Динокко

— Нет, спасибо.

Они немного помолчали, глядя вниз на прячущийся в дожде городок.

— Глен, ты давно здесь?

— Как тебе сказать… Не знаю. Наверное, давно.

— Это что, такая шутка для приезжих?

— Да нет, я действительно не знаю. Здесь мало кто считает дни. Здесь просто живут, не расходуя силы на то, чтобы подсчитывать прожитое. Иногда здесь идёт дождь, как сейчас. Изредка выпадает снег, и жизнь замирает, даже птицы куда-то прячутся. Тогда Ита опускает навес и убирает внутрь стулья; она разжигает камин, и в полуподвальном кафе, где пляшут по стенам отблески, становится очень уютно. Чаще светит солнце. Жители распахивают окна и прогуливаются от фонтана до парка — того, что слева от площади; пахнет ветром и дикими цветами, что распускаются у подножия гор… Но этих дней никто не считает, здесь не принято. Не считаю и я, так что не могу ответить на твой вопрос.

— Понятно. — Сказал Майк, немного озадаченный такой речью хозяина. — Что ничего не понятно. Но ведь когда-то ты сюда попал, правда? Это ты помнишь?

— Прекрасно помню. — Глен обернулся к собеседнику, и Майк решил, что лицо его вовсе не такое незапоминающееся, как показалось сначала. — Я появился, когда один очень могущественный… человек пожелал, чтоб я оказался там, где мне будет хорошо. Вышло так, что я оказался здесь, и я этому несказанно рад.

— Ладно. — Майк потихоньку начал терять нить разговора. — Ты не коренной житель, ты сюда пришёл…

— Разве я сказал — пришёл? — Глен улыбнулся.

— Ага. — Сказал Майк. — Допустим, появился. По твоим меркам — давно, или, если я правильно понимаю, чёрт знает сколько лет назад. И всё это время ты сидишь здесь?

— Это место не хуже любого другого. — Глен улыбнулся. — К тому же я нашёл себе очень увлекательное занятие. Сюда время от времени попадают путешественники, передвигающиеся самыми экзотическими способами, вроде твоего. Один приехал в повозке, запряжённой парой очень странных животных — у них были такие бороды, подметавшие дорогу, очень толстые ноги и умные глаза. Когда повозку распрягли, никто не знал, нужно ли за этими животными ухаживать и как это делать. Они куда-то разбрелись…

— Вот так рождаются нездоровые сенсации, — встрял Майк.

— …а повозка осталась — она стоит во дворе у старого Талохо, её очень любят птицы и дети. Некоторые путешественники приходят пешком. Всем желающим я предоставляю жильё и еду, мне интересно с ними — и что-то мне подсказывает, что им тоже интересно здесь. Как видишь, у меня нет поводов скучать. К тому же, эта жизнь гораздо лучше той участи, что меня подстерегала, но об этом я не хотел бы говорить.

— Ладно. — Опять сказал Майк. — Допустим. Допустим, что у здешних жителей нет календаря, хоть это и немыслимо. Допустим даже, что по какой-то ошибке этого места нет на карте. Но я заметил ещё одну вещь. У меня сел телефон, и я искал розетку, чтобы воткнуть зарядку. Так вот, я не нашёл ни одной розетки ни в комнате, ни в подвале — как ты мне это объяснишь? Только не говори, что здесь нет электричества.

Глен пожал плечами.

— Не знаю, о чём ты говоришь, Майк. Здесь есть всё, что необходимо. Для того, чтобы приготовить еду или осветить помещение, достаточно огня. Насколько я знаю, весь город живёт точно так же.

— Ты попался. — Майк покачал головой. — Глен, ты попался. Я видел канатную дорогу. Она что, святым духом приводится в действие? Или, может, дровами?

— Ах, это. — Глен улыбнулся. — Ты говоришь про ту штуку, где на тросах висит кабинка, да? По правде сказать, мало кто видел, чтобы она когда-нибудь двигалась. Но если она вдруг оживает — значит, в Динокко наконец пожаловал его создатель. Город скучает без него, а он не часто жалует эти места своим появлением…

— Создатель? — Майк достал ещё одну сигарету. — В смысле — строитель? Архитектор?

— Можно сказать и так. Но «создатель» будет правильнее. — Непонятно ответил Глен и поднялся. — Пойду займусь делом. На ужин будут холодные блюда, так что можешь спокойно бродить хоть до полуночи. Я тоже могу уйти по делам, всё будет на столе.

* * *

На перекрёстке Майк раздумывал недолго. Дождь стих, кое-где в просветах облаков появилось чисто промытое небо. Пахло влажным деревом и травой. Майк повернулся и пошёл вверх по дороге — туда, где, по его представлениям, должен был находиться перевал. Брусчатка сменилась разбитым асфальтом. Кроны высоких деревьев смыкались друг с другом, дорога петляла, обвиваясь вокруг горы. Примерно через час, запыхавшись, Майк обнаружил, что не так давно уже проходил этот поворот. По правде сказать, он не очень этому удивился, с самого начала ожидая чего-то в этом роде. Чтобы убедиться окончательно, он опять попёрся вверх, следуя поворотам дороги. Ветки вверху сплетались в зелёный туннель, солнце едва пробивалось тоненькими лучиками. Направо, ещё раз направо; вот тут торчал какой-то пень, теперь налево и вверх… привет старым знакомым — вот поваленное дерево, а вот куст, похожий на испуганного дикобраза. Опять вернулся к тому, с чего начал.

— Ну и ладно. — Сказал он, усаживаясь на обочину. — Так даже интереснее. Кто тут у нас всю жизнь мечтал о чудесах? Вот, получите на блюдечке…

В мятой пачке осталось четыре сигареты. Одну он выкурил здесь, другую — спускаясь вниз по дороге и проходя мимо гостиницы. Мотоцикл стоял под навесом, укоризненно глазея на хозяина. Майк только пожал плечами, не останавливаясь.

На площади Майк опять задержался у фонтана, раздумывая, куда двигаться дальше. Исследовать другой конец дороги смысла не было — наверняка там ждало то же самое. Поэтому он просто прошёл до первого попавшегося переулка, свернул куда-то — почему-то теперь он был уверен, что не заблудится — и через пару минут оказался в тупике. Напротив обосновался дом с гостеприимно распахнутой дверью; прямо на улице, под деревом с роскошной кроной, стояли несколько столиков. Майк уселся за свободный, оглядываясь вокруг. Всё это казалось сном, и очень не хотелось просыпаться.

Вечер уже спустился с гор, густо подкрасил розовым стены домов. Где-то вверху скрипнул флюгер. Майк поднял глаза и увидел девушку, которая шла к нему с подносом. Сердце бухнуло в груди и остановилось.

— Ты? — Едва смог промолвить он и полез за сигаретой задрожавшими руками.

Девушка стояла рядом, легко улыбаясь ему. На подносе стояла розовая чашечка, над которой поднималось облачко взбитых сливок. Те же глаза, те же ямочки на щеках, может, только волосы чуть длиннее. Майк спохватился, вскочил.

— Ты как здесь?… Что я спрашиваю, чушь какая-то. Сядь, давай поговорим…

Девушка покачала головой, всё ещё улыбаясь. Аккуратно поставила перед Майком чашечку, спросила:

— Что-нибудь ещё?

Майк замотал головой, схватил её за руку.

— Ничего не надо. Просто останься, присядь, очень тебя прошу…

— Меня постоянно с кем-то путают. — Она чуть повела плечом, осторожно высвобождая руку. — Я уже перестала удивляться. Вы ошиблись, с приезжими это случается… Если что-нибудь ещё понадобится — я тут рядом.

Она повернулась и ушла, оставив Майка, у которого все мысли смешались в голове. Невозможно, невероятно, чтобы два человека были так похожи — до голоса, до оттенка глаз. Решительно отказываясь верить, Майк стукнул кулаком по столу. Чашечка подпрыгнула, немного кофе пролилось на скатерть. Посетители из-за соседнего столика оглянулись на него.

— Извините. — Пробормотал Майк. — Извините…

Он уселся на место. Сигарета обожгла пальцы, он сделал торопливую затяжку и закурил другую. Поискал, куда можно выбросить смятую пачку, не нашёл и убрал обратно в карман. Невероятно. Это не город, а шкатулка с сюрпризами какая-то. Словно подтверждая эти мысли, в погустевшем вечернем воздухе опять раздался скрип флюгера. Майк вздрогнул.

— Хорошо, — сказал он, не обращаясь ни к кому. — Я почти поверил. Но можно хотя бы узнать, это наказание или награда?

Понемногу он успокоился. Попробовал кофе, который прятался глубоко под воздушной пенкой. Полез в карман, вспомнил, что сигареты кончились, но решил ещё раз в этом убедиться — достал пачку, обшарил её и со вздохом засунул обратно.

Посетители расходились. Ушла пара, сидевшая за соседним столиком, опустел переулок. Совсем стемнело. Майк остался один. Он уже было решил, что не дождётся, когда девушка опять вышла к столику. Майк сделал пару глубоких вдохов.

— Послушайте, я не хотел вас обидеть. Просто так получилось, что вы похожи — невероятно, безумно похожи на одну мою знакомую… Извините.

— Ничего. — Просто ответила она, ставя пустую чашку на поднос. — Я привыкла.

— Ну да. — Пробормотал Майк. — Конечно. Сколько с меня?

Она как будто удивилась.

— Этого достаточно? — Майк достал купюру, протянул.

— Конечно. — Она взяла деньги, с любопытством повертела в руках и положила на поднос. — Заходите к нам ещё.

— Спасибо. — Майк повернулся неловко, поймал падающий стул и поставил его на место. Не зная, что делать дальше, он вымученно улыбнулся, развёл руками и пошёл в темноту переулка, не оглядываясь. Его догнали слова:

— А ты так ничего и не написал мне…

Майк замер на месте, стремительно обернулся. Под деревом никого не было. Он метнулся обратно, уже понимая, что всё напрасно, и остановился на том самом месте, где только что стояла она. Казалось, запах духов ещё не развеялся в воздухе — она всегда выбирала горьковатые ароматы…

За полночь Майк ввалился в гостиницу. Прошёл мимо столика, на котором Глен оставил приготовленный ужин, заглянул за стойку. Нашёл несколько листов бумаги, пару карандашей и поднялся в комнату наверх. Отодвинул подсвечник, положил бумагу и присел на стул, задумавшись.

Сначала он долго смотрел куда-то за окно. Потом всё-таки взял карандаш, словно сомневаясь. Написал что-то. Тут же зачеркнул, следом написал другое. Уставился на свечу. Слова поначалу складывались с трудом, у него так всегда было. Майк горько усмехнулся, вспоминая серфингистов. Весь смысл заключается в том, чтобы удержаться на гребне; если зазевался — дожидайся следующей волны, если поспешил — будь готов к тому, что на тебя обрушится очень много солёной воды. Он встал, прошёлся по комнате, кривя губы. Некоторые половицы поскрипывали под ногами.

Свеча сгорела больше чем наполовину. Майк перевернул один лист, взялся за другой. Облака закрыли зелёную луну за окном, подкрадывался рассвет. Он чувствовал, что торопится, теряя суть, но остановиться уже не мог — плохо разборчивым почерком были исписаны два листа, он взялся за третий. Зашипел, угасая в расплавленном воске, фитиль, и Майк вздрогнул — стало не то чтобы темно, а как-то сумеречно, только контуры предметов были ещё различимы. Наугад, на ощупь, он нацарапал ещё несколько слов, собрал листки в стопку и, шаря впотьмах, добрался до постели. Немного посидел, закрыв глаза, и повалился набок, на благословенную подушку.

* * *

Глен мурлыкал что-то под нос, помешивая кофе. Делал он это странно — водил ложечкой в воздухе над медового цвета пенкой, и густой напиток бурлил, следуя его движениям. Глен услышал топот на лестнице, вздохнул и отложил ложечку. Вкатился Майк — в расстёгнутой рубахе, с покрасневшими глазами.

— Что это такое? Ты мне можешь объяснить? — Майк кричал, потрясая стопкой бумаги, от которой разлетались хлопья пепла. — Как это всё?!..

Глен ждал. Майк обессиленно махнул рукой, прошёл к окну, пинком отодвинул стул и упал на него, отвернувшись. Бумага рассыпалась по столу. Глен не спеша налил кофе в две большие глиняные чашки. Подумав, достал из-под стойки тёмную пузатую бутыль. Откинул полотенце с горячего противня, положил на тарелку несколько пирожков.

Майк беззвучно шевелил губами, уставившись в окно. Сейчас он больше всего походил на обиженного ребёнка и даже не повернулся, когда Глен поставил перед ним поднос и сел рядом.

— Майк. — Сказал Глен. — С твоим затылком трудно разговаривать.

Майк упрямо мотнул взъерошенной головой.

— Как знаешь, — вздохнул Глен. — как знаешь… Если, конечно, знаешь. Динокко — не обычное место, здесь иногда происходят вещи, которые удивляют даже меня. В одном можешь быть уверенным — город оказывает тебе услугу, настоящий смысл которой ты пока вряд ли можешь оценить. Здесь тебя хранят от неприятностей — в том числе и от тех, которые ты можешь невольно причинить другим.

Майк повёл плечом. Глен продолжал:

— Когда плачется сердцем, слёз обычно не видно. У мужчин просто краснеют сухие глаза, и взгляд становится жёстким… Некоторые пытаются излить невидимые слёзы на бумагу, и тогда здесь, в Динокко, это случается — бумага чернеет и съёживается, словно обожжённая кислотой. Лишь просочившись сквозь несколько листов, слова понемногу теряют гнев, и некоторые из них даже остаются запечатлёнными. Ты можешь удивиться, Майк, но лишь эти, дожившие до бумаги слова и объясняют всё, что ты хотел сказать на самом деле. Остальные, сгоревшие, никогда не увидят свет — и это настоящее благо! Ты ещё не знаешь, что написанное всегда — всегда! — означает созданное, и вслед за первой буквой открывается дверь в другой, никем ещё не виденный Мир. Изливая на бумагу обжигающую горечь, ты создаёшь Мир, выжженный дотла. Стараясь объяснить, как плохо было тебе, ты хочешь, чтобы было плохо другим, которые виновны только в том, что готовы пойти вслед за тобой по страницам. Не стоит вести их на пепелище.

Майк повернулся, и Глен увидел его беспомощные глаза. Майк буркнул что-то и уткнулся в чашку с кофе. Глен кивнул на разлетевшиеся по столу листки:

— Может, попробуешь ещё разок взглянуть?

Майк пожал плечами, что с одинаковым успехом можно было истолковать и как «да», и как «нет».

— Тогда можно мне? — Глен протянул руку. — Я, знаешь ли, любопытен.

Майк, кажется, не возражал, и Глен собрал бумагу в аккуратную стопку. Первый лист пушился пеплом, целым остался только край. Глен аккуратно отложил его в сторону. Вслед за первым листом лёг и второй, тёмный, словно выхваченный из огня — где-то внизу ещё виднелись закорючки, оставленные карандашом, но разобрать написанное уже было невозможно. Лишь на третьем обнаружились разборчивые слова, окружённые коричневыми пятнами. Глен хмыкнул и положил лист перед Майком. Единственное, что можно было разобрать из торопливой карандашной вязи, было оборванной в самом начале строчкой: «…истекает время оплывающей льдинкой, тают мгновенья, отведённые нам для того, чтобы успеть понять друг друга…» — и из-под горелого пятна: «…искал покоя».

— Возможно, ты с самого начала хотел написать именно это.

— Возможно. — Майк притих, смотрел на лежащий перед собой лист отрешённо. — Скорее всего, так и было. Ну что же, так даже лучше. Правда, гораздо лучше. Я так и не научился вычёркивать лишнее — всё время боялся, что вычеркну что-то важное.

— Как знать — может быть то, что кажется важным, и есть по-настоящему лишнее.

— Ага. — Майк похлопал себя по карманам, досадливо поморщился. — Ну да, сигареты кончились… Кстати — а как быть с утверждением, что рукописи не горят?

— Никак. Случается, что слова вновь появляются из пепла, я сам несколько раз был тому свидетелем. Некоторые даже проступают сквозь камень. Просто это… другие слова. Ты не хуже меня знаешь, что кое-какими нехитрыми заклинаниями можно отправить на смерть живого человека, и он с радостью бросится грудью на сталь — грудью, в которой сердце уже остановилось. Можно отправить не одного, а сотни, тысячи, миллионы. Они ещё будут дышать и двигаться, не подозревая, что уже мертвы — с той минуты, как яд заклинаний проник внутрь. Сделать это несложно, и слов для этого нужно не так уж много… Вот если, наоборот, ты попробуешь вдохнуть жизнь в умирающего, тебе придётся потрудиться всёрьёз — ложью можно добить, но нельзя вылечить.

— Значит, по-твоему, всё, что сгорело, было враньём? Что я всё это…

— Ну почему же. — Одна бровь Глена поднялась, лицо погрустнело. — Видимо, Динокко считает, что некоторым словам ещё не время и не место. Зато осталось главное — ведь ты в самом деле искал покоя, разве нет?

— Дипломат. — Поморщился Майк. — Пожалел. Ну и чёрт с тобой. Что там у тебя в бутылке?

— То же, что и всегда. — Глен улыбнулся. — То есть неизвестно что. Обычно зависит от того, кто её открывает.

Губы Майка против воли сложились в слабую улыбку больного.

— А необычно?

— А необычно здесь не бывает.

* * *

— Давай я открою. Пусть это будет стрихнин, чёрт побери.

— Попробуй. — Глен подвинул стаканчики. — Я не знаю, что такое стрихнин, но за компанию готов попробовать.

Майк мотнул головой, с хлопком выдернул пробку.

— Ну что же, — сказал он, принюхиваясь к горлышку, — могло быть хуже.

Он налил немного Глену.

— Сомневаюсь. — Глен подозрительно разглядывал жидкость в стакане. — Хуже, кажется, некуда. Я не рассказывал тебе, как однажды попробовал настойку шестого плода ирригонского дерева? Готов поспорить, это пойло выглядит даже подозрительнее.

— Да ладно тебе. — Майк плеснул в свой стакан, поднял, разглядывая напиток на просвет. В тёмной, почти чёрной бездне переплетались зеленоватые прожилки. — Назовём его «Ночь в заповедном лесу». Будь здоров.

— Ну-ну. — Глен наблюдал, как Майк делает глоток.

— А ничего, — Майк откинулся на спинку стула, подумал, глотнул ещё раз. — Похоже на бренди пополам с каким-то ликёром, хоть я и не понимаю, как это можно смешать. И ещё травами пахнет. Знаешь, даже хорошо, что сгорел весь этот бред. Не ожидал ничего подобного от слов, написанных на бумаге. Я сначала подумал — свеча упала, хотя она к тому времени погасла, дописывал уже в темноте…

Глен осторожно поднёс стакан ко рту.

— Похоже, я зря опасался, — сказал он минуту погодя. — Хоть я и не уверен, что этот напиток можно пить с утра.

— С утра можно пить всё, что угодно. — Безапелляционно заявил Майк. Кажется, он понемногу приходил в себя — допил стакан и положил голову на скрещённые руки, пряча глаза, в которых ещё таилась боль. — В трёх случаях. Меня этому научил один старый поэт. Можно пить, когда всё очень хорошо, можно пить, когда всё плохо, и нужно пить, когда этого хочется. В этом есть смысл, я тебе точно говорю. Жаль, сигареты кончились, а тут ими никто не торгует… Знаешь, там, где я живу, странно относятся к выпивке. Конечно, так не всегда было. Когда-то, не очень давно, всего пару тысяч лет назад — если верить тем, кто составляет календари — самым хмельным напитком был перебродивший виноградный сок. И надо сказать, что в те времена пить вино, не разбавляя его водой, считалось признаком дурного воспитания. Через несколько сотен лет дурным, наоборот, стало разбавлять — видимо, такие уж мы ненасытные. Всё меньше пили для красноречия, всё больше для забытья, и чем тяжелее получалось забытьё, тем лучше… Потом научились перегонять — сначала вино, потом зерно. В напитках стало меньше запаха и вкуса, зато они запросто сшибали с ног. Нам и этого показалось мало, сегодня некоторые хлещут чистый спирт, а кое-кто использует отраву ещё страшнее. Даже думать не хочется, что будет ещё лет через через сто. — Он налил себе ещё, выпил одним глотком.

— Майк, — мягко сказал Глен. — Мне жаль, что ты живёшь в таком неуютном месте. Ты мог бы не рассказывать мне — достаточно было увидеть, что некоторые слова из твоего Мира сжигают всё, на чём они написаны. Правда, такое можно увидеть только здесь… и ещё в нескольких местах. Скорее всего, у тебя на родине ничего подобного не происходит, слова не жгут бумагу. Я подозреваю, что это не очень хорошо. Некоторые безумцы могут этим воспользоваться, населяя ими же порождённые Миры чудовищами, а другие слепо пойдут за ними, заполняя свои и чужие сны кошмарами от прочитанного и пережитого. Хорошо, что в Динокко всё обстоит иначе — насколько я знаю этот город, он хранит тех, кому предоставил приют. Пользуйся этим, такой шанс выпадает нечасто. Некоторым не выпадает вовсе.