Принцессы Романовы: царские дочери

Будущая императрица Елизавета Петровна продолжала вести внешне беззаботную жизнь. Она упивалась балами и охотой – и совершенствовалась в даре очаровывать. Пленился ею (пусть и не без влияния хитрого царедворца Остермана) даже родной племянник, Петр II. Но Петр был подростком, а Елизавета – взрослой девицей. Как кавалер он ее не интересовал. И хотя о перспективе брака двух ближайших потомков Петра Великого поговаривали всерьез, отношения тетки и племянника ограничились нежной родственной дружбой.

Неизвестный художник. Портрет царевны Елизаветы Петровны в юности

Эта дружба на время охладела, когда мальчик-царь, приревновав тетушку к приглянувшемуся ей камергеру Бутурлину, отослал последнего воевать с татарами на Украину. Племянник вообще старался отвадить от Елизаветы всех мужчин – например, сорвал проект ее брака с бранденбургским курфюрстом и отправил за границу очередной объект симпатии цесаревны, обер-гофмейстера Нарышкина.

После безвременной смерти юного императора в 1730 году Елизавета, согласно завещанию Екатерины I, должна была стать его преемницей. Но Верховный тайный совет, объявив цесаревну незаконнорожденной, призвал на царствование Анну Иоанновну.

Елизавета одной из первых при дворе присягнула на верность кузине. И хотя между новой императрицей и ее родственницей, такой красивой и такой опасной, нередко случались ссоры – казалось, дочь Петра I вовсе не думает о троне и не питает никаких политических амбиций.

Совершив 25 ноября 1741 года дворцовый переворот, возведший ее на престол, Елизавета Петровна наглядно продемонстрировала, сколь ошибочным было это мнение.

До самой смерти «блистательная Елисавет» не забывала свою сестру. Воспользовавшись упоминавшимся выше Указом о престолонаследии, она, как мы знаем, сделала своим наследником сына Анны Карла-Петера-Ульриха.

На выбор Елизаветой невесты для наследника тоже повлияла память о прошлом – ее покойный жених Карл-Август доводился дядей принцессе Фике, впоследствии известной как Екатерина II.

Глава 2. Цветник Павла I

Первым браком цесаревича Павла Петровича мать, императрица Екатерина Великая, женила на принцессе Гессен-Дармштадской Августе-Вильгельмине, в православии крещенной Натальей Алексеевной. Павел страстно любил свою изящную и остроумную супругу, но она не платила ему взаимностью, и даже напротив – изменяла ему с его же лучшим другом Андреем Разумовским. Поговаривали, что Августа-Вильгельмина отдалась Разумовскому еще до венчания с Павлом, на корабле, который вез ее в Россию. При дворе все знали об их связи – и только цесаревич наивно полагал, что жена и друг его связаны только общей симпатией к нему, к Павлу!

Финал истории оказался печален: Наталья Алексеевна забеременела, но не смогла разродиться и умерла вместе с младенцем после пяти суток чудовищных мучений. Оказалось, что она вообще была неспособна рожать: травма позвоночника в детстве не позволяла плоду самостоятельно передвигаться по родовым путям, а родовспоможение тех времен не позволяло извлечь ребенка каким-то другим способом, кроме естественного.

Государыня Екатерина Алексеевна была очень разгневана открывшейся правдой о состоянии репродуктивного здоровья Натальи Алексеевны. Ее, Екатерину Великую, провели! И как провели! Перед свадьбой Августа-Вильгельмина отказалась от обследования под предлогом девичьей стыдливости! Екатерина тогда не стала настаивать, поскольку была уверена: истинная подоплека отказа – в том, что невеста уже утратила непорочность. Но не непорочность Августы-Вильгельмины волновала ее будущую свекровь, тоже не отличавшуюся особым целомудрием. Екатерину Великую интересовала плодовитость девушки, которую она специально выбрала в одной из самых многодетных королевских семей Европы.

Екатерина мечтала о внуке. Она хотела воспитать его сама, вложив в его ум и душу все, что не смогла вложить в ум и душу сына, с которым была разлучена с первого дня его рождения и до самой смерти своего ненавистного супруга. Когда она воссоединилась с Павлом, он был уже подростком и влиять на него было поздно. А внук мог бы стать ее истинным наследником и преемником! Ведь уже тогда Екатерина планировала передать власть внуку – минуя сына. Она понимала: если Павел придет к власти – Россия окажется в плену кошмара. Как, собственно, и случилось, вопреки всем ее стараниям.

И сейчас ее настигло первое, такое ужасное разочарование: ведь ребенок, здоровый мальчик, так и скончался во чреве своей матери! Императрица легко пережила смерть невестки. Но вот ребенок крови Романовых был поистине серьезной утратой.

Говорили, будто Екатерина начала искать сыну новую жену едва ли не в самый день кончины Натальи Алексеевны. И нашла подходящую кандидатуру очень быстро. София-Доротея Вюртембергская, четырнадцатилетняя красавица, рослая, полнокровная, отпрыск бедной, но плодовитой, а главное – очень здоровой семьи. Кандидатура Софии-Доротеи привлекла Екатерину еще во время предыдущих поисков невестки, но тогда принцесса Вюртембергская была еще девочкой, а Екатерина не желала ждать.

Когда Екатерина сообщила о своем решении сыну, тот взбунтовался и ответил решительным отказом. Сентиментальный, как и большинство жестоких людей, Павел не хотел жениться больше никогда! Он собирался блюсти вечную верность усопшей Наталье Алексеевне. Екатерина не могла этого допустить и, чтобы отрезвить сына, вручила ему любовную переписку Натальи Алексеевны с Андреем Разумовским, которую она получила сразу после смерти невестки, после того как вскрыли секретер покойной. Если бы не упрямство Павла, мать, быть может, и скрыла бы от него эту ужасную правду. Павел прочел письма, впал в истерику, сначала собирался покончить с собой, потом – найти и казнить Разумовского (предусмотрительно отправленного Екатериной послом в Неаполь), а потом – согласился-таки на новую женитьбу, понимая необходимость этого шага для политики. Но мать после истории с письмами возненавидел еще сильнее – словно это она была виновата в измене его обожаемой Натали и в его собственной доверчивости!

Прочтя письма жены, Павел поклялся, что не влюбится больше никогда. Но едва он увидел свою нареченную – как в мгновение ока позабыл о клятве и влюбился самым отчаянным образом. Девушка была очень красива, являя собой самый модный для тех времен «кукольный» типаж, напоминая фарфоровую саксонскую куклу, с округлым детским личиком, с огромными голубыми глазами, с бело-розовой кожей и роскошными золотисто-русыми волосами, – да еще прибавить к этому совершенно не кукольную, а скорее скульптурную фигуру Юноны! К тому же природа одарила эту принцессу не только красотой, она была еще и умна, талантлива, деликатна, добра… В общем – совершенство.

И что самое удивительное, юная София-Доротея вскоре ответила мрачному, застенчивому Павлу взаимностью и не стыдилась признаваться в своих чувствах, которые, как показало время, были совершенно искренни, возвышенны и глубоки. Вскоре после того, как Павел просил ее руки и получил согласие, София-Доротея писала ему: «Я не могу лечь, мой дорогой и обожаемый князь, не сказавши Вам еще раз, что я до безумия люблю Вас; моя дружба к Вам, моя любовь, моя привязанность к Вам еще более возросла после разговора, который был у нас сегодня вечером. Богу известно, каким счастьем представляется для меня вскоре принадлежать Вам; вся моя жизнь будет служить лишь для того, чтобы явить Вам доказательства той нежной привязанности и любви, которые мое сердце будет постоянно питать к Вам. Покойной ночи, обожаемый и дорогой князь, спите хорошо, не беспокойтесь призраками, но вспоминайте немного о той, которая обожает Вас».

Павел тоже постарался быть искренним с невестой. Он признался, что душа его населена демонами, что у него ужасный характер, что он подвержен припадкам гнева и приступам необоснованной подозрительности, что по этой причине при русском дворе его никто не любит, и эта нелюбовь может распространиться на его жену. Он предупреждал Софию-Доротею: «…придется прежде всего вооружиться терпением и кротостью, чтобы сносить мою горячность и изменчивое расположение духа, а равно мою нетерпеливость». Но юная принцесса готова была к любым испытаниям ради своей любви.

В православии София-Доротея была крещена как Мария Федоровна. Она довольно быстро выучила русский язык. И вот уже пишет своему жениху по-русски (записка эта сохранилась): «Душа моя! Я надеюсь, что вы будете мною довольны, когда вам сообщу первой мой перевод с французского на русской язык. Это вам докажет сколько я стараюсь вам во всем угодить, ибо любя русский язык, вас я в нем люблю: я очень сожалею, что не могу изъяснить всего того что сердце мое к вам чувствует и с сожалением оканчиваю сказав токмо вам что вы мне всего дороже на свете. Мария».

* * *

Екатерине Великой вторая невестка понравилась прежде всего своей безропотной покорностью, а еще – тем, что она сразу же принялась рожать наследников престола, и рожала легко, и дети получались – просто загляденье: здоровые, красивые, сильные – в мать.

Первенцев – будущего императора Александра I Благословенного, родившегося меньше чем через год после свадьбы родителей, в 1777-м, и Константина, родившегося год и четыре месяца спустя, – Екатерина сразу же забрала у родителей, и мальчики росли при бабушке, в ее покоях. Недолго думая, она поступила с невесткой так же, как когда-то с ней самой поступила императрица Елизавета, отобравшая у нее Павла сразу после рождения. Екатерина сама страдала в разлуке с ребенком – а теперь заставила так же страдать свою кроткую невестку.

И, словно от огорчения или в отместку, Мария Федоровна принялась рожать девочек – и только девочек! – раз за разом огорчая свою царственную свекровь. В 1783 году появилась на свет великая княжна Александра Павловна, в 1784-м – Елена Павловна, в 1786-м – Мария Павловна, в 1788-м – Екатерина Павловна, в 1792-м – Ольга Павловна, в 1795-м – Анна Павловна… И только в 1796 году, словно сжалившись над свекровью, Мария Федоровна подарила ей очередного внука, Николая, будущего императора Николая I Палкина, а в 1798 году родила своего последнего ребенка, тоже мальчика, Михаила.

Павел же, куда менее озабоченный престолонаследием, нежели собственным душевным комфортом, радовался тому, что нашел в Марии Федоровне и нежного друга, и заботливую жену, и пылкую любовницу.

Понятия «здоровый образ жизни» в те времена еще не знали. Но Мария Федоровна, деятельная и активная, инстинктивно чувствовала, что для нее правильным будет вставать в семь утра, обливаться холодной водой и до самых холодов держать окна открытыми, чтобы в комнаты всегда был доступ свежему воздуху. Она любила покушать и с трудом выдерживала пост, но каждый день по нескольку часов работала в собственном садике – что-то выкапывала, пересаживала, сеяла. И каждый день отправлялась на пешую прогулку с супругом, а когда родились дети – то и с детьми. Наверное, поэтому Мария Федоровна действительно сохранила отменное здоровье. И частые роды давались ей легко.

Великий князь с супругой поселились в Павловске, в усадьбе, которую им подарила Екатерина. Впрочем, Павел своим истинным домом сделал военизированную Гатчину, она стала отражением его души и вкусов. А Павловск остался вотчиной Марии Федоровны, она превратила его в свое гнездышко, где рожала и растила своих детей, и до сих пор Павловск – в революцию разоренный, а потом сожженный фашистами и с большим трудом восстановленный советскими реставраторами, – поражает красотой, изысканностью и каким-то удивительным, не дворцовым уютом.

Павел обрел в Марии Федоровне единственного настоящего друга на всю оставшуюся жизнь. Она сдержала клятву верности, данную в юности, и всегда оставалась для мужа опорой, желанным берегом, к которому он с радостью возвращался после всех придворных бурь. И даже когда Павел бывал неверен ей – Мария Федоровна проявляла снисходительность и прощала. Она даже подружилась с фавориткой Павла, фрейлиной Нелидовой, дабы вместе успешнее оберегать его среди дворцовых интриг. Ради блага мужа Мария Федоровна согласна была на унижение… И это при том, что горда она была необычайно, это отмечал даже Наполеон: не было у него более свирепого недруга среди европейских правителей, чем эта женщина, принципиально не желавшая признать корсиканского выскочку равным.

Мария Федоровна – при ее красоте, высоком происхождении и душевном благородстве – была еще и талантливым человеком: казалось, при появлении на свет этой девочки присутствовали какие-то добрые феи, щедро ее одарившие! Она не только вышивала, но и прекрасно рисовала, а еще вырезала из дерева, камня и кости сложнейшие камеи и дарила их на торжества своим близким, причем ей удавались даже портреты – а это уже высший пилотаж для камнереза! Ее произведения мы и сейчас можем видеть в музеях Павловска, и они тем более поражают оттого, что создала их великая княгиня и мать десятерых детей, которая старалась сама заниматься воспитанием своих дочерей и младших сыновей.

Но самым восхитительным в этой женщине была ее страстная тяга к благотворительности. Мария Федоровна обожала детей и очень жалела сирот. Она очень интересовалась положением детей в Воспитательном доме, основанном Екатериной, и в 1797 году Павел I, взойдя на престол, поручил жене надзор над богоугодными заведениями. Он не мог выбрать лучшей кандидатуры: Мария Федоровна так рьяно взялась за дело, что даже шокировала других светских благотворительниц: императрица сама разворачивала пеленки на маленьких сиротах, смотрела, нет ли опрелостей, и даже нюхала младенцев – она знала, как должен пахнуть здоровый, содержащийся в чистоте малыш! – и лично осматривала кормилиц, проверяя чистоту их белья. Она не брезговала ничем, она приезжала для инспекции без предупреждения, пробовала на вкус еду, которую готовили для сирот, она разговаривала с детьми, обнимала и целовала их, как своих собственных: этому было много свидетелей, и многие с изумлением вспоминали об этом.

Из воспоминаний фрейлины Марии Мухановой: «Детей, воспитанных в ее заведениях, она никогда не покидала впоследствии, а во всю жизнь им помогала, входила во все подробности, до них касавшиеся, и была истинною матерью для всех. Никто из служивших ей не умирал во дворце иначе, как в ее присутствии. Она всех утешала до конца и всегда закрывала глаза умиравшим. Однажды сказали ей врачи, что жившая на Васильевском острове отставная ее камер-юнгфера страдает сильно от рака в груди, что можно было бы ее спасти, но она не соглашается на операцию иначе, как если во время производства ее будет находиться сама императрица. „Ну что же, – сказала она, – если только от этого зависит ее выздоровление, то я исполню ее желание“. Она поехала к ней и во все время операции держала ей голову. Она входила в малейшие подробности по своим заведениям и не только следила за воспитанием детей, но и не забывала посылать им лакомства и доставлять всякие удовольствия. Один мальчик принужден был долго лежать в постели по болезни; она доставляла ему рисунки, карандаши и разные вещицы. Со всяким курьером ей доносили о состоянии его здоровья – она тогда была в Москве. При назначении почетных опекунов выбор был самый строгий: с каждым из них она переписывалась сама еженедельно, осведомлялась о воспитанниках и воспитанницах, об их поведении и здоровье и всегда давала мудрые советы… Все было придумано нежным сердцем для пользы, радости и покоя всех от нее зависящих. Это было не сухое, безжизненное покровительство, но материнское попечение. Зато приезд ее в институт был настоящим праздником. Maman, maman, Mutterchen – слышалось отовсюду. Бывало, за большим обедом она приказывала снимать десерт и отсылать его в какой-нибудь институт по очереди. А как просила она в своем духовном завещании опекунов помнить, что первым основанием всех действий должно быть благодеяние!»

Можно утверждать, что при Марии Федоровне система воспитательных домов пережила свой расцвет. Она позаботилась также и об образовании детей, оставленных на государственное попечение, и писала в Опекунский совет: «Желая сделать воспитание питомцев Воспитательного дома сколь возможно полезнейшим как для них самих, так и для государства, я считаю нужным постепенно преобразовать оное и обратить внимание на обучение воспитанников наукам, распространяя оное на большее число предметов, нежели сколько было до настоящего времени, и усовершенствовать их в тех первоначальных сведениях, которым они нынче обучаются, дабы со временем могли они приобрести познания в хирургических, медицинских и аптекарских науках».

При содействии Марии Федоровны было открыто пятьсот благотворительных учреждений: бесплатные роддома, детские приюты, ясли. После ее смерти эта сеть получила название «Учреждения императрицы Марии Федоровны».

Мария Федоровна также внесла изменения в структуру Института благородных девиц: она сочла, что пятилетние девочки слишком малы для того, чтобы разлучаться с матерями, и повысила возрастной ценз воспитанниц. Вообще, участие императрицы Марии Федоровны в русской государственной жизни ограничивалось и в царствование сыновей ее почти исключительно заботами о женском образовании. Благодаря ее покровительству и отчасти содействию, в царствование Александра I было основано несколько женских учебных заведений, как в Санкт-Петербурге, так и в Москве, Харькове, Симбирске и других городах. В политику она не лезла. Ей хватало «домашних забот», а домом для нее была вся Россия.

Все это необходимо знать, чтобы понять, подле какой необыкновенной женщины, под чьим влиянием воспитывались пять дочерей императора Павла, почему каждая из них выросла личностью яркой и необычной, умеющей тонко чувствовать и понимать красоту окружающего мира, – не в пример многим своим сверстницам из высших кругов общества и даже из королевских семей.

* * *

Екатерина Великая не скрывала недовольства таким количеством внучек. Когда родилась ее пятая внучка, Ольга, она прямо сказала своему секретарю Храповицкому: «Много девок. Всех замуж не выдадут».

Она, конечно, ошиблась. Всех девочек выдали замуж. За исключением, кстати, той самой великой княжны Ольги, чье рождение бабушка отметила таким грозным предсказанием, а знаменитый поэт Державин – трогательной одой:

Едва исчезла темнота,Лучи златые ниспустились,Багрянцем облака покрылись;Родилась красота.

Увы, прелестная малышка умерла в возрасте двух с половиной лет. По совершенно непонятной для докторов того времени причине. В январе 1795 года императрица Екатерина сообщала в одном из своих писем: «15-го скончалась великая княжна Ольга. И представьте себе от чего? Вот уже недель осьмнадцать, как у нее обнаружился такой голод, что она беспрестанно просила кушать; от того она росла непомерно для своих двух с половиной лет; в то время вышло много коренных зубов зараз, и после шестнадцати недель страданий и медленной изнурительной лихорадки наступила смерть…» Теперь уже известно, что во время роста зубов у детей ослабляется иммунитет, и любая инфекция может стать для малыша смертельной. Именно по этой причине период до трех лет считался настолько опасным, что переживших его детей считали счастливчиками.

Державин написал еще одну оду – теперь уже «На кончину Великой княжны Ольги Павловны»:

Утрення, ясна,Тень золотая!Краток твой блеск.Ольга прекрасна,Ольга драгая!Тень твой был век.Что твое утроВ вечности целой?Меней, чем миг!

Великую княжну похоронили в Благовещенской усыпальнице Александро-Невской лавры. В 1808 году на ее могиле был установлен памятник: мраморный постамент в виде колонны, опоясанный сверху накладным бронзовым меандром, снизу – венком. На постаменте установлены скульптуры коленопреклоненных ангелов. Надпись на колонне бронзовыми литерами: «Благоверная Государыня Великая Княжна / Ольга Павловна / Дщерь Государя Наследника Цесаревича Павла Петровича / родилась 1792го года Июля 11го дня / скончалась 1795го года января 15го дня».

Остальные же дочери Павла – здоровые и красивые – были завидными невестами, а двумя из них, Екатериной и Анной, интересовался сам Наполеон Бонапарт. Но куда уж «корсиканскому выскочке» о царских дочках мечтать!

Однако другое предсказание Екатерины в отношении судеб будущих внучек, которое она сделала еще после рождения своего самого первого внука, Александра, исполнилось с удивительной точностью.

В июле 1778 года Екатерина написала одному из своих постоянных корреспондентов, барону Гримму, что хотела бы, чтобы невестка рожала только мальчиков: «Дочери все будут плохо выданы замуж, потому что ничего не может быть несчастнее русской великой княжны. Они не сумеют ни к чему примениться; все им будет казаться мелким… Конечно, у них будут искатели, но это приведет к бесконечным недоразумениям… При всем том, может случиться, что женихов не оберешься…»

Действительно – женихов у царских дочерей хватало, но ни одна из них, кроме Екатерины, не была по-настоящему счастлива в браке. И этому была своя, вполне материальная причина. За соплеменников царских дочерей не выдавали, дабы избежать придворных интриг и вмешательства новых родственников в государственные дела. А выходя замуж за иноземцев, великие княжны обязательно должны были сохранять верность православию. Именно поэтому Романовы роднились только с лютеранами, правителями мелких немецких княжеств: в лютеранстве допускается брак между людьми различного вероисповедания. Разумеется, немецкие принцессы, выходя замуж за русских великих князей, обязательно должны были принять православие – но русские великие княжны, выходя замуж за немецких принцев, православие, напротив, сохраняли. В случае брака с католиком такое было бы невозможно – или впоследствии на несчастную царевну оказывалось бы тяжелое давление, ее принуждали бы сменить веру… История подтверждала это, если таковые браки все-таки заключались. И именно поэтому заключались они редко. И царским дочкам, выросшим в блеске и роскоши русского двора, предстояло привыкать к относительно убогим условиям жизни при дворе в каком-нибудь маленьком княжестве, которое, однако, представлялось для России подходящим союзником – настолько подходящим, что с ним соглашались породниться.

Счастливой в замужестве из пяти дочерей Павла I стала только Екатерина, названная в честь бабки. Но с первым своим супругом она жила в России. А со вторым хоть и уехала за границу, но к тому времени уже сформировалась как личность, женщина сильная и решительная; легко и незаметно она оборачивала обстоятельства новой жизни в свою пользу, а не подстраивалась под них, как это делали ее сестры, попадавшие на чужбину юными и неопытными девушками.

А самой несчастливой стала, словно по какой-то жестокой иронии судьбы, самая красивая, самая нежная и самая добрая из пяти принцесс, старшая из них – великая княжна Александра Павловна.

Великая княжна Александра Павловна, палатина Венгерская

Александра Павловна родилась 29 июля 1783 года. Она была первой в череде девочек, и ее Екатерина встретила еще относительно благосклонно, но все равно написала барону Гримму: «Моя заздравная книжка на днях умножилась барышней, которую в честь ее старшего брата назвали Александрой. По правде сказать, я несравненно больше люблю мальчиков, чем девочек». Но эту девочку ей суждено было полюбить… Все-таки это была первая маленькая девочка в ее семье. Ее собственная дочь Анна, рожденная от связи со Станиславом Понятовским, умерла, не дожив до двух лет…

А во вторую внучку, Елену Павловну, императрица поначалу даже влюбилась – настолько малышка была хороша собой, но со временем она оценила ум и душевные качества старшей из девочек. Александра Павловна была так прелестна, ласкова, рассудительна! И царственная бабушка все чаще приглашала ее в свои покои – «поиграть с братцами» – и любила сама читать ей вслух, а отправившись в путешествие в Крым, писала ей с дороги нежные письма: «Александра Павловна, приятно мне всегда, что ты умница, не плачешь, но весела; будешь умна, тобою будут довольны. Спасибо, что меня любишь, я сама тебя люблю. Екатерина». Девочке тогда еще не исполнилось четырех лет.

Дмитрий Левицкий. Портрет великой княжны Александры Павловны (1790-е гг.)

Любуясь красотой собственных внучек, Екатерина все реже сетовала на их количество и со временем достаточно серьезно отнеслась к вопросу их воспитания. Она доверила их заботам небогатой генеральской вдовы баронессы Шарлотты Карловны Ливен. Все шестеро собственных детей баронессы вызывали всеобщее восхищение своим умом, манерами и образованностью. А кроме того, баронесса Ливен была особой добродетельной и высоконравственной. Настолько высоконравственной, что не боялась открыто, вслух, порицать императрицу за ее «шалости»! Но Екатерина только смеялась над ее упреками – и, будучи воистину великой женщиной, нашла добродетельной вдове наилучшее применение. И она не ошиблась: баронесса Ливен сорок лет была воспитательницей в семье Романовых, на ее попечении были все великие княжны и, до определенного возраста, великие князья, и она великолепно справилась с возложенными на нее обязанностями. Это отмечали все. Сподвижник Екатерины, граф Безбородко, даже писал графу Воронцову в Лондон: «Жаль, что генеральша Ливен не мужчина, она бы лучше многих нашлася, как воспитывать князей молодых», – имея в виду Александра и Константина Павловичей, которых изъяли из-под опеки Шарлотты Ливен в совсем еще нежном возрасте.

Правда, уже в 1792 году рядом с великими князьями и великими княжнами появился и достойный наставник-мужчина. Его звали Андрей Афанасьевич Самборский. Личностью он был выдающейся: православный священник, но человек в высшей степени образованный и светский, в совершенстве владеющий английским языком и долго служивший при русской миссии в Лондоне. Он даже женился на англичанке – Елизавете Филдинг, – что представлялось совершенно невероятным для большинства его духовных собратьев. Но этот священник ко всему прочему не носил бороды, а брил лицо и пудрил волосы – согласно придворной моде! Его очень редко видели в рясе, из-за чего у Самборского даже произошла размолвка с митрополитом. Но в духовном плане он был истинный служитель православной церкви, что, в сочетании с образованностью, сделало его идеальным воспитателем для великих князей. Сама Екатерина пригласила его. А заодно назначила учителем закона божьего и английского языка для великих княжон. У Самборского были теплые отношения со всеми воспитанниками и воспитанницами, но особенно подружился он со старшей из княжон – Александрой Павловной. Он восхищался умом и добротой этой нежной девочки, а она доверяла ему больше, чем собственным родителям. Эта дружба продлится и позже, переродившись в чувство более нежное и драгоценное.

Вскоре после возвращения в Россию Андрей Самборский овдовел. Жениться второй раз он, православный священник, не имел права и все свое время уделял воспитанию собственных осиротевших дочерей Анны и Софьи – и вверенных ему великих князей и великих княжон.

* * *

В сентябре 1790 года Екатерина послала барону Гримму миниатюры, изображавшие всех имевшихся в то время ее внучат, и сопроводила каждую миниатюру характеристикой. О великой княжне Александре, которой в то время исполнилось семь лет, царственная бабушка написала: «Говорит на четырех языках, хорошо пишет и рисует, играет на клавесине, поет, танцует, учится без труда и выказывает большую кротость характера. Меня она любит более всех на свете, и я думаю, что она готова на все, чтобы только понравиться мне или хоть на минуту привлечь мое внимание». По мере взросления расцветали таланты девочки. Она переводила и сочиняла стихи (ее творения печатались в журнале «Музы»), лепила из воска совершенно живые на вид фигурки, великолепно рисовала карандашом. Кротость характера и послушание Александры Павловны, отдельно отмеченные Екатериной, действительно были беспримерными, и при этом она умела каким-то образом именно кротостью своей воздействовать на окружающих. Ласковой улыбки ее или умоляющего взгляда бывало достаточно даже, чтобы усмирить ее гневливого, агрессивного, истеричного и жестокого отца – цесаревича Павла Петровича, который так мечтал стать царем и понимал, что при жизни матери ему этого не добиться. Именно за успокаивающее воздействие на отца Александру Павловну и назвали «ангелом у русского престола». Многие придворные, боясь гнева Павла Петровича, прибегали к защите старшей из великих княжон, когда ей едва ли исполнилось одиннадцать лет.

Впрочем, именно в одиннадцать лет она и была просватана.

* * *

Александра Павловна действительно напоминала ангела – и сострадательной чувствительностью сердца, и нежной, изысканной красотой.

При жизни с цесаревны было написано немало портретов. Неоднократно ее писал придворный художник Дмитрий Левицкий: в разных возрастах, от девочки до девушки-подростка. Писал всех великих княжон Василий Боровиковский. И заезжая художница Элизабет Виже-Лебрен – любимая портретистка казненной французской королевы Марии-Антуанетты! – в 1795 году написала парный портрет Александры и Елены. Эта художница оставила замечательные «Воспоминания о своей жизни», где описала все свои приключения, коих было немало, и всех высокопоставленных особ, с которыми ей довелось пообщаться – и с которых она делала портреты. В Петербурге Виже-Лебрен была сразу же представлена ко двору, принимала участие в светской жизни и в книге своей позже упомянула и русских великих княжон. «Нет слов передать, какое множество хорошеньких женщин увидела я; но могу сказать, что первенство было за великими княжнами (Александрой и Еленой) и княгинями (Елизаветой Алексеевной и Анной Федоровной). Все четверо были одеты по-гречески, в туниках, которые на плечах были схвачены пряжками из крупных бриллиантов. В туалете великой княгини Елизаветы Алексеевны я принимала участие, и он вышел верен более других, между тем как у Елены и Александры на головах были покрывала из голубого газа с серебряной насыпью, что придавало их личикам что-то небесное». Она, правда, ошиблась в возрасте девочек: Александре исполнилось двенадцать, Елене – одиннадцать, когда Виже-Лебрен писала их парный портрет, хотя в ее воспоминаниях мы читаем: «Тогда княжнам могло быть лет тринадцать-четырнадцать». Ошибку ее объяснить легко: несмотря на юный возраст, девочки были уже невестами на выданье, и одевали их как взрослых дам. «Личики у обеих были небесные, но с совершенно различными выражениями, – пишет художница. – Особенно поразителен был цвет их лиц, настолько тонкий и деликатный, что можно было подумать, что они питались амброзией. Старшая, Александра, отличалась красотой чисто греческой и очень походила на своего брата Александра, но личико младшей, Елены, отличалось несравненно большей тонкостью. Я изобразила их вместе, смотрящими на портрет императрицы, который они держали в руках. Я одела их по-гречески, но очень скромно. И как же я была поражена, когда Платон Зубов, фаворит императрицы, передал, что Ее Величество была недовольна выбором этой одежды. Я до того поверила этим словам, что поспешила заменить туники платьями, которые обыкновенно носили княжны, и закрыть их руки несносными длинными рукавами. На самом деле императрица ничего не говорила, она простерла свою доброту до того, что сама мне об этом сказала… Тем не менее я уже испортила весь ансамбль своей картины, не считая того, что красивые руки, которые я написала как могла лучше, более не были видны…».

Элизабет Виже-Лебрен. Портрет великих княжон Александры Павловны и Елены Павловны (1796 г.). Елена Павловна держит в руке медальон с портретом бабушки, Екатерины Великой

Элизабет Виже-Лебрен считала, что Зубов интриговал против нее и сделал все, чтобы испортить портрет.

Однако же Екатерина была недовольна не закрытыми руками, а портретом в целом. Императрица написала барону Гримму, возмущаясь именитой художницей: «…для первого опыта начинает писать великих княжон Александру и Елену; у первой благородное, интересное лицо и царственная осанка, вторая обладает совершенной красотой и смотрит совершенною невинностию. Госпожа Лебрен заставляет обеих скорчиться на диване, заставляет младшую совсем вывернуть шею, придает обеим вид обезьян, греющихся на солнце… Одним словом, нет не только сходства, но обе сестры так обезображены, что есть люди, которые не могут разобрать, которая из них старшая и которая младшая. Поклонники г-жи Лебрен превозносят картину до небес; на мой взгляд, это очень плохо, потому что без всякого вкуса и благородства, да и сходство отсутствует, нужно не иметь ни чувств, ни понимания, чтобы так не справиться с сюжетом, особенно когда такой оригинал перед глазами…»

Этот злосчастный портрет мы и сейчас можем видеть в Государственном Эрмитаже. Нет, не просто видеть: любоваться им. Потому что обе княжны, изображенные на нем, прелестны настолько, что кажется – художница им польстила… Однако же люди, лично знавшие Александру Павловну и Елену Павловну, утверждали, что в жизни они были несравнимо лучше!

Элизабет Виже-Лебрен не могла даже предположить, что родители и особенно бабушка великих княжон буквально всякий раз оказывались недовольны портретами, ибо ни одному художнику не удавалось в полной мере передать чарующую прелесть юной княжны Александры, изящество ее фигуры, прозрачность кожи, шелковистость волос, сияние глаз и особенно – свет ее улыбки. Во всех воспоминаниях того времени – как русских, так и европейцев, видевших ее, – Александра Павловна предстает ослепительной красавицей. Но на портретах мы видим всего лишь хорошенькую девушку. Хорошенькую, как куколка, но – не ослепительную. Значит, художникам действительно не удалось передать ее красоту в полной мере.

* * *

Сватовство великой княжны Александры Павловны наметилось еще в 1791 году, когда ей едва исполнилось десять лет. Екатерина Великая договорилась со шведским королем Густавом III относительно будущего бракосочетания их детей. Хотя Швеция и Россия издавна – еще со времен Петра Великого и Карла XII, со времен Северной войны и Полтавского сражения – были врагами, а сами Екатерина и Густав смертельно ненавидели друг друга, этот брак был равно выгоден обеим державам. Но меньше года спустя Густав III был убит в результате заговора и на престол взошел его сын Густав IV, четырнадцатилетний подросток, вздорный, упрямый, эгоистичный, а главное – внутренне глубоко надломленный смертью отца и тем, что регентом при нем назначили его дядю герцога Карла Зюдерманландского: человека, которого он ненавидел. Герцог Карл желал продолжать курс покойного короля Густава III на сближение с Россией и сообщил Екатерине об издании закона, разрешавшего шведским гражданам вступать в «разноверные» браки: это было необходимо для того, чтобы принц-лютеранин женился на православной великой княжне. Но самому юному принцу никакие идеи, внушаемые дядей, были не милы. И к идее будущего брака с Александрой Павловной он тоже отнесся довольно холодно.

Иоганн Баптист Лампи. Портрет великой княжны Александры Павловны (1792 г.)

Между тем, Екатерина, чувствуя приближение смерти, принялась устраивать судьбы своих внуков и внучек. Прежде всего она поспешила женить старшего внука, пятнадцатилетнего Александра, которому планировала передать корону – минуя безумную голову его отца и своего сына цесаревича Павла Петровича. «Сначала мы его женим, потом коронуем», – писала она барону Гримму. В жены своему любимому внуку Екатерина выбрала самую прелестную из европейских принцесс – четырнадцатилетнюю Луизу-Августу Баден-Дурлахскую: этому браку суждено было стать несчастливым, но тогда казалось, что лучшей пары, чем эти двое белокурых ангелочков, просто и быть не может! Кстати, вместе с Луизой-Августой, будущей Елизаветой Алексеевной, в Россию прибыла ее младшая сестра Фредерика, которой Екатерина тоже пообещала устроить супружество и даже дать приданое.

Пышная свадьба состоялась осенью 1793 года. На свадьбу прибыл посол Швеции граф Стенбок, уполномоченный регентом начать официальные переговоры относительно брака великой княжны Александры Павловны с юным королем Густавом. Хотя Екатерина через своих шпионов знала, что сам Густав не слишком доброжелательно относится к идее «русского брака», она все-таки ответила согласием посланнику регента и позволила ему танцевать на балах с Александрой Павловной менуэты, что в глазах высшего света означало согласие… А кроме того, девочку начали учить шведскому языку и вообще всячески подготавливать к браку с Густавом. Екатерина, будучи женщиной мудрой, понимала, что для такой нежной и чувствительной девочки, как Александра, брак по любви – пусть даже любовь будет чистой воды иллюзией – желательнее брака по принуждению. И прилагала все усилия к тому, чтобы Александра заочно влюбилась в своего нареченного. Ей много рассказывали о юном короле, причем выставляли его эдаким романтическим героем. Екатерина добилась того, чтобы жених и невеста обменялись миниатюрными портретами, и проследила, чтобы молодой человек на своем портрете выглядел действительно симпатичным. Кроме того, Александра Павловна и Густав IV писали друг другу трогательные письма. Великая княжна писала под диктовку бабушки, а за Густава писал его учитель словесности. Видимо, учитель был талантливым сочинителем: девочка очень скоро почувствовала влюбленность в своего жениха. Что касается эмоций Густава – об этом история умалчивает. Вряд ли он вообще читал письма своей невесты! Екатерина успела даже позаботиться об обустройстве домовой православной церкви в Стокгольме и отправила туда роскошную церковную утварь и иконостас. «Как с политической, так и с семейной точки зрения я всегда смотрела и теперь смотрю на этот союз как на самый желательный во всех отношениях», – писала Екатерина герцогу Карлу.

Но, поскольку жених и невеста были еще слишком молоды и физически не готовы к супружеству, свадьба была отсрочена. Советники уговаривали Екатерину, напротив, поспешить с бракосочетанием, дабы вздорный юный король не передумал. Но она боялась за здоровье своей любимой внучки, находя ее слишком хрупкой для столь раннего брака – и возможной даже в столь раннем браке беременности. Барону Гримму примерно в ту же пору она писала: «Покойный король желал женить сына на старшей из моих внучек; он и сыну внушил такое сильное желание, что тот только об этом и мечтал. Девица моя может терпеливо ждать решения своей участи до совершеннолетия короля, так как ей всего одиннадцать лет. Если же дело не уладится, то она может утешиться, потому что тот будет в убытке, кто женится на другой. Я могу смело сказать, что трудно найти равную ей по красоте, талантам и любезности, не говоря уж о приданом, которое для небогатой Швеции само по себе составляет предмет немаловажный. Кроме того, брак этот мог бы упрочить мир на долгие годы. Но человек предполагает, а Бог располагает: обидами да оскорблениями мира им не купить, да, кроме того, еще нужно, чтобы король ей самой понравился…» Как видно из этого письма, Екатерина прекрасно сознает превосходство своего положения, а главное – богатства!

А вот слова о том, что шведский король мечтал о браке с Александрой Павловной, – явное преувеличение. Он тем больше бунтовал против этого брака, чем больше советники ему навязывали русскую княжну. И когда интриганы из враждебной русским партии сосватали ему другую невесту – Софию Мекленбургскую, – король взял да и согласился. Причем согласился всерьез, написал письмо герцогу Мекленбургскому, в котором просил руки его дочери. 1 ноября 1795 года было объявлено о помолвке, и во всех шведских церквях служили молебен о здравии будущей королевы.

Ярость Екатерины не поддается описанию. Она немедленно послала на границу Швеции войска во главе с Суворовым – якобы для смотра крепостей. Она отказалась принять шведского гофшталмейстера барона Шверина, что вызвало возмущение в Европе, а давний ее недоброжелатель Массон записал в дневнике, позже опубликованном: «Из этого странного приказания можно было видеть скорее досаду оскорбленной женщины, чем благоразумие государыни. Уважение к себе самой, к своему полу и в особенности к прелестной внучке должно было предостеречь Екатерину от столь громкого изъявления своей досады». Но Екатерине было глубоко безразлично всеобщее осуждение. Она хотела добиться своей цели и заполучить Густава обратно! И вот в Стокгольм был направлен чрезвычайный дипломатический агент императрицы генерал-майор Александр Яковлевич Будберг. Именно он и сумел найти способ, вернее – найти человека, который смог переменить мнение юного короля. Этим человеком стал известный швейцарский путешественник и интриган Кристин. На балу он незаметно подошел к Густаву IV и прошептал ему на ухо: «Ваше величество, вас обманывают, хотят женить на уродке; позвольте вам все объяснить». Юность падка на тайны, а кроме того Густав, травмированный гибелью отца, был очень подозрителен и прежде всего подозревал своих советников. Так что зерна сомнений были брошены в благодатную почву. Через несколько дней Кристин передал Густаву через подкупленного учителя математики письмо, в котором расписывал все преимущества «русского брака», а главное – необычайную красоту и всяческие духовные достоинства Александры Павловны. Юный король впал в задумчивость и… снова изменил решение. Расторг помолвку с герцогиней Мекленбургской. И снова просил руки Александры Павловны.

Впрочем, Екатерина с самого начала планировала нечто подобное: это ясно по тому, что с самого начала она хотела представить дело так, словно король Густав был обманут коварными интриганами, – оставляя ему таким образом путь к отступлению и к возвращению «в объятия» Александры Павловны. Еще при первом известии о новой помолвке нареченного внучки императрица писала барону Гримму: «Поздравляю вас с тем, что 1 ноября будет объявлено о браке молодого шведского короля с чрезвычайно некрасивой и горбатой дочерью вашего друга герцогиней Мекленбургской. Говорят, впрочем, что, несмотря на некрасивость и горб, она мила… Чем король заслужил такое жестокое наказание, тогда как он думал жениться на невесте, о красоте которой все говорят в один голос?»

Между тем, Екатерина занималась не одной только Александрой Павловной. Она устраивала брак своего второго внука – великого князя Константина. Ему она также подобрала очень хорошенькую невесту. Не столь совершенную красавицу, как Луиза Баденская, но все же премиленькую тринадцатилетнюю Юлиану-Генриэтту Саксен-Кобургскую. Свадьба состоялась в феврале 1796 года, и этот брак, к слову сказать, тоже был неудачен. Но пока Екатерина об этом не знала и, довольная, писала Гримму: «Теперь женихов у меня больше нет, но зато пять невест, младшей только год, но старшей пора замуж. Она и вторая сестра – красавицы, в них все хорошо, и все находят их очаровательными. Женихов им придется поискать днем с огнем. Безобразных нам не нужно, дураков – тоже; но бедность – не порок. Хороши они должны быть телом и душой». Но где среди отпрысков вырождающихся королевских семейств найти тех, кто был бы «хорош телом и душой», да еще в количестве пятерых – для всех великих княжон?!

В то же время свадьба Александры Павловны, как всем казалось, наконец устроилась, ибо король Густав IV и его регент, герцог Карл Зюдерманландский, прибыли в Петербург – для знакомства с невестой и, как все полагали, для заключения брака. Прибыли они инкогнито – под именами графов Ваза и Гага, но все, разумеется, знали, что граф Гага – король, а граф Ваза – герцог-регент.

* * *

Великую княжну Александру Павловну король Густав IV впервые увидал на портрете работы Элизабет Виже-Лебрен, в ее мастерской в Эрмитаже. Художница, присутствовавшая при этом, позже вспоминала: «Ему было только семнадцать лет; он был высок ростом и, несмотря на свой юный возраст, его приветливый, благородный и гордый вид невольно внушал к нему уважение. Получив тщательное воспитание, он был в высшей степени вежлив. Великая княжна, с которой он должен был вступить в брак, была всего четырнадцати лет от роду; она была прекрасна, как ангел, так что он сразу полюбил ее. Помню, как он, приехав ко мне взглянуть на портрет своей будущей супруги, до того загляделся на него, что даже выронил шляпу из рук».

Потом состоялось и личное знакомство – как и полагалось, на балу. В честь графов Вазы и Гаги устраивались праздники, один за другим, и на этих праздниках жених и невеста встречались снова и снова в самой что ни на есть благоприятной обстановке: благоприятной для демонстрации красоты и изящества Александры Павловны – но не самой благоприятной для бесед. Екатерина хотела, чтобы Густав сначала увлекся прелестной девушкой – и лишь потом получил возможность беседовать с ней. Чтобы он ненароком не сказал чего-нибудь, что разбило бы вдребезги столь тщательно взращенную ею любовь Александры Павловны к жениху. Особенно боялась эта многоопытная женщина, что ее юная наивная внучка узнает, кто был настоящим автором тех пылких писем, которые она до сих пор хранила в заветной шкатулке.

Фрейлина Варвара Николаевна Головина писала в своих мемуарах: «Король был очень занят Великой Княжной Александрой. Они не переставая разговаривали. Когда ужин кончился, Государыня позвала меня, чтобы спросить у меня о моих наблюдениях. Я сказала ей… что Король не ел и не пил, а насыщался взглядами. Все эти глупости очень забавляли Императрицу».

Все шло, казалось, благополучно. Фрейлина Головина вспоминала позже: «Вошел Король. Государыня была приветлива с ним, сохраняя известную меру и достоинство. Их Величества присматривались друг к другу, пытаясь проникнуть в душу. Прошло несколько дней, и Король завел разговор о своем желании вступить в брак. Государыня, не высказав согласия, пожелала сначала договориться относительно главных пунктов. Переговоры и обсуждения следовали одно за другим; разъезды министров и договаривающихся сторон возбуждали любопытство при дворе и в городе. В большой галерее Зимнего дворца был дан бал. В этот вечер Король еще не был осведомлен об отношении к нему Великой Княжны Александры. Это очень беспокоило его. На следующий день было большое празднество в Таврическом дворце, я сидела рядом с Государыней, и Король стоял перед нами. Княгиня Радзивилл принесла Ее Величеству медальон с портретом Короля, сделанным из воска художником Тонса, выдающимся артистом. Он сделал портрет на память, видев Короля всего только один раз на балу в галерее.

– Очень похож, – сказала Государыня, – но я нахожу, что граф Гага изображен на нем очень печальным.

Король с живостью заметил:

– Это потому, что вчера я был очень несчастен. Благоприятный ответ Великой Княжны был ему объявлен только утром…»

Довольная императрица после бала в посольстве Австрии написала барону Гримму: «Бал был очень веселым, прошел слух, что обо всем договорились окончательно на словах. Не знаю уж, как это случилось, из озорства или еще как, но, танцуя, влюбленный решил слегка пожать ручку суженой. Побледнев как полотно, она сказала гувернантке: „Вы только представьте себе, что он сделал! Он пожал мне руку во время танца. Я не знала, как поступить“. А та спрашивает: „И что же Вы сделали?“ Девочка отвечает: „Я так испугалась, что чуть не упала!“».

О Густаве Екатерина писала так: «Похоже, что ему здесь очень нравится. Он приехал только на десять дней, но живет уже три недели, и до сих пор день отъезда еще не назначен, хотя осень близко… Все замечают, что Его Величество все чаще танцует с Александрой и что разговор у них не прерывается… Кажется, и девица моя не чувствует отвращения к вышеупомянутому молодому человеку: она уже не имеет прежнего смущенного вида и разговаривает очень свободно со своим кавалером. Должна сказать, что это такая парочка, которую редко можно встретить. Их оставляют в покое, никто не мешает, и, по-видимому, дело будет слажено или, по крайней мере, условлено до отъезда Его Величества, которому уезжать не хочется, хотя 1 ноября он должен быть объявлен совершеннолетним. Кто-то спросил у одного из наиболее влиятельных лиц в свите короля, нравится ли Великая княжна графу Гаге, тот ответил прямо: „Нужно быть дураком, чтобы в нее не влюбиться“».