Помоги проекту - поделись книгой:
Те, кто когда-нибудь имел отношение к российским вооружённым силам, или к органам внутренних дел, или к спецслужбам, — знает, что так себя вести не принято. Вот эта музыка дурная на полную громкость, это неформальное поведение — так нельзя, так не делают.
Но Моторола установил свои правила, ему — позволяется.
В этот раз мы заехали к нему в гости с военкором Евгением Поддубным.
Там, где живёт «Спарта», — раньше была, кажется, школа, или что-то наподобие.
До сих пор всё было недосуг спросить у Моторолы, с чего начиналась его война здесь — в тот момент я его, естественно, не видел и не знал.
— А сколько ты здесь времени уже?
— С февраля 2014 года.
— Ходит куча слухов, что ты поджигал базу «правосеков», потом в Харькове нашёл себе жилинских ребят…
— Да, с жилинскими ребятами я был, — уклончиво отвечает Моторола.
Кабинет, где мы сидим, напоминает прихожую в деканате того университета, где я учился когда-то: три стола, на стене карта, много разнообразного народа, всем лет 25–35 на вид, одна строгая, или, скорей, равнодушная девушка в камуфляже.
Здесь можно курить. Моторола курит тонкие сигареты.
Постепенно все куда-то расходятся; из подсобки нам приносят бутылку коньяка; сам Моторола не пьёт, я ни разу не видел, чтоб он употреблял алкоголь; зато мы с Поддубным употребляем, и это видели, увы, многие.
— Есть известная фотография, гдеты стоишь в Харькове на митинге, — говорю я, закусывая корочкой хлеба.
— Мы сопровождали товарища, который нёс обращение к президенту.
— Сколько ты там был?
— 26 февраля приехал — значит, где-то недели две пробыл в Харькове.
— А почему в Харькове не получилось?
— Потому что те люди, которых поддерживали и которые что-то обещали — просто сбежали и бросили всех. Ты говоришь: «жилинские ребята» — на тот момент, когда я с ними познакомился, они думали, что они жилинские ребята. Впоследствии оказалось, что они просто брошенные люди, за которыми домой потихонечку приходит СБУ, забирает их и сажает в глубокий подвал.
— Что было дальше?
— Дальше уже вариантов там находиться не было.
— А где ты там жил?
— С единомышленниками. Когда приехал в Харьков, у меня было ровно столько денег, чтобы уехать обратно домой в Россию. Но когда я попал в Харьков, я понял, что домой в Россию я вернусь не скоро. Потом я уехал в Крым.
— Была такая история, когда ты пришёл к Стрелкову и сказал, что ты морпех?
— Когда мы разговаривали со Стрелковым, он нас всех собирал и проводил собеседования. И тем, кто, по его мнению, мог пойти с ним, он сказал: если да, то да, если нет, то нет. Решения все принимали самостоятельно. Он меня спросил, где я служил. Я ему сказал: такие-то года, был там-то и там-то. Спросил, кто командиры. Ну, в качестве проверки, я не знаю. Я спокойно ответил на все вопросы и вот встал вместе со Стрелковым. И потом нас посадили на борт. Дали по парашюту. Забыли сказать, как им пользоваться, — Моторола посмеивается, но так, в меру: видно, что он не шутит.
— А ты не прыгал никогда, в смысле, не летал?
— Нет. Выкинули. Мы разлетелись по всему Славянску. Потом собирались в течение недели.
— Я помню, как вы собирались в Славянске, террористы, — неожиданно подключается Поддубный. — Хотел убить моего оператора зачем-то. Принести в жертву, так сказать.
— На самом деле всё было иначе, ты всё не так преподносишь, — спокойно парирует Моторола.
— Я помню, как всё это было, — говорит Женя, разливая по второй.
— Я вышел только что из боя, — рассказывает Моторола. — Когда я шёл, в меня стреляли со всех сторон. Я потерял свои очки.
— Потом, — завершает за него Поддубный, — тебе встречается мой оператор и ты его убить хочешь.
— Нет, меня спровоцировали. Мне сказали что-то такое, что мне захотелось выстрелить в твоего оператора. Да ладно, ты побежал и сказал: «Пятый канал, на землю!»
— Я этого не помню, — негромко говорит Моторола. А ты в какой должности начинал служить? — встреваю я, потому что их дружеская перепалка подошла к логическому завершению.
— Где?
— В Славянске.
— Звания и должности не было. Я туда зашёл командиром группы.
— Сколько человек?
— Вместе со мной было человек 10–12. Группа огневой поддержки.
— Вы без оружия заходили?
— Всё здесь себе отобрали. Вгрызлись в глотки… Тех людей, которые со мной заходили, их здесь нету.
— Они ушли?
— Ушли. Именно из моей группы нет никого. Но из всех тех людей, которые были с нами тогда, — кто-то остался. Немой был, Нос, Лёлик, ещё несколько ребят. А остальные рассчитывали на крымский вариант. Но когда поняли, что они могут умереть, — стали потихонечку петлять. Бабай-алибабай с номером счёта на груди…
— Бабая не любишь?
— Не то, что не люблю, его вообще не за что любить. Мало уважения к тем людям, которые ставят перед собой задачу и её не выполняют. Не было задачи приехать пострелять и уехать. Коли так получилось, нужно стоять до конца. Но у этих людей нет никакой идеи, нет веры в самих себя. Они приехали, поняли, что им тут придёт пизда — и решили съебаться. Вот и всё. А те люди, которые захотели остаться, — их очень мало.
Возможно, кто-то сделал своё дело, чтоб уйти на определённый этап, и потом зайти обратно. А все те люди, которые прикрывают свою трусость какими-то непонятными фактами: что кого-то отсюда выгоняли, что те, кто пришли первыми, — все они заказаны и их начинают уничтожать по одному… Ну, я не знаю. Уничтожают, уничтожают. Вот у нас четыре человека в подразделении заходили первыми — что-то второй год нас никак не уничтожат местные власти. Всё, вот завтра нас сожрут, наверное, — здесь Моторола молчит три секунды и вдруг добавляет: — Ну, сожрут и сожрут.
— А что нужно сделать, чтоб была ещё одна бутылочка коньяка? — спрашивает, обращаясь как бы в никуда, Поддубный.
— Мотор, а напомни, ты с какого года? — спрашиваю я.
— С 1983-го.
— На первую чеченскую ты не попал?
— Возраст не позволял. Я бы с удовольствием, но… Я был в 2003 и в 2004 году в Введенском районе. Боестолкновения случались, а такого, чтобы лютая война, — не было. Там где-то кого-то обстреляли, тут… Просто едешь на мотоброне — и из какого-то двора в тебя стреляют. Трассера отбились от брони. Никто на это даже внимания не обращал. Это происходило в основном в вечернее время, когда снимают блоки, когда останавливаться нельзя. В тёмное время суток все должны сидеть на жопе ровно.
— Какие-то свои тактические наработки ты здесь уже придумывал? Или что-то из Чечни привёз? Есть какое-то сходство, как ты думаешь, между войной там и войной здесь?
Нет, чеченскую войну с этой никак не сравнишь. Разве только в том схожесть, что люди убивают людей. А стратегия поведения была отработана уже здесь. Пришлось подстраиваться под события, анализировать, предполагать, как думает противник, опережать его, принимать какие-то меры, какое-то противодействие на его действия. Постоянно приходилось двигаться.
А вот эту историю с «Аллах Акбар» реально ты придумал первый? Когда в громкоговорителе врубали намаз, и это из раза в раз деморализовало противника. Я просто придумал на блокпосту в Семёновке поставить колонки и включать там музыку, что-то говорить по громкой связи. И туда сразу же влились намазы всякие. Потом песня Тимура Муцураева появилась, и пошла вот эта байда.
И потом в Семёновке, как это положено по времени, мы начали включать намаз. И если какая-то информация приходила по поводу действий украинских террористов, то сразу же по громкой связи на всю Семёновку: «Внимание гарнизону! Противник может применить дымовые снаряды и высадиться ночью на вертолётах с тепловизорами!» и т. д, и т. п. Или там: «Внимание гарнизону! Приготовиться к ужину!» И они начинали в панике стрелять куда попало. Но так они и не смогли подавить это вещание, которое было всё время. Это была одна из психологических атак — и очень серьёзных.
Серьёзная психологическая атака была — его автомобиль, китайский джип, — вставляет своё слово Поддубный.
Какой китайский джип? — пытается вспомнить Моторола.
Ну, у тебя был какой-то китайский внедорожник. Может быть, не джип, а кроссовер… От него пахло — просто ужас. Я из здания СБУ слышал, как воняла машина Моторолы.
Ну, бог его знает. Серебристый?
Да, да, да, вот от него пахло на две версты.
Потому что на нём постоянно вывозили трёхсотых, двухсотых… Всё стекало в машине.
…Мне про тебя ополченцы говорили, что у тебя звериная чуйка… — слегка подзадориваю Моторолу я. Нету меня никакого чутья. У меня мордвинское лицо и часть моей крови принадлежит северным народам — может быть, из-за этого обо мне такое говорят. Я на 25 % коми, на 25 % адыгеец, на 50 % русский. Отец моей матери — русский, отец моего отца — адыгеец. Мать моей матери — коми, мать моего отца — русская.
Ты типа коми-адыгейский охотник…
Да какой я охотник? Я охоту люблю, как прогулку. Как возможность пообщаться с природой.
Мотор, а почему каждый раз, когда мы с тобой встречаемся, рядом с тобой нерусские лица? Это случайно так получается?
Это специально спланированная акция, — посмеивается Моторола, и тут же серьёзно говорит: — Потому что цель, которую я преследую, — достичь того же, что имелось раньше: когда была Великая Российская империя, которая объединила под своим флагом многие народы. Эти народы жили более или менее мирно, по крайней мере, старались, и у них это получалось. Но против общего врага воевали вместе и защищали одно государство.
Но сопровождающие тебя — часто люди кавказского вида.
Нет, вот только Гога абхаз — из всего окружения, — говорит Моторола.
Все русские, конечно, но не совсем русские, — говорю я, поглядывая на входящих в помещение, где мы сидим, бойцов. Согласиться с тем, что они славяне, можно только под угрозой насилия.
Артём, не только я это заметил, что ты еврей, — не глядя, бросает Моторола бородатому «спартанцу» горячего азиатского типа, вышедшему из соседнего кабинета.
Я этого не говорил, Артём, — считаю нужным отметить я.
Нет, просто бороды такие, понимаешь, — поясняет мне Моторола.
Бороды — понятно. Но почему это чёрные курчавые бороды?
Потому что некоторые люди отращивают бороду — и она у них почему-то чёрная. После этого я начинаю подозревать их, что их кровь не такая чистая, — смеётся Моторола.
Хорошо, последний на сегодня научно-популярный вопрос. Учитывая то, что на этой войне ты имеешь опыт, мягко говоря, немалый, ну и чеченскую прошёл по касательной, дети в школах на уроках начальной военной подготовки будут спрашивать тебя: где более сильные бойцы? Те, что встречались в Чечне, или те, что выдают сегодня себя за самых истинных украинцев?
У чеченцев идея была, за которую они сражались и боролись, — отвечает Моторола, став чуть, что ли, злее, говоря будто бы о чём-то мелком и разговора не стоящем. — А у этих никакой идеи нет. Есть стадо овец, которых гонят вперед. И есть другое стадо овец, которым какую-то мнимую идею втюхали и они пытаются за неё бороться, но бороться на расстоянии. С нами — не соприкасаясь…
К лету на Донбассе кипела обоюдная ненависть. Украина стянула к границам Донецкой и Луганской областей группировку более чем в сорок тысяч человек: ВСУ, МВД, нацгвардия, добровольческие батальоны, разнообразные спецназы. В распоряжении этой армады было до шестидесяти танков, более трёхсот артиллерийских систем всех калибров, миномёты.
Плюс авиационная группа: до двадцати самолётов Су-27, Су-25, Су-24, и столько же вертолётов Ми-8 и Ми-24.
А ополчение? Авиации у ополчения не было; она так и не появится до конца войны. Танков ещё не имелось, разве что один или два, времён Великой Отечественной, всем на удивление сняли с постаментов, и даже завели.
Артиллерия тоже отсутствовала.
Миномёты были.
В Славянске у Стрелкова имелась САУ[9] «Нона», захваченная ещё в апреле. На эту «Нону», рассказывают, готовы были молиться; хотя, может, и молились самым натуральным образом. Сколько к началу лета было у Стрелкова людей, неизвестно — точный и поимённый учёт не вёлся, — предположительно от пятисот до двух тысяч человек.
Понемногу начали тогда складываться разрозненные подразделения в Донецкой и Луганской областях. Появились полевые командиры, которые, благодаря интернету, стремительно получили известность: Игорь Безлер, Павел Дрёмов, Александр Беднов, Алексей Мозговой…
Рос, не меньше чем на сотню человек еженедельно, отряд Захарченко.
Самой сильной боевой единицей на конец мая в Донецке был батальон «Восток» бывшего офицера спецназа Александра Ходаковского.
В целом ополчение к началу лета имело под ружьём не многим более десяти тысяч бойцов — в большинстве своём вооружённых, мягко говоря, посредственно.
Разница в количестве и технической оснащённости между киевскими силовиками и ополчением была на тот момент непреодолимой.
Однако эта разница говорит нам вовсе не о том, что украинские силовики воевали плохо (хотя они воевали, как правило, плохо).
И даже не том, что ополчение воевало хорошо — ополчение воевало очень по-разному, иногда с неожиданным успехом, иногда просто чудовищно; зато у ополчения точно было то, что именуется куражом; или можем назвать это — мотивацией. С другой стороны, сильнейшая мотивация была и у добровольческих батальонов.
В любом случае, указанная разница в оснащении доказывает лишь одно: если б подавляющее большинство населения Донецкой и Луганской областей не поддерживало ополченцев — они и недели бы не продержались. Но люди, непререкаемое большинство, были за них.
Только никто ещё не понимал, насколько прожорливой окажется эта мясорубка.
К 4 июня, после постоянных бомбёжек, Славянск остался без централизованного водоснабжения.
Однако любые попытки взять Славянск всё равно проваливались: минимальное — по сравнению с числом противника — количество ополченцев отбивало все попытки вытравить их из города. Впрочем, украинские силовики предпочитали бомбить, бомбить, бомбить.
5 июня «Восток» под личным командованием Александра Ходаковского попытался взять Мариновку — контрольно-пропускной пункт к югу от Саур-Могилы — чтоб иметь выход на Россию. Окончилось всё ужасно — батальон ополченцев потерял больше половины личного состава, и отступил, причём частично на территорию России. Под Мариновкой в очередной раз сыграла свою роль авиация — украинские пограничники вызвали Су-27 — и наступление задавили.
Но уже 7 июня удача выпала ополченцам: ими была захвачена стратегическая высота — Саур-Могила.
Начавшаяся война повлекла за собой различные страшные реакции: никто никогда не узнает, сколько в те месяцы по всей Украине случилось разнообразных, иногда кровавых конфликтов.
Один из примеров: на тот момент в украинской армии служило множество выходцев с Донецкой, Луганской и Харьковской областей. В большинстве своём воевать они не проявляли никакого желания.
Захарченко рассказывал, как в одной из частей задержали донецких «дембелей» — восемнадцать или девятнадцать человек; это было в последние дни мая.
Отец одного из них обратился тогда к Захарченко: как вызволить сына.
— Пусть, говорю, дезертирует и добирается домой перекладными, — рассказывает мне Захарченко. — «Дембелям» надо было искать себе попутный КамАЗ, по два человека забираться в спальник и — домой.
— Они смогли? — спрашиваю я, хотя уже предчувствую, что эта история окончится плохо.
— Нет, не смогли, — говорит Захарченко. — Над ними там измывались, раздевали, выгоняли на улицу, командиры на «губу» постоянно засовывали, наряды вне очереди и всё такое. Короче, прихожу я к отцу одного из «дембелей», а он — плачет, слёзы текут. Спрашиваю: что случилось? Он сидит и телефон держит в руке. Говорит: ему сын звонил и сказал, что они, все кто с Донбасса, Луганска и Харькова, заняли один угол в казарме. И однажды на них пошли — резать их. И отец всю эту драку, как они там хрипели и погибали — он всё слышал. Вот эти восемнадцать или девятнадцать человек с Донбасса и Харькова — всех их в один вечер зарезали в части. Никто из них не вернулся домой. А потом пришло извещение о том, что это был самострел. У всех — самострел… Такие были истории. Очень много ребят, которые были призваны в украинскую армию из наших регионов, — домой не вернулись.
— А с отцом что?
— Отец потом будто взбесился. Мы его боялись посылать в дело. Если бы можно было их кровь пить вёдрами — он бы вёдрами пил…
До этой войны на Саур-Могиле ежегодно проходили масштабные церемонии — президенты приезжали, венки возлагали: в Отечественную здесь были бои.
Многое может измениться во временах: вчерашняя семья распадётся, брат пойдёт на брата, — а география веками остаётся прежней. И господствующие высоты находятся на тех же местах.
Саур-Могила — это курган, 278 метров высотой, с которого огромная равнинная местность просматривается на десятки километров.
Вершина кургана защищена широким парапетом, как частью огромного памятного мемориала. На самой вершине — памятная стела, а в основании стелы — разнообразные хозяйственные помещения: раньше там был музей.
Спустя 71 год с лета 43-го на той же Саур-Могиле развернулись новые и трудные события.
И стела, и парапет, и бывший музей — всё это пришлось очень кстати. И немецкие окопы тоже.
Ополченцы рассказывали, как, заново роя окопы, попадали ровно в линию укрепрайонов, сделанных в 1942-43 годах, и находили то немецкие, то русские кости, останки, вещи.
…теперь там всё смешалось заново.
С 11 июня украинские войска, авиация, артиллерия, в том числе и «Грады», начали крушить мемориал, чтобы похоронить там ополченцев. Посыпались каменные лица советских солдат на постаменте.
12 июня атаку украинских войск лично возглавлял генерал Виктор Муженко — скоро он станет начальником Генерального штаба украинской армии.
Атаку отбили.
— Знаешь, что самое страшное на Саур-Могиле было? — говорит Захарченко. Я не знаю: по мне, так всё ужасно, но Захарченко уточняет: — Не было воды…
Я дважды к ним приезжал, и второй раз когда заехал, сразу уйти не смог… Мы зарывались под памятники побитые и получалось, что эти памятники — они сверху нам помогали, а мы под ними сидели. Только прямое попадание — это жутко.
А я сидел возле «Зинки». «Зинка» — это «ЗУшка»[10], мы её звали Зина. Она героически погибла. Как настоящий боец. Последний раз, когда я её видел за три дня до смерти, она уже стояла на каких-то деревянных чурбаках, там были деревянные клинья подбиты, то есть она уже наполовину стреляла с дерева, но стреляла. Пять раз стрельнет, и мы её заново собираем. Первые сутки, когда у меня выплёскивает адреналин, я хочу пить. Я могу выпить ведро воды. Вот Кот — мой командир разведки — он жрёт. Он, наверное, лошадь на адреналине может сожрать. При мне он съел три килограмма колбасы докторской с батоном — такая громаднейшая палка колбасы. И он её утоптал. У всех по-разному это происходит. Семён из моей охраны — на адреналине чихает. Дима вообще приходит в себя только через неделю после боя. У каждого своё. Для меня, когда воды нет, — это жуть. Хрен с ним, что нет возможности помыться и воняет от тебя как от последнего козла: жара, лето, разгрузка, автомат…
Мы говорим с Захарченко о том, что упавший памятник советскому солдату на Саур-Могиле надо оставить: вот в таком виде, чтоб помнили.
— И часовня там нужна… — добавляет он. — Я обещал. Сделаю.
Тот июнь был бешеный, новости шли каждый день.
12 июня в Донецке диверсионная группа расстреляла микроавтобус сопредседателя Верховного Совета ДНР Дениса Пушилина — самого его в автобусе не было, погибли три человека, в том числе помощник Пушилина.
Обстрелы и убийства диверсионными группами ополченцев, попытки терактов в отношении политических и военных лидеров народной республики случатся в течение лета в Донецке не раз.
13 июня украинские войска внезапным рейдом взяли Мариуполь — в котором, на самом деле, почти не было сил ополчения: город достался ВСУ практически без боя. (Спустя неделю станет известно, что в городе в результате «зачистки» пропало 74 человека — из числа «сепаратистов» и сочувствующих. По сей день никто этих людей не ищет, и пока Мариуполь под властью нынешнего Киева, искать не станет. Большинства из них, скорее всего, уже нет в живых.)
На следующий день под Луганском был сбит военно-транспортный самолёт Ил-76. На борту было 49 человек — украинская десантура и экипаж; все погибли. Жуть ситуации в том, что, по словам украинских солдат из той же бригады, что перешли на сторону ополчения, среди десантников были «штрафники» — те, кто не хотел воевать или плохо воевал против ополченцев. Точно известно, что двое десантников были из Донецка. Остальные в основном из Днепропетровска.
В тот же день автоколонна Государственной пограничной службы Украины попала под Мариуполем в засаду ополчения.
Тогда же, 13 июня, разведгруппа Стрелкова атаковала украинскую колонну, перевозившую «Ураганы», а под Славянском сбили украинскую «Сушку».
14 июня Су-25 разбомбила водоочистные сооружения в городе Дружковка.
15 июня произошли бои в районе Ямполя и Кировска. Бомбили Черевковку, попали в Храм преподобного Серафима Саровского — тогда ещё этим попаданиям удивлялись; потом перестали.
16 июня бомбили Краматорск — попали в хладокомбинат, автошколу и туберкулёзный диспансер. На другой день по Краматорску будет нанесён удар из РСЗО «Град».
Наряду с Краматорском бомбили Славянск, Красный Лиман, Горловку.
16-го была сбита ещё одна «Сушка».
В тот же день на Саур-могиле появились гаубицы: орудия подтащили ополченцы батальона «Восток», через девять дней нежданно вернувшиеся после неудачного штурма Мариновки с территории России.
На тот момент Россия, несмотря на многочисленные заявления украинского руководства, никакой помощи живой силой сепаратистам не оказывала. Однако стрелковое вооружение неведомыми путями поставлялось — чаще всего с крымских складов, что не давало возможности уличить РФ в поставках оружия: маркировки на стволах стояли украинские.
При этом стоит заметить, что ещё в мае США открыли воздушный мост, по которому на Украину начало поступать со складов НАТО снаряжение, средства связи, сухпайки, медицинское оборудование. Летом ополченцы обнаруживали всё это добро в огромном количестве на отбитых базах и блокпостах.
В киевских кабинетах власти советники из спецслужб США начали занимать кабинет за кабинетом — по непроверенным данным (кто ж их даст проверить!) в летнюю кампанию на Украине побывало до трёх тысяч различных инструкторов и специалистов. Стоит заметить, что к началу лета российских добровольцев в ополчение вступило немногим больше.
Хотя в течение лета поток ополченцев из России вырастет многократно: осенью уже будет называться цифра порядка 30 тысяч человек, побывавших на Донбассе.
Да, есть пресловутые «международные нормы», но справедливости ради заметим, что для России и миллионов российских граждан ситуация на Донбассе в прямом смысле была родственной, своей. Многие ополченцы элементарно ехали к родне и товарищам. А что там забыли ребята из США? Кто там у них был роднёй?
И, конечно же, не только американцы отметились на Донбассе.
В основном через Польшу на Украину поехали многочисленные наёмники. Впервые об этом написал в своих публичных отчётах Стрелков — когда на поле боя остались убитые с бело-красными нашивками: эмблемами польской армии. Потом известия об иностранных наёмниках стали частыми и даже обыденными.
Олег Царёв, тогда ещё глава Парламента Новороссии — структуры, которая должна была начать работать, но так и не заработала, — рассказывал мне, что летом ему передавали в руки, в качестве отчёта, около двадцати польских паспортов.
Чернокожих наёмников мои знакомые ополченцы видели с завидной периодичностью на разных участках фронта. Поборникам чистоты белой расы из добровольческих батальонов это вовсе не мешало.
На стороне ополчения, замечу мимоходом, воевал, почти с самого начала, только один чернокожий — Бэно Айес, национал-большевик из Латвии, совершенно героический персонаж. По крайней мере, других чернокожих в ополчении я не встречал и не слышал о них. Но, естественно, не огорчился бы, если б встретил.
Примерно тогда или чуть позже появились в украинской армии отдельные подразделения из числа антикадыровских чеченцев и наёмники из Грузии.
В этом смысле нелепы все сетования замайданной интеллигенции на тему: ах, на каком основании на Донбасс приехали ополченцы из России?
Резонно спросить: а вам зачем столько наёмников, ребята?
Всё это, впрочем, не помогло Киеву провести блицкриг. Помимо Мариуполя, на защиту которого у ополчения элементарно не хватило наличного состава, украинским силовикам похвастаться было нечем.
Стоит вспомнить попытку взять под контроль границу с Россией в Луганской области. В июне ВСУ действительно пробили — при минимальном, опять же, за неимением сил, сопротивлении — коридор длиной почти 100 км. Но дальше их наступление остановилось, и смысл наступления обнулился — у ополчения осталось ещё 120 км границы. Поток добровольцев и разнообразной контрабанды просто сместился в сторону.
22 июня, по инициативе Киева, были затеяны первые мирные переговоры.
Председатель Совета министров ДНР Александр Бородай объявил о прекращении огня до 27 июня.
Вместе с тем Стрелков написал в своём обращении, что перемирие с ним не согласовано, и его подразделение соблюдать договорённости не будет.
У Славянска были свои резоны и свои, уже непоправимые обиды. На тот момент в городе сильнейшим образом, в несколько заходов, разбомбили улицу Русскую — в чём, возможно не без оснований, видели целенаправленное действие.
Очевидцы запомнили сцену, когда священник отпевал целый подъезд сразу.
«Трудолюбивые и мирные люди, которыми являются большинство дончан и луганчан, почувствовали нашу симпатию, любовь и уважение, — заявил 1 июля Пётр Порошенко. — Вооружённые силы Украины, Национальная гвардия, другие подразделения никогда не позволят себе применить силу против мирных людей. Они никогда не будут бить по жилым кварталам. Украинские солдаты и гвардейцы будут рисковать собственными жизнями, чтобы не подвергать угрозам женщин, детей, пожилых мужчин… Такова вечная рыцарская природа украинского воинства».
Через два дня начались массированные бомбёжки Славянска, Краматорска, Ямполя, Николаевки и посёлка Семёновка — на блокпосту возле которого как раз и стоял взвод Моторолы.
С июля украинские военные будут применять РСЗО[11] «Град» масштабно и не очень скрываясь.
До лета киевская замайданная интеллигенция и представители российской общественности, кривящейся от самого словосочетания «русская весна», ещё пытались держать лицо. В мае, в начале июня шли с их участием споры: ах, кто же это обстреливает мирные кварталы? Ах, что же это за люди? Наверняка это сепаратисты стреляют во все стороны!
Когда стало очевидно, что обстреливают ВСУ, большинство аналитиков просто замолчало. Ну, обстреливают и обстреливают. Что ж теперь.
Всё разом, как-то незаметно, разрешилось. Ни один из профессиональных гуманистов не изменил взглядов, не покаялся, не извинился.
Гуманизм оказался сезонной вещью. В этом сезоне его носить было уже не модно.
Самые отвратительные из их числа теперь потирали руки и повторяли: ну как вам «Русская весна»? Хотели «весны»? Вот она прилетела.
Существует мнение, что совершенно зверское и циничное поведение ВСУ объясняется именно влиянием иностранных советников.
Андрей Пургин, ещё в пору нахождения во власти, по этому поводу достаточно убеждённо говорил: «Из-за вмешательства штабных американцев были начаты обстрелы по площадям для создания паники населения, выводились из строя электрические подстанции и водоводы. Фактически, войну начали не с блокпостами и ополченцами, а с народом… Всё было на грани антихристианства: попытки вывоза больничного оборудования и специалистов, неоднократные попытки взорвать ядерный могильник “Точками-У” на территории Донецкого завода химизделий… Под Славянском осмысленно разрушили водонасосную станцию, которая питает 2,5 млн человек. Били по трубам, зная, что восстановлению они не подлежат. Мы ожидали чего угодно, но не борьбы против местного населения».
«Такова вечная рыцарская природа украинского воинства», — хуже и подлей не скажешь в этой ситуации.
Смутную совесть киевской, европейской и российской промадайнной интеллигенции могли успокоить непрестанно поставляемые известия о том, что российские войска находятся на территории Украины. Ведь если там российские войска — тогда все эти вопиющие безобразия оправданы.
Но российских войск, увы, всё не было.
Российская армия как призрак летала над территорией Донбасса и никак не могла материализоваться.
Уже два с половиной месяца украинская война с Россией шла без участия России.
5 июля Стрелков, избегая окружения, стремительным маршем вывел из города бойцов своей бригады, оставив Славянск.
Захарченко позже признался, что был шокирован этим решением: на 7 июля была назначена операция по деблокации Славянска.
Поделиться книгой: