Компромат на Ватикан

– Ладно, – сказала она, вздергивая голову с таким неприступным видом, как если бы сам Мисюк стоял сейчас перед нею на коленях и плакал горючими слезами, умоляя принять от него эти несчастные доллары в качестве добровольного пожертвования в фонд ветеранов бальных танцев. – Правда что – пошли в сберкассу, обменяем. С паршивой овцы хоть файф-о-клок, а чем добру пропадать, нехай пузо лопнет. Директор просил аренду пораньше заплатить, вот и пригодятся денежки.

Сергей тяжело вздохнул.

Да. Да! Аренда. Святое дело! Первым делом аренда и только потом зарплата ему и Майе. Если что-то останется…

– Ох, я замерзла! – Майя зябко поежилась. – Слушай, обменяй деньги сам, а? А я домой, погреюсь. Не забудь – сегодня в шесть детки в 102-й, в семь взрослые в 212-й. К шести я и подойду, возьму у тебя денежки и попробую выпросить аудиторию получше. Хотя вряд ли… Картину-то ту поганую в большом зале уже вывесили, но мне на нее и смотреть неохота. Ой, колотун! – Майя постукала ровненькими красивыми зубками. – Побежала я!

И, не дожидаясь ответа, легко полетела по тропочке мимо кованого забора садика Кулибина. А Сергей повернул к перекрестку: перейти на Ошару, где вот тут, в двух шагах, было отделение Сбербанка.

И уже взявшись за ручку двери, вспомнил, что паспорта-то у него нету… А в банковских обменниках с этим делом строго и сурово. Сергей однажды уже побывал в такой печальной ситуации!

Он растерянно оглянулся – и вдруг увидел, что чуть поодаль от крылечка топчется простоволосый чернявый парень в серой толстой куртке.

Теоретически валютные спекуляции запрещены и пресечены.

Но это только теоретически…

У этого парня или не у этого меняли они с Петром доллары, которыми с ними недавно расплатились на одном тихом корпоративе? Во всяком случае, на этом же самом месте. И все было чин чинарем, никаких подделок, никаких фальшивок. Петр тогда сказал, опасности проколоться на этом деле сейчас практически уже нет, потому что полиция всех менял наперечет знает.

Сергей поравнялся с парнем и слегка притормозил с самым безразличным видом. Однако у черноволосого был глаз наметанный:

– Поменять, что ли?

Сергей кивнул.

– Сколько у тебя?

– Сто.

– Баксы? Евро?

– Баксы.

– Я вообще-то уже уходить собрался, – скучным голосом сказал меняла. – А что, очень надо?

– Очень.

– Ладно, пошли, поменяемся по-быстрому. Только давай на почту зайдем, чтобы на улице не светиться!

Они вошли в почтовое отделение, расположенное рядом со Сбербанком.

Когда наступала пора платить за коммуналку, народищу на почте набивалось до стонов и охов, а сейчас было практически пусто.

– Садись, – меняла кивнул на лавку под окошком. – Давай посмотрим твои баксы. Настоящие?

– Нет, ночью нарисовал, – сердито буркнул Сергей, протягивая мисюковскую купюру.

Меняла принялся со знанием дела мять и крутить ее, щупая всякие там хитрые шероховатости. Сергея вдруг ожгло мгновенным испугом: а вдруг у Мисюка окажутся фальшивые доллары и этот прожженный деляга обнаружит подделку?

Во-первых, стыда не оберешься, а во-вторых, как бы не надавали за такое дело по физиономии…

Вдруг дверь, возле которой они сидели, распахнулась с таким напором, словно в нее собиралась ворваться группа захвата, вооруженная до зубов.

Ворвался, впрочем, всего один человек – безоружный, в длинном пальто, смуглый и злой.

– Та-ак… – рявкнул он, люто глядя на менялу. – Опять ты здесь, сука, козел траханый?

Тот убито молчал, уставившись на незнакомца и часто моргая.

«Всё-о-о… – тихо, покорно, обреченно протянул кто-то в Сережиной голове. – Мент. Из какого-нибудь там отдела по борьбе с валютными спекуляциями, или как их там зовут? Сейчас нас обоих повяжут…»

– А ты какого х… тут делаешь? – с тем же яростным выражением повернулся смуглый к Сергею. – Вон же рядом обменник в Сбербанке, какого черта сюда приперся? Дурят, дурят вашего брата, нет, охота же нарываться!

Он аж зажмурился, сокрушенный непроходимой Сережиной глупостью, и в этот миг меняла сделал неуловимое движение и сунул в Сережину ладонь свернутую зеленую бумажку. И зверски подмигнул. Тот с невероятным, незнаемым прежде проворством спрятал купюру в карман.

Все это произошло не то что за секунду, но просто-таки за какую-то ее долю! Так вот что такое, оказывается, ловкость рук – и никакого мошенства!

Теперь нет никаких доказательств, что Сережа доллары продавал, а черноволосый хотел их купить!

Мент в длинном пальто аж передернулся!

– Ишь, хитрые какие! – проворчал, зло ощерясь. – Если ты, педераст драный, еще раз тут появишься, я тебя сам раком поставлю, понял?

Он глянул на менялу с выражением такой жгучей ненависти, что у Сергея даже мурашки по спине пробежали. Если бы с ним кто-то говорил таким тоном… такими словами… да он бы убил, на хрен, этого человека, убил бы, и все, не поглядел бы, что перед ним полицейский или кто-то там еще!

А меняла – ничего. Зыркнул из-под бровей на смуглого, потом на Сергея – и опрометью вымелся из дверей почты.

– И ты – пошел вон, – презрительно бросил смуглый Сергею. – Понял? Вали, пока я добрый.

Коленки ощутимо подгибались, когда Сергей поднимался с лавки и вытаскивал себя из почтового отделения.

«А вдруг передумает? Догонит и арестует?»

Его аж в жар бросило от этой мысли.

Смуглый не передумал. Он взял Сергея за плечи и слегка подтолкнул в сторону Сбербанка.

– Вон туда иди в следующий раз. А попадешься мне еще…

Сергей на покорных, ватных ногах спустился с крыльца и побрел куда глаза глядят.

«Вот влип! Вот это влип, дурак! Слава богу, вывернулся!»

Руки были ледяные, даже кончики пальцев ломило. Сунулся в карман за перчатками и чуть не выронил доллары. Надо бы их во внутренний карман положить, еще не хватало сейчас потерять, вот номер будет!

Вытащил бумажку и только тут что-то почувствовал… что-то не то… она была какая-то другая, хотя в чем разница, Сергей ни за что не мог бы объяснить. Он и сам не знал, какое чувство вдруг заставило его развернуть купюру.

Развернул – и остановился, и какое-то время стоял столбом, недоверчиво глядя на серо-зеленую бумажку с портретом носатого дядьки в седых кудерьках и кружевном жабо. Дядьку звали Джордж Вашингтон, как свидетельствовала надпись меленькими буквами под его портретом. А бумажку, которую держал в руках Сергей, «звали», как свидетельствовала более крупная надпись, «One dollar». Один, стало быть.

То же самое подтверждала большая единица в левом углу купюры. Единица, выставленная Сергею…

Он повернулся так стремительно, что принужден был исполнить некий свивл, пытаясь удержаться на ногах. Рысью кинулся назад, к почтовому отделению. Ворвался в дверь, очумело уставился на лавку, на которой сидел рядом с менялой.

Правда что ловкость рук! Умудриться на глазах у мента сунуть лоху один доллар вместо сотни и уйти при своих интересах – это же надо быть таким ловкачом! Правда что – ловкость рук и никакого мошенства…

И вдруг его словно бы ожгло. Ожгло догадкой!

На глазах у мента?! У такого доброго мента? Да никакой это был не мент, никакой не полицейский – это был, конечно, подельник менялы!

Понятно, все понятно… Они работали в паре, выжидая, когда появится такой доверчивый лох с бараньими глазками и в клювике принесет им сто баксов. И вот он появился – молодой-красивый. Отдал деньги – и чуть ли еще спасибо не сказал, что его «отпустили». Опустили его, а не отпустили…

А Майе-то он что скажет?!

Они должны были встретиться на занятиях студии в шесть. Сейчас еще нет часу дня. Ого, сколько у тебя было времени сбегать домой, взять паспорт и толком поменять деньги. И даже если бы ты сделал это завтра, Майя же не убила бы тебя. А вот что она сделает теперь, еще неведомо.

Конечно, сразу заведет: «Вечно считаешь, что ты самый умный, даже со мной на занятиях вечно споришь, вечно ты все знаешь лучше меня, да я успела забыть столько, сколько ты знаешь! И вот, довыпендривался, пожалуйста! На самом деле ты – просто глупый мальчишка, которого надо пороть!»

А если Майя просто не поверит, что так случилось на самом деле? Решит, выдумал все, а баксы – прикарманил?

Да ну, она не подумает такого, она же знает Сергея уже десять лет, она его лучше всех на свете знает; наверное, даже лучше мамы!

А вдруг подумает?

Он зажмурился, прижал кулаки к глазам так, что заломило голову. Ужасно захотелось поскорее оказаться дома, подойти тихонько к маме, приласкаться, а она бы напела в ушко, мол, ты у меня самый лучший, самый красивый, самый ненаглядный мой ребеночек, и Сережа бы слушал и верил, что это правда, он один такой на свете, один-разъединственный, все его любят, все от него без ума, а значит, что бы он ни сделал, это будет самый лучший в мире поступок…

Вот-вот. Эти двое, которые его кинули, небось так же думают: какой хороший мальчик им попался, ну просто чудо, какой классный поступок он совершил, самый лучший в мире!

Нет, не появится он сегодня на занятиях! Поедет домой, немного очухается, возьмет концертную одежду: сегодня выступление в «Пикассо». Там встретится с Петром. У него всегда есть какие-то заначки. Может, даст в долг, пусть и под проценты. Или посоветует, у кого можно перехватить деньжат. Для приятелей Петра, которые захаживают в «Пикассо» чуть не каждый вечер, сто баксов – это такая мелкота, они за вечер в казино в десять раз больше просаживают. А Сергей им все отдаст! Каким угодно способом, может, не так скоро, но отдаст. Главное – получить эти деньги не позднее сегодняшнего вечера. Ну, завтрашнего в крайнем случае. Чтобы Майя ничего не успела подумать…

О господи, а как же быть с занятиями, с этими двумя школами, детской и взрослой?!

Да никак. Майя сейчас заявится во дворец, будет ждать Сергея, обнаружит, что все уже собрались, а его все нет, – и сама проведет уроки. И у детей, и у взрослых. Конечно, разозлится…

Да ладно, она не умеет злиться долго. Ну, накажет Сергея как-то, ну, зарплаты лишит на месяц, ну, отстранит от занятий. Это тяжело, конечно, но самое тяжелое было бы – увидеть однажды сомнение и подозрение в этих глазах, в которых раньше видел только безоглядную доверчивость и любовь. Вот этого уж точно будет не пережить!

Россия, Нижний Новгород, наши дни

– Интересно, поверила мне ваша тетя? – задумчиво спросила Тоня. – Кажется, не очень. И вообще, она меня осуждает… С другой стороны, это же кошмар – вляпаться в такую историю!

– Поверила, поверила, – успокаивающе усмехнулся Федор. – Иначе она вас просто не выпустила бы из дома и не успокоилась бы, пока не вызвала полицию. Тетя Люся такая поборница правопорядка, просто спасу нет.

– Ага-а, – обиженно протянула Тоня, – а откуда вы знаете, может, мы ушли, а она сейчас быстренько позвонила в полицию и уже пустила по нашему следу целую группу захвата!

Она опасливо оглянулась. И Федор оглянулся, что было сущей дуростью.

Никакой группы захвата, конечно, не было, хотя бы потому, что тетя Люся никуда не станет звонить. Тоня могла думать о ее реакции что угодно, но Федор-то видел, с каким выражением тетушка слушала сбивчивый рассказ странной гостьи (вернее, пленницы, если вспомнить, каким образом Тоня попала к ней в квартиру!). Это был оживший сериал, а тетя Люся, при всей своей внешней воинственности и безоглядной храбрости, была дама насквозь романтическая и на редкость доверчивая. Она бы и не в такое небось поверила, потому что жаждала необычайностей всей душой.

К тому же Тоня и в самом деле не врала. За это Федор мог ручаться. Слишком она потрясена тем, что случилось, и даже сейчас, пересказывая им, совершенно посторонним людям, эту историю, не просто пыталась оправдаться – снова переживала этот кошмар. Вот Федор и поверил.

Возможно, он и впрямь был «никаким психологом», по ярлыку одной рассвирепевшей педагогической дамы (что и послужило причиной увольнения из школы – как бы по собственному желанию, а на самом деле – потому что директриса, человек, в принципе, умный, просто не нашла в себе сил выстоять против озверелого педагогического коллектива, который возненавидел школьного психолога с тем же единодушным женским пылом, с каким возлюбил его в первые дни появления Федора в школе). Да, так вот, возможно, он был никаким психологом, но изобретательное вранье от невероятной правды мог отличить запросто.

Почему-то по жизни это было всегда, сколько он себя помнил. И именно благодаря этому своему свойству он сразу поверил, что во всех этих бреднях, нагромождаемых вокруг картины, во всем этом сонмище слухов есть что-то такое… истина есть! Он ни на миг не сомневался, что все невероятные события происходили в действительности. Но связаны они были не с какой-то там мистикой, вроде как в гоголевском «Портрете» или в «Портрете Дориана Грея» Оскара Уайльда, а с поступками совершенно конкретных людей.

Федор мог только догадываться о том, кто эти люди. Но, к сожалению, выяснить это точно, проверить свои догадки у него не было никакой возможности. Как сказал бы поэт, за древностию лет. Можно было только верить и предполагать.

Поездка в Италию, на которую он очень рассчитывал, ничего не дала. Да и что она могла дать? Ну, побывал на месте описываемых событий, ну, подышал, так сказать, тем самым воздухом… и то сомнительно, поскольку воздух в самом центре Рима за более чем двести лет изменился самым разительным образом – в основном благодаря бензиновым парам. Так все его догадки и предположения ими и остались.

Нет, все-таки нельзя сказать, что потратил время и деньги впустую! Хотя бы – или прежде всего? – потому, что решил возвращаться не прямым рейсом, а через Париж, и вот там-то, в аэропорту Шарль де Голль…

Он очень хотел сесть в самолете рядом с ней, но она этого явно не хотела. Понять, что Тоня изо всех сил старается держаться от него подальше, мог бы и менее проницательный человек. И не потому, что просто не обратила на Федора внимания или он ей не понравился. Особенно неотразимым Федор себя не считал, но женщин он все-таки привлекал, особенно когда хотел привлечь, а эту женщину – да, хотел. И не просто привлечь… И чувствовал, знал, не сомневался: между ними что-то промелькнуло, проскочило, что-то произошло с самого первого взгляда. И Тоня этого испугалась. Или чего-то другого. Испугалась, испугалась – у нее глаза были просто-таки до краев наполнены страхом…

Поэтому он и хотел оказаться с ней рядом, разговорить, успокоить, расположить к себе, может быть, проложить между ними какие-то мостки.

Ну ладно, сесть рядом в самолете не удалось, но, может, подойти к ней в аэропорту… Однако у Федора вытянулась физиономия, когда уже в Нижнем из толпы встречающих к Тоне вдруг кинулась девчоночка лет шести в смешной вязаной шапочке со множеством разноцветных помпончиков, которые качались туда-сюда, как цветы под ветром. Тоня обняла девочку, зацеловала. Дочка, понял Федор, увидев их лица.

Ну, дочка – это пустяки, то есть это даже хорошо, против наличия дочки он совершенно ничего не имел, но вот против того высокого, вальяжного парня с рыжей бородкой, который с хозяйским видом подошел, небрежно улыбнулся, небрежно приобнял Тоню…

Дальнейшее Федор досматривать не стал. Схватил такси и умчался из аэропорта, клацая зубами от ревности!

Откуда что взялось, вообще-то говоря?! Какое он имел право на эту ревность? Но вот – взялось, и право почему-то имел…

Уже довольно далеко от аэропорта, когда поднялись по Карповскому мосту и помчались по проспекту Гагарина, он маленько пришел в себя и начал соображать, какого же дурака свалял. Ну с чего он взял, что это был муж? Мало ли кто мог женщину встречать? Друг, товарищ и брат, например. Сосед, в конце концов. Да уж… Факт тот, что Тоня даже не оторвалась от девочки, когда этот красавчик к ней подошел, даже не повернулась в ответ на его похлопывания. Может, он и муж, но… может, нелюбимый? Может, вообще бывший?

Так что зря, пожалуй, Федор так уж взбрыкнул, будто его собственная жена начала на его глазах целоваться с другим. Зря… А главное, он был так ослеплен этой внезапной и совершенно неконтролируемой ревностью, что забыл про самое главное: про Тонин страх.

Кого или чего она так боялась в Париже? Почему Федор, человек совершенно незнакомый, тоже вызывал в ней страх? Перестала ли она бояться, оказавшись на родной земле?

Это он не узнал. За что и ел себя поедом!

Из аэропорта Федор сразу поехал домой, привел себя в порядок и сделал несколько звонков. Оказалось, он вернулся абсолютно вовремя, к самому открытию выставки. Надо было поспешить с пояснительными текстами. Сел за компьютер, внес в свои заметки правки, которые возникли после поездки в Италию, сверстал так, чтобы информация смотрелась хорошо и привлекала внимание, – ведь без нее мало кто что поймет в картине! Распечатал текст – и, забрав в гараже машину, поехал в Дом культуры, где его ждала одна из устроительниц выставки.

Картина была уже на месте. Ее хорошо повесили, хорошо подсветили, и хоть Федор знал, чудилось, каждый мазок, каждый штришок на ней, издалека мог отличить практически неотличимые следы работы реставраторов от оригинала, он все равно вдруг совершенно по-дурацки разволновался и ушел как мог быстро, едва лишь глянув в темные и в то же время такие светлые глаза Серджио. И, как всегда, подумал, что на картине, наверное, запечатлен не только Серджио, но и Антонелла. Судя по страничкам из дневника, это, скорее всего, глаза Антонеллы. Потому что Серджио погиб не один – Антонелла тоже, можно сказать, умерла. Своей смертью он убил и ее, душу ее убил. То, что Антонелла прожила потом еще много лет, родила сына Серджио и других детей, ровно ничего не значило, Федор это знал доподлинно: их все равно что похоронили в одной могиле, этих несчастных, счастливых, обезумевших влюбленных. И убийцы вместе зарывали яму, засыпали землей открытые, неподвижные, такие похожие глаза Серджио и Антонеллы…

Вообще он никогда не мог долго разглядывать эту картину, отчего-то не хватало сил. Да и зачем? Он знал ее, еще не видя, знал каждую фигуру на ней и каждую грань света и тени…

Простился с устроительницей выставки и поехал наконец-то к тете Люсе, которая небось уже заждалась любимого племянника. И подумал: как странно, что эту молодую женщину, которая так зацепила его душу, которую он нашел для того, чтобы потерять, – как странно, что ее тоже зовут Тоня. Антонина.

Итальянцы называли бы ее Антония или Антонелла…

И он понял, что весь этот день, даже когда был занят неотложным делом, все время думал о Тоне.

Как странно! Всю жизнь, с самой юности, с тех пор, как он в первый раз прочитал дневник Федора Ромадина, он думал, что ему суждено полюбить черноволосую смуглянку с необыкновенными карими глазами. Сколько таких красавиц встречалось на его пути, как пристально вглядывался он в их глаза – об этом только Федор знает. В Италии он вообще только и знал, что встречным девушкам в глаза заглядывал. Красивые девушки в Италии, ничего не скажешь. А уж глаза у них… Однако и там он ничего и никого не нашел, не дрогнуло сердце. А вот в Париже, в этом переполненном людьми аэропорту, когда поглядел в напряженные, странные, вспыхивающие мгновенной ослепительной улыбкой и тотчас меркнущие в тревоге глаза…