Знак Потрошителя

– Возможно. Хотя история не знает случаев парной мании. Нет, думаю, Сиккерт просто безумец, как и все остальные. В этом деле вообще множество сумасшедших. Гораздо больше, чем нормальных людей. Вот, ознакомьтесь. – Сэр Чарльз передал через стол пухлую папку. – Протоколы допросов.

Дан раскрыл и принялся просматривать исписанные мелким неразборчивым почерком листы.

– Аарон Космински признался.

– Мы его уже давно выпустили, – махнул рукой комиссар. – Сразу после того, как было совершено второе преступление. Абсолютный безумец. Утверждал, что ему просто нравится убивать публичных женщин. Мол, его мать была такой, неизвестно от кого родила ребенка, а в детстве он натерпелся побоев. Однако не сумел внятно ответить, как убивал Мэри Энн Николз. И даже не смог описать внешность женщины. Повторял одно: был так возбужден, что ничего не помнит. Его забрали в лечебницу для душевнобольных.

Дан перевернул страницу:

– Признание доктора Майкла Острога.

– Этот особенно отличился. – Сэр Чарльз даже сумел усмехнуться. – Рассказал совершенно невероятную историю. Якобы он был послан тайной полицией России, чтобы возбуждать ненависть к еврейским эмигрантам.

Дану стало обидно за державу, он улыбнулся в ответ:

– Действительно, бредовая версия.

– Тем не менее она получила косвенное подтверждение, – вздохнул комиссар. – После убийства Кэтрин Эдоус мои люди обшарили весь Ист-Энд. После меня попросили приехать. На ближайшем к пристани дому нашли кровавую надпись: «Евреи – не те люди, которых можно обвинять ни за что». Возможно, меня кто-нибудь осудит, но я лично, своими руками, стер ее. Нельзя допустить волну неприязни к эмигрантам и народные волнения. Вы знаете, Холмс, как в последние годы велик наплыв приезжих.

– Вы уничтожили важнейшую улику, сэр Чарльз, – медленно, с расстановкой произнес Дан. – Такой специалист, как я, мог бы сличить надпись на стене с письмом Потрошителя, а также с образцами почерков подозреваемых.

– У всех подозреваемых алиби, – напомнил сэр Чарльз. – Но мы на всякий случай взяли образчик письма от каждого. Они там, дальше, в папке. Наши полицейские почерковеды не нашли ничего общего.

– Я заберу это, с вашего позволения. Сличу образцы и завтра верну. – Дан отыскал несколько листков, на которых разными руками было выведено по нескольку фраз из письма Потрошителя. Оригинал взял тоже.

– Да, конечно, – рассеянно проговорил комиссар. – Острог также отправлен из тюрьмы прямо в лечебницу. Кстати, в бутылочке из-под имбирного лимонада из его кабинета никаких следов чернил не было. Помимо сказки о том, что он агент царской полиции, доктор рассказывает невероятную историю о своем преображении. Говорит, что по ночам он обращается в монстра, который и заставляет его убивать. Из-за этого свойства именно его выбрали в тайные агенты. Охотно признался в преступлении, но не смог описать ни последовательность убийства, ни внешность жертвы. Утверждает, что, преображаясь в чудовище, теряет человеческую память, и наоборот, возвращаясь в привычное состояние, не помнит, что делало чудовище.

– Удобно, – согласился Дан. – А что художник?

– Тоже признается, – уныло произнес сэр Чарльз. – Объясняет тем, что постигает романтику смерти. Говорит, убивать – такое же искусство, как писать картины. Якобы после каждого убийства в его творениях становится больше экспрессии и выразительности. Свидетели подтверждают: Сиккерт живо интересовался преступлениями Потрошителя. При обыске в его мастерской были найдены картины… Впрочем, вам лучше самому на это посмотреть.

Сэр Чарльз поднялся, прошел к шкафу, вытащил из-за него плоский холщовый сверток. Дан принял его, откинул ткань – в руках его оказалась небольшая картина. Художник изобразил окровавленный расчлененный труп женщины – руки и ноги были отрезаны, на шее багровела широкая рана. Лицо несчастной, изуродованное то ли кровоподтеками, то ли трупными синяками, выражало страдание и ужас. Глаза были выпучены, рот приоткрыт в немом крике. Четвертованная женщина лежала на широком столе. Рядом с нею лежали ножи и пилы.

– Вот такие художества, – развел руками сэр Чарльз. – Сиккерт часто посещал морги и покойницкие при работных домах, писал там с натуры.

– Это еще не доказательство вины, – неуверенно пробормотал Дан.

Полотно и на него произвело впечатление: было в этом что-то бесстыдно-уродливое, непотребное. Слишком уж откровенно и правдоподобно была изображена смерть – во всей неприглядности, грязи и необратимости.

– Еще на одной из картин изображена, как мы предполагаем, Элизабет Страйд. Трудно сказать наверняка, но ее товарки опознали женщину. К тому же они утверждают, что Сиккерт не раз нанимал Длинную Лиз в качестве натурщицы. Да и сам он не отрицает.

История складывалась убедительная: Сиккерт явно был психопатом. Его интересовала смерть, кровь. Сначала присмотрелся к женщине, написал ее портрет, а потом разделался. Типичное поведение маньяка. Только вот как объяснить, что в то же время на пристани происходило второе убийство?

– Мы допрашиваем Сиккерта по поводу сообщника, – отвечая на мысли Дана, проговорил сэр Чарльз. – Но он молчит. Настаивает на том, что обеих женщин убил сам. Говорит, воспользовался кебом. Однако опрос извозчиков, работавших в ту ночь, ничего не дал. Мы показывали потрет Сиккерта, никто не узнал в нем своего пассажира.

Кебмены – народ наблюдательный, подумал Дан. А художника вряд ли можно забыть. Нервный, шумный, странный человек. Скорее всего, припомнили бы. С другой стороны, полностью полагаться на показания извозчиков нельзя. Мало ли, что произошло. Сиккерт мог хорошо переплатить за молчание, а кебмен – после смены отправиться в трактир и напиться там до полного беспамятства.

– В любом случае, Сиккерта мы не выпустим, – пообещал комиссар. – Надеюсь, он именно тот, кого мы искали. Рано или поздно он заговорит, хотя бы потому, что не может обходиться без кокаина. Тюремный врач утверждает, что Сиккерт употребляет наркотики.

Дан кивнул: еще бы. Ему казалось, что без допинга такие картины, как у Сиккерта, писать невозможно. Вполне вероятно, Холмс тоже употреблял кокаин, чтобы подстегнуть воображение и дедуктивные способности. Жаль, подобные эксперименты всегда заканчиваются плачевно. Он сумел справиться с тяжелой ломкой, но тяга к наркотикам осталась, память же сыщика продолжала дремать.

– То, что вы рассказали, чудовищно, Холмс, – вздохнул комиссар. – Разумеется, полиция будет работать в этом направлении. Но вы понимаете: наследник – не парикмахер и не художник, его просто так на допрос не вызовешь и не арестуешь. Придется действовать долго, скрытно и очень осторожно.

– Разумеется. Вы можете располагать мной и быть уверенным в моей скромности.

Откланявшись, Дан покинул кабинет сэра Чарльза.

Настя

Настя снова сражалась с обедом. Картошка пригорела, седло барашка не хотело прожариваться, и даже пудинг получился каким-то скособоченным.

– Да как же это надоело! – бурчала она под нос. – Один преступления расследует, другой ему помогает, а я, видите ли, в кухарках подвизаюсь!

Жизнь в ипостаси миссис Хадсон казалась ей пресной и скучной. В предыдущих мирах, как бы ни было трудно, Настя была вовлечена в гущу событий. Там она чувствовала: хоть что-то от нее зависит. Пусть была монахиней в средневековом Равенсбурге, которую все хотели принести в жертву Повелителю мух, – зато она убегала, сопротивлялась, дралась. Роль из будущего и вообще была прекрасна: наемница, охотница за головами, которая преследовала самых опасных преступников. Даже в Японии эпохи Токугава, в теле бесправной гейши, Настя умудрялась бороться с обстоятельствами.

А тут что? Сбежать? Куда, если Данилка с Сенкевичем – вот они? Протестовать против роли мирной викторианской домохозяйки? Но выбора нет. Не создавать же проблемы друзьям.

В других реальностях ее окружали загадки, мистика, странные сущности. Здесь же – только унылая призрачная девушка, которая грязной кисеей маячит в разных углах дома. Мужики охотятся за Джеком Потрошителем, а она что?

– Я сыскарь, – обиженно сообщила Настя пудингу. – А не английская кухарка. Хотя готовить я умею: русская кухня, итальянская, китайская, кавказская… Пельмени, плов, пицца, мясо в кисло-сладком соусе – да что угодно! Только не английская. Это же полное дерьмо, простите. Но миссис Хадсон не умеет даже рыбу с картошкой пожарить, а я никак не могу справиться с этой криворукой. Какие уж тут манты…

Кое-как выполнив квест под названием «приготовление обеда», Настя с ненавистью оглядела свои жалкие произведения и покинула кухню. Отправилась к себе, распахнула шкаф с одеждой миссис Хадсон. Принялась перебирать платья, накидки и юбки с блузами, бормоча под нос: «Не то, все не то…»

Перед нею была одежда настоящей английской леди среднего класса – скромная, добротная, из дорогой ткани сдержанных цветов, до тошноты благопристойная. Сегодня требовалось нечто иное. Настя с трудом откопала в ворохе нарядов наиболее легкомысленное платье. Видимо, миссис Хадсон сохранила его как память о девичьем прошлом. Платье было изумрудно-зеленое, довольно поношенное и старомодное.

– Отлично! – мстительно буркнула Настя и начала переодеваться.

Натянув одеяние, которое немного давило в талии, зато отлично подчеркивало грудь, Настя нашла самые удобные ботинки без каблука. Потом задрала подол, с сомнением осмотрела пышные нижние юбки и длинные неуклюжие панталоны. Сегодня такое не годится, требуется мобильность.

Она прошла в комнату Сенкевича, залезла в шкаф, выбрала неширокие брюки. Доктор был широк в кости, ростом примерно с миссис Хадсон, так что на пышный зад вещь пришлась впору. Настя стащила нижние юбки, надела брюки, прошлась по комнате. Так было гораздо удобнее. Заглянула в комнату Дана. В столе нашелся один из револьверов Холмса. Настя прихватила и его, не забыв патроны.

Вернулась к себе. Теперь оставалось только подобрать подходящие шляпку и пальто. Выбор пал на старенькую, но теплую накидку из шерсти. Со шляпкой было сложнее. Все головные уборы миссис Хадсон просто кричали о добропорядочности хозяйки. Настя взяла темный бархатный капор, слегка помяла поля, стараясь придать им поношенный вид. Огляделась, заметила на столе вазу с полуувядшими хризантемами:

– То, что надо!

Оторвала один цветок, пристроила к ленте, хмыкнула:

– Так гораздо веселее. Сразу виден уровень…

«Жаль, розочек со свечечками нет, да и сиськи не выставишь, – размышляла она. – Томная свечечно-розочная атмосфера плюс оголенные сиськи – самое то, что нужно для дешевого заштатного борделя».

В таком виде ее и застал Дан, вернувшийся из Скотленд-Ярда. Сразу сообразив, что происходит, жестко произнес:

– Нет.

– Я разрешения не спрашивала, – строптиво ответила Настя.

– Это тебе не двадцать первый век, – увещевал Дан. – Когда у оперативниц и мобильник, и микрофон, и камеры вокруг установлены. Даже если мы с Сенкевичем будем в засаде, перекрыть все подходы невозможно. Ты видела, какие трущобы в Ист-Энде? Вылезет из любого темного угла, полоснет ножом по горлу – и ничего мы не успеем.

– Что, так и будем сидеть, наблюдать, как Потрошитель баб крошит? – Настя в сердцах притопнула ногой. – Взять его с поличным, и все дела!

– Может, уже взяли, – вздохнул Дан. – Против Сиккерта улик хватает.

– А второй? Их же явно двое!

– Слушай, ты все равно не подходишь под типаж маньяка, – уговаривал друг. – Он предпочитает женщин старше сорока, и тотально некрасивых, больных, потасканных, понимаешь?

– Да может, у него просто выбора не имелось! Хватал что под руку подвернется. И потом, я отлично помню: пятая жертва была молодой. Лет двадцать пять, что ли. И она была красивой. Вот не помню только, как ее звали и какого числа Потрошитель с ней разделался.

– Здесь это значения не имеет. Другой мир, вполне возможно, Потрошитель отступит от известного нам шаблона.

– С чего бы? До сих пор не отступил. Давай, Данилка, не трусь! Осталось последнее убийство. Если не поймаем Потрошителя на месте преступления, считай, упустили.

– Что значит «Не трусь»? – взорвался Дан. – Предлагаешь тобой рисковать? Не дождешься! Знай свое место, женщина!

С этими словами он решительно захлопнул дверь, и Настя услышала, как в замке поворачивается ключ. Она сама настояла, чтобы у каждого были ключи от всех дверей. Хотела как лучше…

– Данилка, а как же обед? – грустным голосом воззвала она.

– Принесу в комнату! – непоколебимо ответил друг. – И ночной горшок сюда же доставлю. Ты под арестом, пока не случится последнее убийство.

За дверью раздались удаляющиеся шаги. Настя присела в кресло и задумалась. Сдаваться она не собиралась. Интересно, как скоро Данилка принесет еду? Ждать или наоборот?..

Она вскочила, подбежала к окну и стала дергать тугие шпингалеты. После нескольких минут сражения створки распахнулись. На улице ранние сумерки смешивались с клочками тумана. Второй этаж. Ничего страшного, и не такие высоты приходилось преодолевать… Она выглянула наружу, огляделась. В метре от окна располагалась надежная на вид водосточная труба.

Пожалуй, спускаться по трубе русского дома Настя не рискнула бы. Но здесь можно было уповать на английскую добросовестность. Она заткнула револьвер за пояс платья, надела накидку, постояла немного, выжидая момент, когда на тротуаре возле дома не окажется прохожих. Подоткнув юбку, ступила на подоконник. Шаг, другой – вот уже и труба рядом. Настя потянулась, оперлась на холодное железо, мысленно перекрестилась и повисла на трубе, отчаянно надеясь, что в этот момент не будет проходить констебль. Также не хотелось, чтобы кто-нибудь из горожан проявил бдительность и подозвал полицейского. Она с трудом представляла себе, как объяснит констеблю, зачем приличная домохозяйка вылезает из собственной квартиры через окно, демонстрируя изумленной публике задницу, обтянутую мужскими штанами. Процесс же водворения обратно, лицо Дана, его реакцию и вообще воображать не хотелось.

Но обошлось: только мальчишка-рассыльный одобрительно присвистнул. Труба тоже не подкачала. Настя благополучно спустилась, одернула подол, постояла немного, переводя дыхание, и подозвала кеб. Усевшись в коляску, постаралась придать голосу грубость и с просторечным выговором приказала:

– Ист-Энд! Да поживее, два шиллинга плачу!

Судя по тому, что кебмен не стал на нее коситься, с ролью она справилась. Настя не увидела уже, как из окна ее комнаты высунулся Дан, проследил взглядом за удаляющимся кебом и безнадежно сплюнул.

Улицы Ист-Энда встретили туманом и запахом сырости. Расплатившись с извозчиком, Настя ловко спрыгнула на грязную мостовую. Экипаж загрохотал прочь. Она огляделась, раздумывая, куда бы отправиться. Из ближайшего трактира доносился гул пьяных голосов. Здесь оставаться было неудобно: могли найтись желающие поразвлечься. Следовало выбрать темную, безлюдную улицу. Но сначала Настя решила пройтись, чтобы привлечь к себе максимум внимания. Кто знает, вдруг Потрошитель уже рыщет по улицам, выискивая подходящую жертву?

Она двинулась в сторону Бакс-роу, туда, где произошло первое убийство. Шла неторопливо, немного покачивалась, изображая пьяную. Несколько мужчин заглянули ей под шляпку, один предложил три пенса. Настя фыркнула, сообщила, что стоит дороже. Несостоявшийся клиент добродушно выругался и отошел.

Она останавливалась то под одним фонарем, то под другим, подбоченивалась, зазывно улыбалась прохожим – в общем, вела себя так, как, по ее представлению, должна себя вести дешевая проститутка. Похоже, местные обитатели верили в ее маскарад, хотя Настя до сих пор сожалела, что у нее нет ни розочек, ни оголенной груди.

Тем временем стемнело, мужчины сделались настойчивее, а ноги уже замерзли – погода стояла холодная. Настя размышляла, не заглянуть ли в трактир для согрева. Это вполне вписывалось в портрет публичной женщины. С другой стороны, требовалось сохранить ясную голову. Немного поколебавшись, она решила не рисковать и заказать в трактире только горячего чаю. О том, подают ли его, она имела смутное представление: миссис Хадсон в трактирах сроду не бывала. Настя уже двинулась было в сторону дома с вывеской «Сковорода», но ее ухватили за юбку.

Рука скользнула под накидку, отыскала рукоять револьвера. Настя обернулась. Перед нею стояли две женщины весьма затрапезного вида. И хоть грудь у них, ввиду холодной погоды, оголена не была, поношенные платья, сальные волосы, выглядывающие из-под дешевых шляпок, бледные лица не оставляли сомнений: это настоящие ист-эндские проститутки.

– Ты кто такая? – визгливым голосом спросила низкорослая, сутулая, мелким кривеньким личиком и крошечными птичьими глазками напоминающая курицу девица с бесцветными волосами и зеленоватым цветом лица.

– Да, откуда взялась? – поддержала ее товарка постарше, рыжеволосая и полная. – Что-то я тебя тут раньше не видала.

Настя вспомнила: с этими шлюхами Дан пытался поговорить о Смуглянке Энни. Кажется, одну из них зовут Горбатая Элис. Но девки не признали в своей коллеге крестьянку, которую видели на днях.

– Спокойно, леди, – улыбнулась Настя, прикидывая, как можно замять конфликт. – Места всем хватит.

– Места, может, и всем. – Курица растянула в ехидной улыбке безгубый длинный рот. – А клиентов нам самим мало.

– Пошла вон, пока прическу не поправили, – пробасила рыжая.

Драка неминуемо привлекла бы внимание публики и констеблей, которые частенько проходили мимо. Настя сделала еще одну попытку:

– Леди, не будем ссориться…

– Я тебе не леди! – возмутилась курица. – Сама ты леди! Убирайся отсюда, клиентов распугаешь! Чтоб ты сдохла, старуха! Это мое место. Зря я, что ли, розу припасла?

К изумлению Насти, девица указала на шляпку, где уныло висел трупик бордовой розы.

– Она не понимает! – Рыжая угрожающе надвинулась на Настю.

– Спокойно, полиция, – жестко произнесла Настя, отодвигая накидку и демонстрируя револьвер. – Или хотите, чтобы вас тоже Джек Потрошитель освежевал?

Курица первой отскочила, с опаской поинтересовалась:

– Разве женщины в полиции служат?

– А кто тебе сказал, что я женщина? – продолжала нагло блефовать Настя.

Проститутка тихо охнула.

– Да-да, вас же, идиоток, охраняю. Так что засунь свою розочку… знаешь куда? И иди отсюда… – Настя немного поразмыслила и добавила по-русски: – Убогая.

Другой характеристики для девицы у нее не было. Настя, обладательница породистого лица и красивой фигуры, всегда несколько пренебрежительно относилась к таким вот бесформенным коротконожкам с жалкими плебейскими физиономиями и считала, что уж коль женщина не удалась внешностью, неплохо бы компенсировать это умом. Но, как правило, мозгов у таких тоже почему-то не случалось – их заменяли розовые сопли. Видимо, в соответствии с бессмертной фразой Чехова о том, что в человеке все должно быть прекрасно – ну а значит, если не прекрасно, то тоже абсолютно все.

Курица глянула испуганно, послушно отступила еще дальше, но тут из-за спины Насти раздался мягкий грудной баритон:

– Отправимся на прогулку, красотка?

Настя обернулась, чтобы отказать, уверенная, что предложение поступило именно ей – только ее из троицы можно было характеризовать как красотку. Но высокий молодой мужчина, стоявший в паре шагов, пренебрежительно скользнул взглядом по ее лицу и повторил, глядя на курицу:

– Отправимся на прогулку? Куда желаешь, м-м-м? К твоим ногам весь мир: Франция, Италия, острова Океании…

– Прогуляемся! – взвизгнула девка и зачем-то указала на розу.

Мужчина растянул в сладкой улыбке чувственные губы. Он был очень красив, даже слишком – смуглым лицом восточного типа, большими черными глазами, густой гривой темных волос и высокой широкоплечей фигурой напомнил Насте молодого Элвиса Пресли. Так же привлекателен и так же слащав…

– Так куда едем, красотка?

Настя невольно прислушалась к разговору, сдерживая смешок: кому-то и розочка – романтика, кому-то и жалкая курица – красотка. Видимо, девице таких комплиментов до сих пор никто не оттопыривал и вниманием не баловал, потому что она жеманно взвизгнула:

– О, я так об этом мечтала…

– Тогда пойдем. – Мужчина театральным жестом пригладил черные волосы и вдруг пропел: – I could sail the seas with my darling, I could sail the seas with my flower, I could sail the seas with my dear, and with pleasure could drown with my girl…[5]