Стивен закусил щеку. Как будто они могут не принять такую работу.

Финч смерил Крэнстона тяжелым взглядом. Оговорки директора «Мерчисон и Данн» не произвели на него впечатления.

– Уверен, это его успокоит.

Тяжелые портьеры, которые закрывали сводчатый проход в дальние комнаты, раздвинулись. Сначала Стивен увидел руку, отводившую занавески: длинные пальцы, рябая кожа на фоне темно-красной ткани портьер. Потом в комнате появился весь Томас Байбер. Он был одного роста со Стивеном, только чуть сутулился от старости и двигался неторопливо. Однако не так, будто ходьба требовала от него особых усилий, а так, словно каждый шаг был выверен согласно некой стратегии. Пока он пробирался к креслу рядом с Финчем, его глаза бегали по собравшимся. Байбер опустился на подушки, не говоря ни слова, и протянул руку, в которую Финч проворно вставил бокал. Стивену впервые стало жаль профессора. Он беспрекословно исполнял роль лакея, и Стивен понял, что они с Крэнстоном наблюдают отношения, которые складывались и оттачивались годами.

Воздух в комнате был спертым. Не в силах подавить першение в гортани, Стивен многозначительно кашлянул, покраснел и принялся искать свой бокал.

– Возможно, мистер Джеймсон, сейчас благоразумнее будет переключиться на воду, – предостерег Крэнстон, от души похлопав его по спине.

– Да, – сказал Стивен, оттягивая ворот рубашки. – Это будет благоразумнее. Мои извинения.

Финч с Байбером переглянулись и… расхохотались. Стивен был окончательно унижен. Краска еще гуще залила его лицо, а от уверенности и энтузиазма, с которыми он шел на встречу, не осталось и следа.

– Прошу прощения, мистер Джеймсон, но от этой непреложной истины никуда не денешься: чужие злоключения лучше всего разбивают лед. Как бы там ни было, я рад наконец познакомиться с вами.

Голос Байбера лился звучно, как из колодца, и, несмотря на решение Стивена оставаться беспристрастным, его заворожил пристальный взгляд художника. Он знал, что Байберу семьдесят с небольшим, и ожидал (возможно, из‑за того что тот долго не появлялся на публике) увидеть его физически увядшим. Но за исключением цвета лица, ставшего мертвенно-бледным, и некоторой неуверенности в движениях, Байбер остался почти таким же, как на фотографиях, которые помнил Стивен: высоким и стройным, с гордо поднятой головой и копной теперь уже белых волос. Он вел себя властно и в то же время обаятельно.

– Я знал по работе в галерее вашу мать, мистер Джеймсон, но не отца. На мой взгляд, он был незаурядным человеком достойным восхищения. Художникам, да и людям в целом, жилось бы легче, будь среди нас больше таких, как он. Позвольте принести свои соболезнования.

Услышать об отце как раз в тот момент, когда он думал о нем, перебирая в кармане его запонки, было неожиданно. Дилан Джеймсон был бы в восторге от такой компании: его друг Финч, напыщенный Крэнстон и Байбер, человек, чей талант гремел, несмотря на легендарные нравственные изъяны. «О, если бы и к моим изъянам он относился с такой же терпимостью», – подумал Стивен и тут же сам себя пристыдил. Байбер разглядывал его. Надо же, Томас Байбер бывал в галерее отца, а он даже не знал об этом.

Художник прочистил горло.

– Итак, джентльмены, предлагаю покончить с любезностями и перейти к делу. У меня есть картина, которую я хочу продать. Полагаю, вы будете рады заняться ее продажей, не так ли?

– Если мы получим возможность осмотреть работу и удостовериться в ее подлинности, то да, – сказал Крэнстон.

Байбер сложил руки, будто в молитве, подперев губы кончиками пальцев. Стивен понял, что художник пытается (без особого успеха) скрыть улыбку.

– Разумеется, мистер Крэнстон. Ничего другого я не ждал. С нами, в этой самой комнате, есть два человека, способных дать вам однозначный ответ относительно подлинности работы, не так ли? Мистер Джеймсон, прошу вас.