Источник (Долг)

— Извольте.

Диего развел руки. Тут Альвар заметил, что под плащом андалусца нет ни шпаги, ни кинжала. Напрашиваться на поединок, не имея при себе оружия или церкви под боком, мог только самоубийца или безумец.

— Что все это значит? Вы надо мной насмехаетесь! Думаете, острый язык защитит вас лучше шпаги?

— Не принимайте близко к сердцу. Зачем мне оскорблять человека, которого я даже не знал.

— Тогда чего вы хотите?

— Предупредить. Впереди вас ждет испытание. Хочу, чтобы вы поняли, на чьей стороне сражаетесь. Обязательно следите за итальянцем и помните: чтобы поджечь дворец достаточно одной искры.

Альвар и глазом не успел моргнуть, как Диего де Вера показал ему спину, припустив со всех ног. Просто бежал, как простолюдин. Впрочем, Альвар и так понял, что имел дело не с дворянином.

Проводив взглядом мелькнувший за поворотом край плаща, Альвар убрал шпагу и дождался, пока толпа поредеет. Оставив позади шумные улицы, он пошел напрямик через трущобы. Сапоги утопали в грязи и навозе, но идальго не чувствовал воин. Раньше он не сомневался в окружении и товарищах. Почему же слова андалусца не выходили у него из головы? Бывает, веришь человеку всю жизнь, и думаешь, что знаешь его, но стоит какому-то незнакомцу убедительно солгать, как в душу закрадываются подозрения. Значит ли это, что каждый выдает желаемое за действительное?

Пересекая крайнюю улочку близ порта, Альвар заметил в одном из переулков что-то, что заставило его остановиться. В тени между домами стоял человек в длинном плаще и широкополой шляпе. Он громко разговаривал с невысокой девушкой, чье лицо было скрыто под мантильей. Обыкновенная ссора, но тут мужчина ударил собеседницу по щеке. До постоялого двора было рукой подать. Самое время идти спать, тем более что он едва держался на ногах после ночных гулянок.

Скандалист его заметил и махнул рукой.

— Ступайте своей дорогой, сеньор. Это не ваше дело.

«Черт возьми, как же он прав», — подумал Альвар, но правая нога будто нарочно скользнула вперед. Мужчина это заметил и шагнул навстречу. Альвар успел рассмотреть черты его грозного лица, почти полностью скрытые за густой бородой и длинными усами.

— Да что же это такое! Почему в этом дрянном городишке всем так нравится совать нос в чужие дела, — негодовал мужчина и откинул оба края плаща.

Взгляд Альвара уперся в рукоять фитильного пистолета. Там же висела шпага и кинжал. Наличие огнестрельного оружия указывало на то, что этот человек состоял на службе в армии или даже мог быть альгвасилом.

— Говорю вам, ступайте с миром!

— Мне кажется, кабальеро не пристало бить достойных женщин.

— Она моя дочь.

— Тем более. Это не дает вам права распускать руки.

Девушка четырнадцати лет с любопытством взглянула на идальго. На ней было легкое фланелевое платьице и теплая пелерина до пояса. Темные волосы на итальянский манер заплетены в две косы.

— Да кто вы такой? Я не намерен выслушивать нравоучения какого-то бродяги.

Альвар покосился на свои старые сапоги с заплатками. Выше ситуация обстояла не лучше, разве что дублет перед плаванием успел починить. Он действительно походил на нищего. Если бы не наличие шпаги, кабальеро давно бы отхлестал его по щекам как простолюдина.

— Я Альвар Диас — мэтр гильдии фехтовальщиков Мадрида.

— А я дон Франсиско де Мойя, офицер терции[21] Фернандеса де Кордовы. Бьюсь об заклад, что вам мое имя ни о чем не говорит, равно как и мне ваше.

Кабальеро был одет немногим лучше. В черном бархатном дублете. На ногах узкие атласные туфли с высоким каблуком испачканные навозом. Коричневые чулки заштопаны под коленками. Баска с прорезями давно истрепалась. Всем видом он старался походить на щеголя, но недостаток средств и вкуса делали из него шута.

— Нет, не говорит, — спокойно ответствовал идальго, понимая, что просто так теперь не уйдет, будь его собеседник хоть самим великим альгвасилом. — Сдается мне, если бы вы не засиживались в полковом шатре с другими офицерами, это имя стало бы популярней.

Бородач дернулся, словно его ужалила змея. Идальго подошел уже достаточно близко. Что-то в облике вспыльчивого офицера его смущало. Альвар всмотрелся в лицо вертопраха и обомлел. Так и сесть. Один глаз — серый, другой — голубой. Идеальный персонаж для нидерландской миниатюры. Иероним Босх, единственный художник, с творчеством которого он был знаком, наверняка согласился бы поместить его на одно из своих полотен, рядом с совой или демоном, испражняющимся грешниками. В приметы идальго не верил, но дурное предчувствие подсказывало, что эта встреча неслучайна.

— Ваша милость, кажется, напрашивается на неприятности? Не лучше ли ему миновать опасный переулок, пока он жив здоров?

— Миновать так же как вас миновала милость портного? — произнес идальго, взявшись за рукоять шпаги.

Девушка за спиной отца тихонько рассмеялась. Дон Франсиско де Мойя молниеносно обнажил клинок. Альвар шагнул назад, но шпагу оставил в ножнах.

— Ну что же вы? Уладим это дело сейчас же.

— Буду вынужден вас разочаровать, — спокойно возразил идальго, поймав изумленный взгляд противника. — Две причины удерживают меня от поединка.

— Ха-ха! Я так и думал, — оскалился кабальеро. — Боюсь только вам никуда от него не уйти. Вынимайте шпагу!

— Во-первых, не хочу убивать вас в присутствии дочери. Во-вторых, у меня неотложные дела. Я дал слово уважаемым людям и должен сдержать его. Допускаю так же, что и вы можете убить меня. Тогда я не смогу исполнить порученное мне дело и в равно степени покрою себя позором.

— Нужно было думать об этом раньше.

Дон Франсиско запнулся. Что-то в ледяном взоре и спокойном тоне идальго, подсказывало ему, что тот не обманывает. Любой солдат, хотя бы раз воевавший, и убивший врага в открытом бою, умел распознать родственную душу.

— Впрочем, у меня тоже есть дела, — сменил гнев на милость кабальеро. — Как не странно в Мадриде. Я должен выкупить там дом, в котором планирую поселиться с дочерью.

— В таком случае нам не составит труда отыскать друг друга, — Альвар поклонился, дождавшись пока офицер зачехлит шпагу. — У меня в Мадриде много знакомых. Спросите любого, и он скажет, где меня можно найти. Скажем, ближе к весне.

— Так долго?!

— Я занятой человек. — Идальго снял шляпу и вышел из переулка. — Давайте так. В начале мая будьте у ворот гильдии фехтовальщиков и спросите сеньора Альвара Диаса. Даю слово дворянина, что не заставлю себя долго ждать.

Бородач кивнул и стал шарить по складкам дублета. Это продолжалось некоторое время. Наконец он развел руки в стороны и беспомощно воззрился на оппонента.

— У вас бумаги и пера не найдется?

— Простите, не имею привычки носить их.

— В таком случает, заключим нашу клятву согласно старому обычаю. — Дон Франсиско протянул идальго руку и тот крепко пожал ее. Отныне они обязаны друг другу до следующей встречи.

Оставив отца и дочь за углом, Альвар зашагал прочь. На душе было сквернее, чем раньше. Проклятая честь как власяница[22], рано или поздно сживет со света любого. Ее тяжело носить, зато ничего не стоит потерять, равно как и саму жизнь.

* * *

Июль 1514 года, Северное море.

Солнце жгло палубу девятый день подряд. Каравелла шла на всех парусах, разрезая носом прозрачные волны. Шла по двадцать восьмой параллели прямым курсом на Кубу. Моряки на борту выполняли указания кормчего, ведущего корабль. Земля осталась далеко позади, и теперь вокруг не было ничего, кроме темно-синего полотна океана, затянутого молочной дымкой.

Альвар Диас стоял на носу «Сарагосы», вглядываясь в полосу горизонта, на которой примерно через семь недель должны были появиться очертания первых островов Вест-Индии. Кардинал запретил им там останавливаться и сразу идти на Кубу. С каждым годом туда прибывало все больше авантюристов, поэтому попытаться закупить провизию, не привлекая к себе внимание властей, они могли только там.

Стоило ли говорить, что экспедиция проходила в условиях строжайшей секретности. Конкистадорам запрещалось открывать новые земли, давать названия бухтам и островам, мимо которых они будут проплывать, и тем более обращать индейцев в христианскую веру. Условия неслыханные для церкви. Альвар чувствовал, что происходит нечто важное, что-то, что изменит жизнь каждого, кто находился на борту.

По правую руку от идальго на планширь облокотился капитан Пантоха. Это был пожилой моряк с распущенными седыми волосами и желтыми, как моча, зубами. Он давно не ходил на кораблях и не видел открытого моря, поэтому согласился плыть на любых условиях. О том, какая участь была уготована ему и его команде на обратном пути он, конечно, не догадывался, но даже если бы кто-то из итальянцев и проговорился, Пантоха все равно дал бы согласие. Для него море оставалось колыбелью с детских лет, и вернуться в нее было единственным желанием старого мореплавателя.

— Я волнуюсь, сеньор Диас, — неуверенным голосом произнес Пантоха, вытирая вспотевший лоб рукавом рубахи. — Пропал мой второй помощник. Четыре дня назад исчез вахтенный, сегодня помощник. Оба пропали ночью. Команда считает, что вояж проклят.

— Возможно, он выпал за борт, во время дежурства, — предположил Альвар, для которого такие долгие морские путешествия были в новинку. Одному Богу известно, что творится в открытом море в отсутствие человека, поэтому пропажу двух моряков идальго считал не более чем трагической случайностью.

— Исключено. Сразу видно, что вы не моряк!

— Ну и куда они, по-твоему, делись?

— Санчес считает, что их утащил морской змей, но, по-моему, Кристобаль и Эрнандо стали жертвами дьявола. — Старик Пантоха перекрестился, устремив на идальго настороженный взгляд.

— Если это все, то ты свободен, — коротко отозвался Альвар, продолжая наблюдать за линией горизонта.

Суеверию моряков нет предела. Даже появившийся на судах сравнительно недавно индейский гамак вызывает у некоторых отторжение, и они по привычке продолжают спать на палубе или в ужасном форпике. Отец всегда говорил: «Кто верит в приметы, тот подыгрывает черту». Может статься, кто-то из испанцев действительно стал одержим духом сомнамбулы, и решил прогуляться по планширю.

Капитан удалился, но Альвар пробыл в одиночестве недолго. За спиной раздался тяжелый стук каблуков. Магистр ордена святого Виталия Миланского сторонился команды, предпочитая общество равных себе людей. В жару высокородный итальянец спал в гамаке, а по утрам и под вечер тренировался на палубе в компании верных рыцарей. Неудивительно, что испанцы стали недолюбливать кабальеро. Впрочем, сам Альвар тоже был не в восторге от знатного сноба.

— Диего Веласкес не позволит нам покинуть Кубу, пока мы не скажем ему, зачем приплыли. Можете мне поверить, его заинтересует старый корабль битком набитый итальянскими рыцарями.

— Нас заверили, что Сантьяго-де-Куба только строится. В отличие от Баракоа, где каждый корабль на счету, там мы сможем действовать под прикрытием всеобщей неразберихи, — ответил Альвар, стараясь не смотреть на собеседника. — Пройдет день или два, прежде чем альгвасилы почуют неладное. В конце концов, Диего Веласкес губернатор и у него есть заботы поважнее, чем высматривать новые корабли.

— Все равно предлагаю плыть на Эспаньолу.

— Исключено. Разве кардинал не предупредил, что тамошние колонисты постоянно испытывают нужду в продовольствии?

— Тогда на Сан-Хуан.

— Нет, — сходу отклонил Альвар, прекрасно понимая, что курс для каравеллы проложили заранее не просто так. — Воды там непредсказуемы.

— Зато предсказуем Веласкес — старый дурак, одержимый манией величия, — продолжал гнуть палку Синискалько. — Если этот царек узнает о цели нашего визита, будьте уверены, корабль задержат на год, а может и больше. Узнав о том, что мы ищем, он не посмотрит на мой титул и ваших покровителей. Мы превратимся в пленников. Вы этого хотите?

— А что мы ищем, сеньор Бароци? — поинтересовался Альвар, давно желавший знать, что думает итальянец по этому поводу.

Синискалько долго и пристально на него смотрел, как будто размышляя, можно ли ему доверять. Потом все-таки решился.

— Как вы думаете, какое дерево было изображено на скрижалях? — шепотом произнес итальянец. — Говорят, Понсе де Леон искал во Флориде источник вечной молодости. Говорят так же, что это Lignum vitae[23], посаженное рукой самого Господа. Оно упомянуто в священном писании.

Вот оно значит как. Альвар улыбнулся.

— Намекаете на то, что Господь спрятал Древо жизни в Индиях?

— А почему нет? Колумб утверждал, что нашел там земной рай. Только представьте, — голос Синискалько дрогнул от волнения, — что если нам удастся вкусить его плодов? Два конкистадора на склоне лет обретут вечную жизнь. Согласитесь, такая благость выше посулов папы. К тому же мы все равно вернемся в Италию с доказательством нашей победы и потребуем награду. Вы ничего не теряете.

— Зато вы приобретаете чересчур много.

— Мы, итальянцы, не видим ничего греховного в накоплении богатств. Бог создал человека хозяином мира и наделил чувствами, чтобы тот получал удовольствие от жизни. А какое удовольствие может быть, когда мошна пуста?

— Я не сторонник гуманизма и уж точно не банкир. Человек имеет право на удовольствие и не может не грешить, но не стоит забывать, что за все рано или поздно придется платить. Свобода мысли и действия губительна для души. Будь моя воля, я бы объединил под эгидой церкви весь христианский мир, чтобы даже короли и императоры покорились воле пап.

— Вы хотите вернуть нас в Средневековье? Это нелепо. Мы свободные люди и ни от кого не зависим. Вам тоже ничто не мешает отойти от намеченного курса и принять новый.

— Я дал клятву, — холодно возразил Альвар. — Что бы там ни было, мы обязаны это найти и уничтожить. Так постановил Его Святейшество.

— Ваша преданность церкви умиляет, — в голосе дворянина прозвучали нотки насмешки. — Не рыцарь, не монах, простой наемник в поношенном дублете, а ведете себя так, словно метите в епископы. Родной отец наделил вас таким фанатизмом или это все плоды горьких размышлений о справедливости?

— Я не знал своего настоящего отца. Святой человек, принявший меня из его рук, утверждал, что он был дворянином.

— Значит, ваш названный отец — священник?

— Он был приором доминиканского монастыря и умер во Христе. Он обучил меня арифметике, латыни, картографии, многому другому, в том числе и Закону Божьему, — смиренно произнес Альвар, сделав вид, что не заметил насмешки, которой собеседник желал показать, что в Италии церковь давно лишилась уважения масс. — Вам кажется это странным? Да, пусть я скромно живу, но у меня есть принципы. Ваша светлость должен это понимать и радоваться, что на свете еще остались люди, не радеющие за тугой кошелек.

— Боюсь, мы с вами смотрим в разные стороны, — пространно отозвался Синискалько. — Я вырос в Алессандрии в семье банкира. Мой отец происходил из старинного рода Бароци, но нельзя сказать, что в городе его сильно любили. Впрочем, как и любого зажиточного пополана. Он держал банк и шелкопрядильную боттегу, а за городом восемь виноградных полей, но богатство не принесло ему счастья. Мне было шестнадцать, когда его убили.

— Кто? — не утерпел и спросил Альвар.

— Многие влиятельные заемщики с некоторых пор взялись за привычку таким образом выплачивать долги. Наемники, которых они подослали, проникли в наше поместье и лишили меня семьи. Я бежал в Милан к родне и с тех пор поклялся устроить свою жизнь так, чтобы избежать судьбы отца. Теперь я рыцарь на службе Рима и ни один мерзавец не посмеет приблизиться ко мне без дозволения. Я создал себя сам, привык брать от жизни все и… знаете, что, сеньор Диас, — Синискалько напрягся, и губы его дрогнули так, словно он собирался выдать важную тайну, — я почти не осуждаю тех, кто убил моих родных. Я их не простил, просто, как мне кажется, понял.

Альвар слушал итальянца и понимающе кивал, но в глубине души хранил равнодушие. Такую историю можно услышать от каждого третьего жителя Испании, где в одном только Толедо на узких темных улочках еженощно льется кровь, и срезают кошели вместе с ушами и носами обладателей.

— Мы оба служим церкви, — продолжал Синискалько Бароци, — и можем ради нее отнять чужую жизнь. Я не дурак, и все понимаю. Неужели вы думаете, что после смерти нас ждет рай? Чушь! Все знают, куда попадают убийцы, и исповеди тут не помогут. Возможно, Древо жизни вымысел и мы найдем во Флориде еще одно индейское капище. Но что если нет? Задумайтесь, ведь оно способно избавить нас от страданий.

— Я дал клятву, — упрямо повторил Альвар.

— Одной честью сыт не будешь, — произнес итальянец и немного погодя, добавил: — Плыть нужно на Сан-Хуан.

— За нас уже все решили, сеньор Бароци. Мы не в праве менять распоряжения священной коллегии.

— И пожалеем об этом. Я пытался вас убедить, сеньор Диас, но, по-видимому, легче подоить быка. Надеюсь, вы хороший фехтовальщик, потому что Куба встретит нас объятиями, но поднимет на алебарды, как только мы решим с ней проститься.

Альвар промолчал. Наблюдая за тем, с какой важностью Синискалько вышагивает по палубе, как расталкивает встретившихся на пути моряков, он понял, что при других обстоятельствах властный итальянец не стал бы даже разговаривать с бастардом вроде него, а просто сделал бы то, что считает нужным.

* * *

По шаткой лестнице Синискалько спустился в трюм. Рассохшиеся доски скрипели под ногами. Запах человеческого пота смешался с вонью рыбы. В кормовом отделении группа немытых моряков, держась за канаты, управляя румпелем[24], задавала курс кораблю. Испанцы оживленно переговаривались, но как только рядом оказался Синискалько, дружно замолчали. Это были кастильцы. Почти вся команда состояла из таких же крепких, бородатых мужчин выросших на просторах северных равнин. Сейчас для Синискалько они были опаснее всего, ибо, помимо законной свободы, обладали чувством собственного достоинства и горой стояли за товарищей. Итальянцев они избегали, с открытым недовольством уступая им место на палубе и в узких галереях. Однако любого недруга можно купить. Золотом или посулами, не важно. Главное найти заветную струнку в его душе, сыграв на которой можно получить плоть и кровь ее обладателя.

Присутствие итальянца, тем не менее, не смутило моряков, более того, они вдруг стали говорить громко и даже перебрасываться не самыми пристойными для слуха дворянина выражениями. Мысленно послав кастильцев к черту, Синискалько поспешил в дальнюю часть трюма. Там, на носу, среди бочек и тюков, в свете масляного светильника его ждали верные люди.

Рыцари Сильвио, Бернардо и Марко поклонились магистру в знак почтения. Каждый держал в руке пучок ароматных трав, периодически поднося его к носу. Марко, самый молодой из миланцев, сидел на старой мортире, ухватившись левой рукой за живот. Бледное гладкое лицо юноши в желтом свете казалось устрашающим и в то же время жалким. Его мутило уже девятый день, а обрезок соленого каната, который Синискалько приказал ему жевать, не помогал.

— Сколько это будет продолжаться, ваша светлость? — выступил ухоженный итальянец с красивым лицом. Запрокинув за плечи длинные золотистые волосы, он презрительно сморщил нос. — Как долго вы будете позволять этому Альвару Диасу помыкать нами?

— Столько, сколько потребуется, сеньор Бернардо. Здесь нечего делить и некем командовать. На судне должен быть порядок.

— Ну, а потом? — спросил высокий широкоплечий рыцарь с черной бородой, поглаживая эфес шпаги. — Даже не знаю, кого я больше ненавижу — французов или испанцев. Впрочем, выбирать нам не из чего. Будем работать с тем материалом, который имеем.

Итальянцы в нетерпении переглянулись. Хоть сейчас обнажай шпаги и в бой. И это на девятый день плавания! Синискалько оценил их слепое рвение. Эти трое были лучшими. Где еще найдешь таких преданных ремеслу рубак как не в северной Италии.

Он подступил к грузному рыцарю, которого завали Сильвио, и положил руку ему на плечо.

— Отец учил меня использовать все ресурсы с максимальной выгодой, — внушающим голосом произнес магистр. — Мы не станем убивать испанцев.