Черная Ганьча. Вьюга

— Зачем?.. Что вы, товарищ старший лейтенант!

— Дают — бери, бьют — беги. Я не бью, даю. Отдыхать поедем. Пошли стажер. Раз к Голову приехал, он тебе все покажет. На том стоим. — Стоял, протянув руку с трехрублевкой между пальцев.

— Мне не нужно, товарищ…

— Характер показываешь? У меня у самого характер. Не хочешь, как хочешь. Была бы честь предложена.

— Не возьму.

Голов, не сердясь, спрятал деньги.

— Уважаю твердость, амбицию — нет. Ладно, время дорого. Жена заждалась. — Захлопнул дверцу сейфа. — Поехали.

За воротами заставы Голова встретила жена, миловидная женщина с завитыми волосами и ярко накрашенным ртом.

— Заждалась! — воскликнула она, побежав мужу навстречу и беря его под руку. — Грандиёзное невнимание к даме.

Голов отнял руку, похлопал жену по спине:

— Надо говорить «грандиозно». Поняла, Фросечка?

— А я что — разве не так сказала?

Он взял ее под руку, она не успела обидеться.

— Вот чудненько! Мировой денечек. И стажер с нами? Вот чудненько!

Поначалу ехали в пустом и громыхающем трамвае через длинный бульвар, мимо санаториев, скрытых в гуще деревьев за оградами, добрались до вокзала, пересели в другой, теперь уже до отказа набитый вагон, в котором и стоять было трудно. Минут сорок спустя, потные и уставшие, высадились у дальнего пляжа, где тоже негде было приткнуться.

Юрий подумал, что не стоило тащиться в такую даль, с равным успехом можно было провести несколько часов близ заставы, у моря.

Стоило Голову появиться в своей зеленой фуражке, и сразу его окликнуло несколько голосов:

— Голов!..

— Алексей…

— Леша… К нам давай. Сюда-а-а!

Ему махали руками, кричали.

— Башку за друга клади, — довольно произнес Голов, обернувшись к Сурову и глядя на него с превосходством. — Дошло, как нужно с народом жить? — Полез в карман и быстро, не спрашивая, сунул Юрию трехрублевку: — Без разговоров.

Юрий не успел ни возразить, ни отдать: Голов, улыбаясь и лавируя между лежащими на пляже, уверенно вел Фросю на голоса, положив ей руку на плечо.

Предоставленный самому себе, Юрий разделся, полежал на песке, непривычно белый среди дочерна загоревших людей. Друзья Голова, люди среднего возраста, видно, тоже военные с женами, расположились кружком, достали снедь, звали Юрия, но он отказался.

— Оригинал, — сказал о нем Голов. — Поди-ка лучше к ребятам, разомнись, — покровительственно предложил он. — С нами, стариками, скучища.

Юрий присоединился к группе ребят, играющих в мяч, и вскоре со всеми перезнакомился. Из всех имен запомнил имя черненькой, коротко остриженной девушки, несколько хмуроватой на вид, — ее звали Верой — и парня, Аркадия, значительно старше ее и оказывавшего ей знаки внимания…

Когда на исходе ночи возвращаешься с границы домой, чуточку гудят уставшие ноги, самую малость кружится голова, в ней шумит и позванивает, а сам ты, хмельной от густого настоя трав, напитавших прохладный воздух, дышишь во всю грудь и никак не надышишься. Перед рассветом запахи трав слабеют. И тогда тебя обволакивает другой запах, запах росы — тонкий, едва уловимый, его разве только и услышишь в неподвижной тишине пограничья, потому что весь ты в росе, будто природа щедро искупала тебя в награду за нелегкую службу.

Идешь и в такие минуты думаешь о кружке горячего чаю, предвкушаешь сладость короткого перекура в продымленной сушилке, где от развешанных плащей и курток пахнет лесом, табаком и солдатским потом, слышишь хруст матраца, на котором вытянешься во всю длину уставшего тела и мгновенно, едва прислонясь головой к твердой подушке, провалишься, невесомый, в бездонную пропасть.

Но иной раз, случается, непослушная память такое подсунет, что и курить не захочешь, и сон отлетит.

…Тогда, рассердясь, он не подумал о возможных последствиях. Изо всей силы ударил Аркадия под ложечку приемом, какому его научил Голов. Вера стояла в стороне, за камнями, всхлипывала, придерживая рукой изорванное на груди платье. Было еще светло, приглушенно долетал гомон многолюдного пляжа. Здесь, среди камней, тишину нарушали Верины всхлипывания.

— Попомнишь у меня, хлюст этакий, — пригрозил Аркадий, вытирая с разбитого лица кровь. — Мы еще встретимся!..

Юрий не оглянулся, достал из фуражки нитку с иголкой, протянул Вере.

— Что вы! — Вера, не поняв жеста, испуганно отстранилась, словно защищаясь, вытянула вперед обе руки, забыв о разорванном платье.

Юрий увидел ее маленькую грудь.

— Извините, — пробормотал он, отойдя в сторону.

Провожая Веру, послушно шел за ней через похожие один на другой городские дворики с темными подворотнями, дворики, мощеные гладкими каменными плитами, где непонятно как пышно рос виноград и ярко рдели цветы. Играли дети, переговаривались старухи, сидя каждая у своей двери на низкой скамеечке; пахло жареными бычками, арбузами. Вера избегала многолюдных улиц.

Юрий думал, что, если обратно придется идти одному, он непременно заплутается в лабиринтах дворов, спусков и узких каменных лестниц, каскадом спускающихся к приморью.

В квартире у Веры пахло цветами и свежевыкрашенным полом. В полутемной комнате на круглом столе, покрытом зеленой плюшевой скатертью, стоял букет ярко-красных роз. Вера, не задерживаясь, провела Юрия в другую, светлую, пустоватую комнату, где вся мебель состояла из узкого диванчика, этажерки с книгами, одного стула и маленького столика, тоже заваленного книгами. Зато стены здесь пестрели множеством красок.

— Пробы, — небрежно сказала Вера. И добавила: — Так, пустяки: этюды, наброски. — Предложила Юрию стул, вышла.

На стул Юрий положил фуражку. Пока не было Веры, принялся рассматривать рисунки. Одни ему нравились главным образом простотой и неприхотливостью красок, другие — нет. Среди нескольких набросков выделялся писанный маслом, почти законченный портрет старика.

Странный портрет. Старик с копной нечесаных волос, безбородый, с короткими усами под крупным горбатым носом. Небольшие острые глаза прищурены, будто в них затаилось ехидство. Всего две краски, два цвета грязно-белый и темно-коричневый, а в них отблеск близкого пламени. Присмотревшись, можно было разглядеть контуры рук, оранжевые пятна в кузнечном горне и фиолетовую наковальню.

Юрий неотрывно смотрел на портрет и не мог понять, что в нем привлекает внимание. Он не заметил, как Вера, возвратившись в комнату, наблюдает за ним, ждет, что он скажет.

— Хорошо, — произнес погодя. — Просто здорово!

— Правда?

Он обернулся на ее голос, немного смутился.

— Я, конечно, не ценитель. Но старик силен. Ваш отец?

Вера рассмеялась, даже руками всплеснула:

— Что вы, Юра! Это мой дедушка. Я его нарисовала, когда еще была вот такой. — Она подняла руку на уровне столика. — Еще в седьмой класс ходила. Посмотрела Юрию в глаза и вздохнула: — Дедушка давно умер. Под Одессой, в Дофиновке, у него был свой домик. Туда на лето мой папа уезжает. Он тоже художник. В следующий раз придете, я вас познакомлю.

Хотелось ответить, что следующего раза не будет, потому что до возвращения в училище осталось три дня, там — производство в офицеры и назначение к новому месту службы. И еще хотелось сказать о многом, что вдруг нахлынуло на него в один сегодняшний день. Но как скажешь? Это же не мяч перебросить через волейбольную сетку.

Вера, не замечая смущения своего гостя, без умолку рассказывала об отце, о подружках, жалела, что окончена учеба в художественном училище и теперь просто придется работать.

— Правда, это скучно — просто работать? — Она рассмеялась: Зарабатывать на пропитание. Какое дурацкое слово, правда? И оставаться в пыльном городе на все время — скучно. Правда?

Он не знал, на какую из ее «правд» ответить, а Вера, по всей вероятности, не ждала разъяснений — ей хорошо было с ним, сильным и мужественным, каким она, очевидно, нарисовала его в своем воображении, когда он защитил ее от домогательств подвыпившего Аркадия. Она опомнилась лишь тогда, когда он собрался уходить. Вскочила с диванчика, одернула на себе платье.

— Заговорила я вас. Извините. — Вера притронулась к его руке.

— Нет, почему же… Было очень хорошо, — пробормотал он, вспыхнув от ее мимолетного прикосновения.

— Приходите завтра. — Вера поправила волосы. — Наверное, папа приедет. Буду ждать.

— Право, не знаю. Вряд ли.

— Служба? — Вера грустновато улыбнулась.

Он подумал, нужно ей сказать правду: девушка так доверчиво смотрела ему прямо в глаза, в наступивших сумерках они будто светились.

— Послезавтра уезжаю.

— Надолго?

— Совсем. Сначала в училище, потом на границу.

— И больше никогда, никогда сюда не приедете? — Потупив глаза, Вера теребила пряжку пояса на своем платье. Он видел ее нервные пальцы, и ему захотелось взять их в свою ладонь, легонько сжать…

— Вам хочется, чтобы я снова приехал?..

Через три месяца они поженились…

13

Суров шагал вдоль вспаханной контрольной полосы и пробовал выбросить мысли о Вере из головы, как поступал всегда, когда не хотел думать о ней. Раньше ему это удавалось: стоило пожелать, и он без особых усилий переключался на другое. Благо, работы хватало.

Перед рассветом налетел ветерок — несильный, по-августовски прохладный, принес запахи хвои, перестоявшегося клевера и моря. Почудилось, будто не сосны, а море шумит, посылая волну за волной на усыпанный галькой пологий берег. Двигаясь от наряда к наряду, Суров слышал шепоток заплутавшего ветра и шум морского прибоя.

Море он, конечно, придумал. И с горечью усмехнулся: откуда быть ему среди белорусских лесов, раскинувшихся вокруг на многие километры! Море там, на юге, где Вера с Мишкой…

О жене думал без злости и без особой печали. Первые полгода накатывала тоска, особенно в дни, когда приходили письма. Вера писала часто и много, настаивала на демобилизации, звала к себе. Он отвечал ей реже, чем она писала ему, отвечал скупо. О демобилизации не могло быть и речи. Теперь письма приходили раз в месяц, короткие и сухие, — все о Мишке. Вера писала, что сын плохо переносит жару, похудел и просится на заставу. А в конце Мишкиной рукой нацарапано: «Папчка прыжай».

Суров передвинул на бок сползший к животу пистолет и зашагал быстрее. Занималось августовское утро. Край дозорной дороги вдоль контрольной полосы зарос высокой травой. Сегодня же нужно обкосить траву, навести здесь порядок. Он с удивлением отметил про себя, как быстро вымахала трава, почти в пояс. Ведь совсем недавно прокашивали.

Было тихо — ветерок унесся. На границе стояла густая, почти плотная тишина, какая устанавливается перед восходом солнца, когда одни лишь жаворонки поднимаются в небо и оттуда серебряным колокольчиком звенит их песня.

Суров любил эти минуты тишины. И сам не мог объяснить, чем они пленяют его. Перед восходом в лес уползают последние тени, и, кажется, слышишь их крадущиеся шаги. На вспаханной полосе виден каждый след. Вот пробежала мышь-полевка. Чуть заметное кружево ее лапок пересекло полосу по диагонали, повернуло назад и на середине исчезло: здесь полевку, не касаясь земли, накрыла сова. Чуть поодаль наследил разжиревший крот-слепыш: прогулялся немного и нырнул обратно в нору, видать, не понравилась мягкая как пух земля под ногами.

За поворотом, у горелого дуба, Суров остановился: дикие свиньи испахали полосу безобразными черными воронками. Сладу нет с этими тварями, редкий день обходится без того, чтобы не приходилось после них боронить полосу. И еще заметил Суров подгнивший столбик на кладке через ручей, столбик придется менять, а заодно уж и доски.

Тропа поднималась на бугор, его вершина, будто подкрашенная, светилась оранжевым светом — по ту сторону бугра всходило солнце. Когда Суров поднялся на вершину, сноп ярких лучей ударил в глаза. Отсюда, с вершины, Суров, как на макете, увидел весь правый фланг своего участка до самого стыка с соседней заставой. Лес до горизонта стоял зубчатой стеной, а вдоль него, как часовые, — пограничные столбы: красно-зеленые — свои и бело-красные соседей. Контрольно-следовая полоса то взбегала на пригорки, то спускалась в лощинки, иногда огибая выступы леса и поросшие ольхой и березой овраги. В одном из них, самом глубоком, лежал белый туман, туда еще не успело заглянуть солнце, и потому деревья, поднимавшиеся со дна его, казалось, висели в воздухе поверх молочной пелены, чуть касаясь ее.

Суров так хорошо изучил участок границы, что мог пройти по нему с завязанными глазами — в любую погоду, в самую глухую и ненастную ночь. Он, как и его солдаты, великолепно ориентировался на местности, фонарем пользовался в крайних случаях, если приходилось обнаружить следы.

И тем не менее, когда бы он ни возвращался с границы, всякий раз, останавливаясь на вершине холма и оглядывая с высоты свой участок, как бы заново открывал для себя прелесть края, в который приехал из Туркмении полтора года назад. Туркмения со своими суровыми неброскими красками имела свои прелести, была по-своему привлекательна, там и сейчас жила его мать, Анастасия Сергеевна, остались друзья и знакомые. Но после безлесных гор Копет-Дага и зноя пустыни он не мог налюбоваться зеленой Беларусью, ее лесами и реками, ее тихими голубыми озерами, мягким климатом.

Суров возвращался домой, чувствуя во всем теле приятную усталость. С обратного ската холма увидел заставу и крышу домика, который занимал вдвоем со старшиной Холодом. Над домом летали голуби — их для Мишки еще в позапрошлом году завел Бутенко. Голубей развелось много, и старшина жаловался, что голубиный стон лишил его сна.

За время службы Бутенко окреп, раздался в плечах, но оставался тем же деревенским пареньком, каким приехал с первогодками на заставу непосредственным, стеснительным, но с природным тактом, хотя и наивным. Иногда, бывая с Суровым один на один, спрашивал:

— Колы ж Мышко приидэ, товарыш капитан? Ото ж йому радости будэ голубив, бачыте, скильки!

А в дни, когда приходило письмо от Веры, спрашивал, напуская на себя безразличие:

— Ну, што там Мышко пышэ? Скоро вернется?

Городок заставы был рядом. Суров видел, как прачка выгнала из сарая корову и та, переваливаясь, лениво побрела в сторону луга, что начинался сразу же за забором. Бычок ее, к удовольствию старшины, из ласкового увальня, любимца солдат, вырос в огромного бугая, и теперь его приходилось держать на цепи. Не бугай — зверь вымахал. Суров приказал старшине избавиться от него. Холод, однако, медлил.

До отъезда Веры Суров на полпути к заставе включался в телефонную линию, выяснял у дежурного обстановку и, если все было в порядке, не заходя в канцелярию, шел к себе на квартиру, чтобы, не теряя времени, поспать несколько часов дома.

Без Веры все изменилось.

Обогнув спортгородок и пройдя через калитку за высокую ограду заставы, Суров хотел было направиться в канцелярию, где теперь отдыхал, возвращаясь с границы. Он посмотрел в сторону домика, просто так, механически. И замер, остановясь. У него вдруг пересохло во рту и по спине пробежал холодок. С ним всегда так случалось в минуты волнения. Окна квартиры были настежь раскрыты, на веревке, натянутой от стойки крыльца до старой груши перед домом, сушились его, Сурова, одежда и домашние вещи — ватное одеяло, коврик, два кителя и шинель. Еще какие-то вещи были развешаны под навесом крыльца, но Сурова они не интересовали, как, впрочем, и все имущество.

«Вера приехала!» — обожгла догадка.

Ему стало жарко. Он, обычно спокойный, а по определению Веры, даже и флегматичный, как «каракумский верблюд», вдруг растерялся. Нежданное возвращение — не похоже на рассудительную Веру: она бы телеграммой предупредила.

Растерянность длилась недолго. От калитки, где он остановился, до дома было ровно сто пять шагов. Сто пять «пограничных» шагов по выложенной кирпичом и посыпанной желтым песком дорожке. В обычной обстановке расстояние покрывалось в полторы неторопливых минуты. Суров пробежал их за пятнадцать секунд и с бьющимся сердцем взлетел на крыльцо, проскочил в переднюю. И увидел седую голову матери.

Она обернулась к нему, вытерла руки о передник, пошла навстречу, пряча счастливую улыбку.

— Здравствуй, Юрочка. — Поздоровалась так, будто рассталась с сыном вчера. И чмокнула его в щеку.

Суров обнял ее и, отступив, хотел спросить, почему вдруг она приехала, не предупредив. Мать, упреждая вопрос, сказала:

— Что меня встречать — я не генерал.

Плескаясь под рукомойником, Суров думал о матери. Приезд ее, безусловно, Юрия обрадовал, он любил мать, как любят только мать, с нею было по-домашнему спокойно, уютно. Он поймал себя на том, что предвкушает удовольствие от приготовленного матерью завтрака — это тебе не стряпня заставского повара из солдат-первогодков. И при всем этом ощущал некое чувство досады, что ли. И неловкости одновременно. Неловкости перед матерью, потому что ошибка его огорчила. Если бы Вера с Мишкой…

За завтраком он и мать избегали разговора о Вере. Мать подкладывала ему жареного мяса, картошки, приправленной чесноком и перцем — по-туркменски. Приятно было сидеть за столом, накрытым хрустящей накрахмаленной скатертью. И она, эта скатерть, и под цвет ей льняные, тоже накрахмаленные салфетки Сурова нисколько не удивили: он помнил их с детства, привык к ним. И то, что мать привезла сейчас эти немудреные вещи, чтобы как-то скрасить ему быт, он воспринял как должное.

Вот если бы такое внимание оказала ему Вера! Он бы, конечно, похвалил ее за вкусный завтрак и нарядно убранный стол. Такие мысли его рассердили: «Вера, Вера». Будто она весь свет застила. Досадуя на себя, отодвинул тарелку, поднялся, поцеловал мать. Поцелуй получился не очень искренним мать не обманешь. Она легонько шлепнула его по губам своей мягкой и теплой ладошкой, почему-то потерла щеку в том месте, к которому он только что прикоснулся губами.

— Поди-ка ты лучше спать, — сказала она.