Мой лучший друг товарищ Сталин

— Попросите вашего друга Кобу, чтобы велел отдать мои тетрадки. — И дико захохотал. — К чему это я? — Глаз его потускнел, он растерянно сказал: — Не помню, — и пошел прочь, потом спохватился и закричал: — Арестовали Кр-ского! У него были мои тетради с воспоминаниями об Октябре! Я их дал ему почитать! Их забрали при аресте! Пусть немедленно вернут!

Последняя встреча с карликом

Ежов просидел в своем кабинете в наркомате водного транспорта, по-моему, целый год.

Говорили, что в апреле ему позвонил Лаврентий и попросил оставаться дома.

Дома его и взяли — 10 апреля. Никаких объявлений в газетах не было.

Но в нашей Лубянской внутренней тюрьме, куда свозили высокопоставленных врагов народа, он не появился. Я решил, что его попросту застрелили во время ареста. Но, оказалось, ошибся.

В очередной раз меня вызвал Коба.

Принял меня с улыбкой:

— Ну что, жить стало лучше, жить стало веселей? Специальная партийная комиссия познакомилась с ежовскими делами. Триста двадцать семь тысяч мы уже выпустили… — (Выпускать теперь было можно — ленинскую «верхушку» расстреляли.) — И кого там только нет! — продолжал негодовать Коба. — Офицеры, прошедшие школу мировой и Гражданской, так нужные сегодня, знаменитые ученые, конструкторы военной техники. Всех под шумок процессов над выродками отправил в тюрьмы, подонок. Разоружал как мог страну, негодяй. Стольких зря уничтожил, подлец! И скольких собирался! — (Негодовал он, поверьте, совершенно искренне). — Скольким зубы повыбивал, маленький урод. — И с усмешкой: — Ты хоть зубы вставил! — и прибавил совсем весело: — Береги их, чтоб не пришлось опять… вставлять… Говорят, даже меня арестовать собирался, — прыснул в усы. — Мерзавца отправили в Сухановскую тюрьму. Он там прежде ад устраивал, сукин сын. — Коба пристально смотрел мне в глаза. Но в который раз повторяю — у меня была хорошая школа: ни один мускул не дрогнул, когда я слушал паясничанье друга.

(Сухановскую особую тюрьму почти год назад основал сам Ежов. Он и сделал ее образцовой, то есть образцово-страшной. В этой тюрьме применяли особые пытки, о которых ходили легенды. Сюда благодарный Коба, никогда не забывавший о юморе, и отправил верного Ежова.)

Коба помолчал, потом добавил:

— Ты поезжай в Сухановскую и внимательно… послушай, что там будет нести мерзавец. Я думаю, это будет справедливо: ты имеешь право присутствовать на допросах оклеветавшего тебя подонка. Отчет мне напишешь подробный.

Я понял: его очень интересовало, что станет говорить Ежов.

В Сухановскую тюрьму, расположенную на территории Московской области, требовалось разрешение, подписанное начальником Московского управления НКВД.

Московское управление помещалось в старинном особняке — лепной потолок, стены с барельефами, венецианские окна… Начальником управления был хорошо известный мне Петровский. Я ему позвонил и договорился прийти к нему в девять утра на следующий день. Пришел. В приемной — бледная секретарша. Оказалось, перед самым моим приходом ему кто-то позвонил, и он… тотчас застрелился. Вечером узнал, что начальником назначен другой мой знакомец — Якубович. Звоню ему — велит прийти опять в девять утра. Утром звонит секретарша — встреча отменяется, Якубовича ночью арестовали. Не удалось повидать мне и следующего руководителя — Карутского. Его назначили утром, днем он вошел в кабинет, ему позвонили… и он тоже застрелился. Был назначен Журавлев. И с ним я не поговорил, перед нашей встречей (конечно, в девять утра) его вызвали к Берии, и он не вернулся…

Наконец мне позвонил сам Берия:

— Мы сейчас меняем кадры в Московском управлении. Поэтому не надо больше никому звонить. Попросту езжай в Сухановскую, я предупредил охрану. Я там завтра тоже буду…

Сухановская тюрьма находилась в Подмосковье, недалеко от старинного поместья Суханово, принадлежавшего, по-моему, князьям Волконским. Там в идиллической березовой роще стоял мужской монастырь семнадцатого века. Тюрем не хватало, и превращать монастыри в тюрьмы вошло в традицию еще при Ильиче: в монастырях здания крепкие и стены высокие. И кельи легко превращать в камеры. Оставалось вставить решетки в окна — и тюрьма готова. Во время первой русской Революции кто-то из эсеровских боевиков прикончил сухановского игумена и экспроприировал монастырскую кассу. Ежов про это узнал и сказал, что это хорошая примета — монастырь как бы освящен Революцией…

…Я подъехал к остаткам березовой рощи, закрывавшей монастырские стены.

В зале (прежде — трапезной) нас было четверо. Берия сидел за столом, его новый заместитель черноволосый мингрел Кобулов — в глубине. Я сел рядом с ним. Ежов стоял в центре зала, он нас видел смутно — был без очков, оба глаза заплыли от ударов…

Ходил тогда очень популярный анекдот: «Товарищ Сталин — величайший химик нашего времени. Он из любого выдающегося государственного деятеля может сделать дерьмо и из любого дерьма — выдающегося государственного деятеля». Коба распорядился за этот анекдот не сажать.

Во время допроса Ежова я эту шутку вспоминал.

Допрашивал сам Берия. Жалкий, ставший похожим на ребенка, Ежов подобострастно глядел на него. Я в который раз подумал, как быстро меняет людей несчастье. Исчезли пронзительные безумные глаза, стали вновь испуганными, растерянными, нежно-голубыми. Во всем облике — страх и мольба убогого, маленького, полуграмотного человечка, так недавно вершившего судьбы. С какой-то невыразимой печалью он смотрел на свои изуродованные, обвязанные грязной марлей руки. Видно, допрашивали по-сухановски…

— В твоем сейфе обнаружено досье на товарища Сталина! Как ты посмел хранить клеветнические разговоры о товарище Сталине?! — кричал Берия.

Это было правдой! Палач, охотясь за жертвами, помешался! Начал собирать материал на своего Хозяина. Это были разговоры Папулии Орджоникидзе, где он доказывал, что Коба являлся провокатором Департамента полиции.

(Я понял: именно это послал меня слушать Коба!)

— Я хранил… просто так, — и торопливо: — Я расстрелял мерзавца Папулию лично… Я много лично…

Но Берия прервал:

— На следствии ты показал, что целенаправленно собирал подобные кощунственные лжесвидетельства, собирался передать их иуде Троцкому и немецкой разведке.

— Они меня сильно били! Я не выдерживаю физической боли.

— Ты хочешь сказать, что наши органы, очищенные от твоих шпионов, потребовали от тебя лжи?

— Нет, нет… ничего не хочу сказать.

— В своем сейфе ты хранил револьверные пули, завернутые в бумажки с надписями «Каменев», «Зиновьев». Что это означает?

— Это пули, которыми расстреляли тварей. Я их взял у Ягоды после его ареста. Он их хранил. И я решил не выбрасывать. Все-таки реликвия.

— Реликвией они были для их пособника Ягоды. Пули, прервавшие подлую жизнь изменников Родины! А для тебя?

(Как я уже писал, Ягода велел вынуть пули из еще теплых тел, потом Ежов, расстрелявший Ягоду, забрал их себе. Мне было интересно, возьмет ли теперь Берия эту эстафетную палочку смерти, которую они так усердно передавали друг другу. До сих пор не знаю, взял он или испугался, оставил их в деле.)

— Почему забрал пули? — повторил Берия.

— Признаю ошибку.

— Да нет, это не ошибка. Пули вы оба — Ягода и ты — взяли потому, что в душе преклонялись перед врагами народа. И не просто преклонялись. Тайно продолжали делать их дело. Когда они тебя завербовали? Клеветническое досье на товарища Сталина собирал по их заданию?

— Я…

— Молчи! Ты задумал дворцовый переворот! Во время парада ты и твои пособники-недобитки хотели убить Отца нашего народа, — и вдруг вежливо: — Надеюсь, вы все это по-прежнему признаете?

— Нет! Нет! — закричал Ежов. — Меня пытали, у меня рук и ног нету! Все отбили жгутом!

Тут Берия подскочил и ловко (никак не ожидал от него) ударил Ежова в челюсть. Тот тоненько вскрикнул, выплюнул зубы. Берия ударил его пару раз головой о стену и, матерясь, позвал охранника.

Вбежал огромный здоровенный мужик. На лице Ежова был ужас.

— Нет! Не надо, так не надо! — пискляво закричал он. — Я признаю… признаю все… — Он уже плакал.

— К тому же ты морально разложившийся урод, педераст, так?

— Признаю, — шамкая кровавым ртом, в исступлении, торопливо шептал Ежов. — Я имел… половые сношения, использовал служебное положение. Имел интимные связи с женами подчиненных, одновременно с их мужьями. Сожительствовал с начальником своей канцелярии и его женой. Имел половые связи с женщинами, врагами нашей Родины. Но потом их расстреливал… Так что никакие секреты не уходили. Я даже жену свою решил расстрелять. Она не верила в процессы, падаль такая! К тому же могла читать бумаги в моем кабинете и передавать иностранной разведке. Только не бейте. Не надо бить меня. Все признаю… Признаю… Я много расстреливал, почистил, к примеру, четырнадцать тысяч врагов-чекистов. Но огромная моя вина, на которую мне указывал товарищ Сталин, за нее мне нет прощения… заключается в том, что я мало их чистил. Они всюду, шпионы, вредители. Потому признаю: арестован правильно. Как учит товарищ Сталин — враги повсюду. Я работал не покладая рук. И если давал кому-нибудь из подчиненных произвести допрос и расстрелять, всегда думал: сегодня ты арестовал и расстрелял, а завтра я арестую и расстреляю тебя! — Глаза его горели, он опять был безумен: — Товарищ Берия! Кругом нас враги народа, враги везде… Вот почему я посмел усомниться в самом товарище Сталине, чего себе до самой смерти не прощу!

Опять Берия подскочил. Продолжил бить его головой об стену, приговаривая:

— Не сметь марать святое имя поганым ртом! — Остановился и снова заговорил совершенно спокойно: — Последний пункт обвинения. Твои сотрудники изобличили тебя в шпионских связях с польской, германской разведками и враждебными СССР правящими кругами Польши, Германии, Англии и Японии.

Я услышал насмешливый привет от Кобы. Он с висельным юмором суммировал разведки, связь с которыми Ежов приписывал своим жертвам.

— Товарищ Сталин так высказался о тебе: «Мерзавец и шпион», — сообщил Берия.

— Тогда согласен. Слово Сталина для меня — закон. Все признаю. Передайте дорогому товарищу Сталину, что умирать буду, славя его имя.

Свою запись допроса я отдал Кобе. Больше о Ежове он со мной не говорил. Не писали о нем ничего и в газетах. Самый популярный герой попросту… исчез! Слышал, что его расстреляли в начале февраля сорокового года. К тому времени в тюрьме от него остался жалкий седенький остов. Но умер он, как и обещал, с криком: «Да здравствует товарищ Сталин!»

Невероятное послание

Как сообщили наши информаторы из Лондона, Черчилль буквально молил Чемберлена заключить союз с Россией.

— Вы должны взглянуть в лицо горькой правде. Без надежного фронта на Востоке невозможна защита на Западе. Без России невозможен надежный восточный фронт.

Чемберлен привычно отвечал, что между нашими странами существует некая стена, преодолеть которую трудно. Но уступая натиску, идущему уже со всех сторон, твердолобый безумец начал вялые переговоры.

Между тем нам передали из Берлина, что в конце мая Гитлер собрал в рейхсканцелярии военачальников и прямо объявил: «Нам нужно новое жизненное пространство на Востоке. Или новая территория — или через несколько лет наша великая раса останется без продовольствия. И перед нами не вопрос: «Правильно или нет мы поступаем?» — а вопрос: «Быть или не быть восьмидесяти миллионам немцев?..» И мы уже не можем ожидать, что события развернутся, как в Чехословакии, мы не сумеем дешево отделаться. Лимит мирных нажимов и обманов исчерпан. Без кровопролития новые успехи невозможны. Мы сжигаем корабли. Выбор первой жертвы сделан — это Польша!»

Все дальнейшее обсуждение происходило в обстановке такой секретности, что получить сведения не удалось никому. Известно лишь, что Гитлер несколько часов непрерывно прогнозировал варианты событий. Несколько часов, блестя знаменитыми моноклями, привычно молчали генералы. Вчерашний ефрейтор их к этому уже приучил… как и Коба приучил нас.

Одно было совершенно ясно: впереди Польша.

Выслушав мое сообщение, Коба сказал:

— Началось! Нетрудно представить, о чем он говорил и что разбирал. Оккупация Польши — это война с Англией и Францией! Но возможно, и нет! Франция сейчас слаба. У нее нет мобилизованной армии… Слаба и политически. Да и чем поможет ей Англия? Жалких несколько дивизий. Скорее всего, как вчера, когда Франция наплевала на договор с чехами, Англия наплюет на свой договор с поляками. Второй Мюнхен — первый вариант нынешних событий. Европе предавать не впервой… Но есть и иной вариант. Фюрер понимает, что воевать Англия и Франция решатся, только если будем воевать и мы. Наши триста дивизий! Что это значит? Это значит, что для товарища империалиста фюрера вопрос жизни и смерти — не дать нам заключить союз с ними. Ради этого следует приползти хоть на коленях. Но это понимают и они. Этим мы заставим поторопиться и их. Заставим и их предложить нам что-то серьезное… Теперь все должны нам предлагать!..

Я слушал Кобу, решавшего судьбы мира, и видел замерзшего грузина, уткнувшегося носом в стену в ледяном Туруханске, и его собаку, лижущую тарелку. Чудны дела Твои, Господи, как сказали бы в нашей семинарии!

— Так что будем годить — как пишет товарищ Салтыков-Щедрин, — закончил Коба.

Я понял: он пока не решил, что делать.

Англия и Франция наконец-то услышали наши призывы. В Москву отправились их военные миссии.

Коба послал на переговоры представительнейшую делегацию во главе с военным наркомом Ворошиловым. Но оказалось, Англия и Франция выделили каких-то жалких офицеров, которые к тому же неторопливо и долго до нас добирались. Было ясно: они по-прежнему не хотят военного союза с нами. Как сообщали «кембриджцы» из Лондона, Чемберлен не желает связывать себя с большевиками, он не хочет нашего участия в польских делах. Миссии направлены лишь для того, чтобы попугать Гитлера и заставить его отказаться от немедленных военных действий.

Чемберлен очень невысоко ценил наши военные силы.

Мой агент прислал доклады обоих английских военных атташе. Они дружно писали, что наша армия и ВВС способны хорошо обороняться, но вести серьезные наступательные действия не могут.

Однако в Берлине думали иначе.

Мировая сенсация

Мне тогда пришлось спешно отправиться во Францию и Бельгию… Вернулся я только к майским праздникам.

1 мая 1939 года состоялся парад. Я был на Красной площади и с удовлетворением отметил: рядом с Кобой на Мавзолее стоял нарком Литвинов.

Но уже 3 мая мир потрясла сенсация. Это была малюсенькая заметка в «Правде». В разделе «Новости» сообщалось о том, что товарищ Литвинов освобожден от должности народного комиссара по иностранным делам по собственной просьбе, и на его место назначается Председатель Совета народных комиссаров товарищ Молотов.

Литвинов, ратовавший за союз с западными демократиями, укрепление Лиги Наций, был прогнан! И еще: еврея заменил русский! Коба широко отворил дверь для переговоров с Германией.

Невозможная телеграмма

Ночью… это был вторник 15, точнее, уже 16 августа, меня разбудил звонок. Коба сказал:

— Немедленно приезжай, машина у твоего дома.

Через полчаса я был в его кабинете. Там уже сидели Молотов и Ворошилов.

Оказалось, ночью послу Шуленбургу пришла срочная телеграмма из Берлина. Шуленбург тотчас попросил приема у Молотова. Его обязали прочесть эту телеграмму вслух Молотову, перед тем как вручить ее, — столь важна она была.

Исполнив просьбу, он попросил немедленной аудиенции у Сталина, чтобы лично передать ему этот важнейший текст.

И он передал.

Теперь эта телеграмма была в руках Кобы. Никогда не забуду, как он читал ее. Прочел, потом положил, прошелся по кабинету. Опять прочел. Какое торжество было на его лице! Наверное, так торжествуют ученые в момент, когда опыт подтверждает их величайшую догадку. Только за догадками Кобы стояли жизни и смерти миллионов…

Наконец он прочел ее и нам…

Историческая телеграмма была за подписью министра иностранных дел Риббентропа, но конечно же писал ее не этот известный глупец. (Гитлер, назначая его министром, сказал Герингу: «Риббентроп хорошо известен в английских дипломатических кругах». — «В том-то и беда», — вздохнул в ответ Геринг.) Как и положено, ее писал Гитлер (точно так же за всеми важными телеграммами Молотова стоял Коба).

Гитлер, после всех его проклятий, антикоминтерновского пакта, бесконечных заявлений о великой миссии разгрома еврейского большевизма, спокойно писал Кобе о том, что наши отношения подошли к историческому повороту и пора вспомнить, что говорит нам История. А история говорит одно: России и Германии всегда лучше оставаться друзьми.

«Кризис германо-польских отношений, спровоцированный политикой Англии (?!), делает желательным скорейшее выяснение германо-русских отношений. В противном случае дела могут принять такой оборот, что оба правительства лишатся возможности восстановить германо-советскую дружбу и совместно разрешить территориальные вопросы, связанные с Восточной Европой… Будет фатальной ошибкой, если от незнания взглядов и намерений друг друга наши народы не договорятся».

Далее сообщалось, что в Москву готов прибыть Риббентроп, чтобы от имени фюрера изложить его взгляды господину Сталину и тем самым заложить фундамент окончательного урегулирования германо-русских отношений.

— «Совместно разрешить территориальные вопросы, связанные с Восточной Европой…» — Коба усмехнулся. — Однако нас приглашают за обеденный стол. Ну, что на это скажешь? — Он взглянул на Молотова.

(Ворошилов до сих пор не проронил ни звука, но и Коба ничего у него не спрашивал. И вообще к Ворошилову он обращался только во время застолий.)

Молотов молчал, поблескивая пенсне.