Гексаграмма № 63

Между тем в путь отправился очередной интеграл, затем другой, третий. Город продолжал покоиться на груди пустыни одинокой драгоценностью, почти такой же вечный, как и Вечные, что когда-то его создали.

– Вы заметили, что в Городе почти никого не осталось? – спросил однажды тот робот, которого Муравей первым здесь встретил.

И Муравей, до того с головой погруженный в работу, вдруг понял, что царапало взгляд, когда он проходил по улицам.

Пустота.

Скоро и он сможет отправиться в путь.

9. Тень минувшего

У каждой квартиры свой запах. Его ощущаешь, как только переступаешь порог, а затем он ускользает, становясь привычным. Например, у Мишки пахло смесью ванили и табака. Здесь, у Николая Николаевича, пахло послегрозовой свежестью. Будто в одной из комнат только-только прекратился ливень и свежий ветерок дул из нее в коридор.

Слева от нас находилась вешалка с одеждой. Мишка шагнул к ней, оглядел и присвистнул.

– Не свисти, – почему-то шепотом сказала Таня. – Денег не будет.

– Кафтан, – сказал Мишка, – а вот кираса.

Сначала я не понял, к чему это он, но, приглядевшись, сообразил – вешалка представляла собой нечто вроде истории одежды – от набедренных повязок до странно переливающихся хламид.

– Он, наверное, актер, – сказал я. – В театре играет. А это – реквизит.

– Угу, – Мишка нагнулся и взял с обувного ящика сандаль из витых шнурков и с дурацкими крылышками на заднике. – И это реквизит…

Крылышки внезапно задвигались, сандаль вырвался из Мишкиных рук и взлетел к потолку, где и замер. Крылышки вращались с такой скоростью, что слились в полупрозрачные круги.

– Ой, я про такое читала… это сандалии… сандалии… Гермеса!

Мы с Мишкой невольно переглянулись – Таня оказалась не так проста, как нам с ним казалось. Мифы Древней Греции она читала. Но, самое удивительное, ее нисколько не смутили мифические сандалии древнегреческого бога в обычной квартире.

Я прислонился к двери в зал и почувствовал, что она открывается под моим нажимом. Мишка отвел завороженный взгляд от порхающей под потолком обуви и сказал:

– Надо дальше идти.

Дальше так дальше, и мы вошли в зал, залитый ярким солнечным светом. Солнце било в окно, да так, что слезы на глазах выступили. Наверное, это и помешало сразу увидеть существо, которое деловито расхаживало из угла в угол. Точнее говоря, существо мы увидели сразу, но вот рассмотреть его…

Почему-то я сначала подумал, что это курица. Уж больно повадки смахивали на куриные. Но размеры! Но отсутствие перьев! Но голова!

Существо, встань оно рядом, достало бы мне до колена. Массивная башка, клюва нет. Зато имелись зубы. Много зубов. Переполнявших пасть, которой существо периодически клацало.

Диспозиция оказалась следующей.

Впереди всех – я. За левым плечом – Таня, а за правым – Мишка. Увидев нас, существо бегать перестало, наклонило набок голову и замерло в ужасно нелепой позе.

– Мамочки, – прошептала Таня и вцепилась в мою руку. Наверное, только поэтому я не развернулся на месте и не рванул прочь из комнаты и квартиры.

– Динозавр, – выдохнул Мишка. – Живой!

Я было попятился, но друзья подпирали меня крепко. Динозавр, если только это действительно был динозавр, склонил башку на другую сторону.

– Я про таких читал, – сообщил Мишка, словно успокаивая меня. И уточнил: – В «Детской энциклопедии».

В горле пересохло так, что не сразу удалось спросить у этого знатока:

– Хищный?

Мишка не успел ответить. Динозавр щелкнул челюстями, пригнулся, вытянул вперед шею, качнул головой из стороны в сторону. Его глаза с вертикальными зрачками не отрывались от меня.

– Назад, – прошептал я друзьям. – Только медленно и тихо… тихо и медленно… медленно и тихо… – Я продолжал бормотать эти слова даже тогда, когда мы медленно и тихо выпятились из зала, Таня и Мишка налегли на створки дверей и заперли их. Динозавр нас не преследовал, но, судя по топоту, возобновил прогулку.

Даже теперь мне больше всего хотелось убежать. Не будь здесь Тани, так и сделал бы. И пусть Мишка потом смеется. Если сможет. Он и сам струхнул – по нему видно. Но, как ни удивительно, Таня опять быстрее нас пришла в себя. А скорее всего, из себя и не выходила. Может, на свое счастье, она слабо представляла, кто такие динозавры, и решила, что это всего лишь домашняя экзотическая птица, которую Николай Николаевич привез из далеких стран. Мало ли. Я, например, читал, что некоторые декоративных свиней на балконах выращивают.

10. Чужой

– Влади Мир, – повторил капитан интеграла. – Кажется, это означало того, кто владел мирозданием, вселенной. Нечто вроде бога. А вы – Муравей? Постойте, постойте, не подсказывайте… ах, да, мелкое земное насекомое, которое собирало сладкую субстанцию для тогдашнего человечества. Я прав?

– Ну… – уклончиво произнес Муравей, не желая выводить Влади Мира из его заблуждения. – Вы правы… почти…

– Сколько странствуете в Вечности? – капитан критически осмотрел корабль Муравья. – Не тесно вам там? Я подумал, что обнаружил спасательную капсулу с Третьего интеграла. Кажется, они делали нечто похожее. Гравитационные движители… вакуумные генераторы… инерционные передатчики… Добрая классика! Я бы дал… хм… тысяч пятьсот-шестьсот… в крайнем случае, восемьсот. Я прав?

– Два миллиона, – сказал Муравей. – Мне не повезло пройти вблизи черной дыры. Так что…

– Два миллиона лет! – Капитан уважительно посмотрел на Муравья. – Даже по меркам Вечности это кое-что значит.

– Так вы поможете мне?

– Ах, да-да… – Влади Мир показал на проход, ведущий из шлюзового зала. – Наш интеграл был вторым, поэтому народу собралось много. Вы, наверное, еще помните тот лозунг: «Вечности – вечное познание»? Вот-вот, энтузиазм, не свойственный Вечным. Поэтому все было неформально, как после обретения бессмертия… все эти сообщества, колонии, дети цветов, деревьев и муравьев, ха-ха… Каждый Вечный стремился прожить как можно более разные жизни. Они даже в смерть играли, представляете?

– Нет.

– О, это забавно. – Влади Мир взял Муравья за локоть. – Вы начинаете играть в смертного, ну, будто вам отпущено лет триста-четыреста, как во времена до Вечности, а затем приходит пора умирать. Они и кладбища устраивали с усыпальницами, похороны, где провожатые обливались слезами и кричали: «На кого ты нас покинул!» Неужели не слыхали?

По очередному шлюзу они прошли в ту часть интеграла, где воздух почему-то отсутствовал, а вокруг царило запустение.

– Столкновение с астероидом, – пояснил Влади Мир. – Часть механизмов движителя была уничтожена, пришлось латать чем попало. Собственно, это и стало причиной исхода с корабля. Кто-то ушел на спасательных ботах, кто-то в скафандрах, а кто-то и так, в чем были – в комбинезонах. У бессмертия свои плюсы. Вот только как они будут добираться до других звезд? Как вы говорите имя того, кого ищете?

– Мельмот. Так по крайней мере он когда-то себя называл.

Командир подсел к пульту, на котором помаргивало несколько лампочек.

– Мельмот… Мельмот… что-то знакомое… хотя, как вы понимаете, с этими именами Вечных – полная неразбериха. Кто-то считает, что имя тоже должно стать вечным, кто-то, наоборот, – меняет их чуть ли не каждое столетие… Ага! Вот! – Капитан откинулся на спинку кресла и потер ладони. – Я же говорил, что помню!

– Он здесь, на корабле? – с надеждой спросил Муравей.

– К сожалению, нет, – капитан посмотрел на Муравья. – Он, если так можно сказать, сошел немного раньше.

– Улетел на спасательном боте?

Влади Мир потер подбородок.

– Как бы правильно выразиться… У нас за миллионы лет странствий появилось нечто вроде фольклора… преданий… легенд, что ли… Ну, понимаете, замкнутый мирок Вечных по старой памяти пытается формировать какие-то пусть и условные формы общежития… Одно из таких преданий рассказывает о Пустой комнате.

– Что за Пустая комната? – не понял Муравей.

– Честно говоря, я никогда не придавал этому значения, – сказал Влади Мир. – Мало ли кто какие байки рассказывает… В общем, это место, где умер бог.

Муравей нащупал соседнее кресло и уселся в него. Первый раз в Вечности он встретился с безумцем.

– Бог?

– Ну, да, – кивнул Влади Мир. – Он. Творец всего сущего.

– Странно, что Вечные думают о подобных вещах. Или вы действительно верите…

– Постойте-постойте, – Влади Мир предупреждающе поднял руку. – Обретя бессмертие, мы столкнулись с прискорбным фактом: любая наша деятельность как людей рано или поздно завершится. Придет к концу. Исчерпает себя. Поэтому космические интегралы – лишь способ отложить финал на неопределенно долгое время. Желательно, конечно, бесконечное… – Влади Мир помолчал. – Даже вселенная, мироздание не могут обеспечить нам вечного познания. А что может быть больше мироздания? Только тот, кто его создал.

– Но как же мог умереть тот, кто больше мироздания?

– Тут я вам не помощник, – развел руками Влади Мир. – Доношу то, что понял когда-то сам. А все остальное… Поговорите с Мельмотом.

11. Архимедово лето

И тут зашумела вода. Будто открыли кран на полную мощность. Аж в трубах засвистело.

– Кто там?! – вскрикнула Таня. – Здесь кто-то есть?

Мы смотрели на дверь ванной комнаты. Окошко над дверью светилось, а сквозь шум воды донеслось неразборчивое пение.

– Николай Николаевич вернулся? – предположил Мишка.

– Попались, – сказал я. Впрочем, после динозавра меня сложно чем-то напугать. Да и мы могли сказать: пришли за компанию с Таней. Она здесь точно по делу.

Шум прекратился. Внутри плеснуло, будто кто-то со всего маху бухнулся в ванну, плеснуло опять, раздались мокрые шлепки, дверь распахнулась, и на пороге возник голый мужчина.

– Ой! – Таня закрыла ладонями глаза.

Шевелюра и борода его курчавились, мышцы бугрились. Из одежды на нем имелась лишь сделанная из полотенца набедренная повязка.

Он тоже заметил нас. Замер на месте, потом вздернул руку вверх с выставленным указательным пальцем, будто показывая нечто на потолке, и воскликнул:

– Эврика! – И со всех ног понесся на нас.

Коридор хоть и был длинным, но курчавый несся по нему со всей мочи и должен был преодолеть это расстояние столь молниеносно, что мы не успели бы расступиться и пропустить его. Если бы нам вообще такая мысль пришла в голову. Мне, например, не пришла. Оцепенение. Остолбенение. Встретить в комнате динозавра казалось более объяснимым, чем увидеть выскакивающего из ванной Архимеда. А в том, что это Архимед собственной персоной, у меня и сомнения не возникло. Как раз накануне я про него читал в «Знание – сила». Даже шуточная картинка в журнале полностью соответствовала происходящему на моих глазах.

Никакого столкновения не произошло. Коридор словно удлинился, и хотя Архимед мчался к нам со всех ног, добежать все никак не мог. А потом он резко свернул, хлопнула дверь, и мы остались одни. Только распахнутая настежь ванная да мокрые следы на полу.

– Куда он исчез? – спросил Мишка.

– К-кто эт-то? – Таня от увиденного вдруг стала заикаться.

Я взял ее за локоть. Девушка дрожала.

– Архимед, – сказал я. – Грек, который кричал «Эврика!» после того, как нашел способ определить содержание золота в царской короне. Ему эта идея в бане в голову пришла, вот он и побежал в чем мать родила.

Мишка прошагал по коридору и остановился там, куда вели следы мокрых ног. С того места, где мы остались с Таней, ничего не видно – стена как стена, но Мишка воскликнул:

– Здесь еще комната!

Он заглянул внутрь:

– Машина… Там машина!

– Времени? – У меня хватало храбрости иронизировать. Спасибо Тане, которая опять держалась за меня.

– Н-нет… вроде бы, – Мишка переступил порог. Голос его зазвучал гулко, как из большого, но пустого помещения. – Идите сюда!

12. Пустая комната

Муравей осторожно приоткрыл крышку люка «Гончей» и осмотрелся. Выпрямился, откинув люк, перелез через шлюзовой бортик и спрыгнул на пол. Самый обычный пол, деревянный. Оптика корабля не обманула. Он находился в комнате. Наверное, той самой. Пустой комнате. Самой обычной. И почему-то знакомой. Если бы не стоящая на паркетном полу капсула. Слева от Муравья раскинулся широкий кожаный диван, по правую руку – книжные полки с плотными рядами томов и фолиантов, поблескивающих золотом и попахивающих невообразимой древностью.

Если здесь когда-то и проживал Творец всего сущего, его следовало счесть аскетом.

Муравей обошел «Гончую» и выглянул в окно. Летний двор. Судя по всему, слишком раннее утро, чтобы кто-то вышел на улицу. Но день обещает быть солнечным – на небе редкие шапки кучевых облаков. Не будь здесь космического аппарата, создалась бы иллюзия заурядной квартиры в самом обычном доме где-то в конце двадцатого века, когда еще века отсчитывались и отсчитывались от рождества Христова.

Муравей подошел к двери и потянул. Выглянул в коридор. Длинный коридор с вешалкой для одежды. Налево – входная дверь, надо полагать, направо – двери в другие комнаты. Затем коридор раздваивался. Насколько мог помнить Муравей, там кухня и еще небольшой закуток, скорее келья, чем комната, с узким, как бойница, окном.

Сомнений не оставалось.

Это его квартира.

Квартира, в которой умер бог.

Муравей зябко повел плечами. Но все же собрался с духом, переступил порог.

Человек сидит в закутке спиной к нему. К окну вплотную притиснут письменный стол, сплошь заваленный бумагами. Человек сидит на табурете, там и тут возвышаются стопки книг. К стене прикноплена фотография – два прогуливающихся человека – один расхлюстанного вида, с седыми, торчащими в стороны патлами, другой – словно иллюстрация чеховского «человека в футляре», да еще в круглых очках.

Сидящий пишет. Пишет яростно, торопливо, черкает, комкает бумагу и бросает в переполненное ведро.

– Здравствуйте, – говорит Муравей, сам подивившись, откуда в нем возникает столь древнее пожелание, которое с обретением Вечности потеряло смысл.

Человек вздрагивает, но не оборачивается, а лишь делает нетерпеливый взмах рукой: отстаньте, мол, занят я, занят! Комкает очередной лист, но теперь бросает его через плечо, так что Муравью стоит лишь наклониться и взять его.

Какое-то время он колеблется – нехорошо все же, но затем подбирает и расправляет лист.

«В парадном не пахло ничем. Даже смертью. И тем более – мочой и фекалиями. Фекалиями… Муравей попытался улыбнуться собственной интеллигентности. Он полз на второй этаж по широкой лестнице. Как самый настоящий муравей. Если только муравьи могли существовать в таком адском холоде. И голоде. Засунутая в карман пальто рука слабо сжалась. На том месте, где теперь пустота. Ничего. Ни крошки от ста двадцати пяти граммов хлеба. Вязкого, словно глина. То, что полагалось ему как научному сотруднику Музея естествознания. Как хранителю кита.

– Зачем вы это сделали?»