Сын Сальвини

Его голос зазвучал громко и словно голос пророка:

– Когда вы встретите человека, спрашивайте его: «Не видал ли он Томазо Сальвини?» И если он видел, радуйтесь, заставляйте его рассказывать вам о Томазо Сальвини. И слушайте, и запоминайте! Как Томазо Сальвини произносил это слово? Какой он делал жест, когда он садился, когда он вставал? Потому что все это – откровение!

Гимназистам стало окончательно страшно.

Собственно, они пришли не для того.

Они ждали, что актер Громов порекомендует:

– Идите к антрепренеру такому-то!

И антрепренер даст им по семидесяти пяти целковых жалованья и полубенефис.

Но этот вещавший жрец искусства навел на них трепет.

Они чувствовали к нему и страх, и глубокое уважение.

А он сидел перед ними теперь в какой-то грустной задумчивости.

Отдавшись каким-то далеким-далеким воспоминаниям.

С лицом мечтательным. Со взором, устремленным в пространство, где он словно видел что-то прекрасное, но далекое, бесконечно далекое.

– Что нужно для искусства? – с таким вопросом я обратился к моему великому учителю, к моему великому другу, – если я смею назвать его так, как он называет меня! Что нужно, чтоб быть актером? – «Мальчик, – сказал он священными устами, на которых столько раз трепетали слова Отелло, Гамлета, Макбета, Лира, – мальчик! У тебя есть талант! Отрази жизнь во всей ее истине»…

– А вы говорите по-итальянски? – с большим уважением спросил один из гимназистов.

Лицо Громова стало еще мечтательнее. Глаза ушли куда-то еще дальше.

Какие-то воспоминания, бесконечно далекие, пронеслись перед ним.

– Это мой родной язык! – тихо проговорил он. И вздохнул.

Гимназисты вздохнули тоже. Из сочувствия. Он продолжал:

– И мы провели безумную ночь в беседах о Шекспире. Он посвятил меня в Шекспира. – «Мальчик», – сказал он мне, и если бы вы слышали, какой нежностью звучал этот голос, голос льва, потрясавшего театр воплями Отелло! Если бы вы слышали…

Громов закрыл глаза, чтоб скрыть слезы. Слезы воспоминаний. Гимназисты тоже высморкались.

– Мальчик, – сказал он мне, – призовем Шекспира освятить нашу дружбу! Здесь, вот здесь, сейчас и не сходя с места, воплотимся в двух величайших друзей мира. Читай мне Горацио. Я – Гамлет. И я почувствовал бога. Я почувствовал, что уж больше не то, что я есть. Горацио наполнил мне душу. Я был Горацио, – и передо мной был принц…

Петр Иванович подогнул одну ногу под стул, словно готовясь опуститься на одно колено перед дивным видением, которое стояло перед ним, перед его сверкающими от слез глазами.

У него было лицо Гамлета, видящего тень отца.

Гимназисты тряслись.

Но Петр Иванович Громов вдруг опомнился.

Провел рукой по лбу, приходя в себя, улыбнулся какою-то виноватой улыбкой и сказал, поднимаясь с места, просто и кротко:

– Вот, господа, все, что может сказать вам скромный артист, у которого голова полна Шекспиром, а сердце…

Он дотронулся до сердца:

– Томазо Сальвини.

В голосе его дрожали слезы. Гимназисты тоже встали.

– Мы хотели бы попросить вашу карточку… – сказал Пахомов, обдергивая курточку.

Громов улыбнулся снисходительной и полной какой-то жалости улыбкой.

Словно хотел сказать:

«Изо всего, что я мог бы дать вам, я охотнее всего отдал бы вам мою жизнь! Да, мою жизнь…»

Он вздохнул:

– Мою карточку? В костюме?

– Нет, без костюма! – сказал Завьялов.

– Без костюма?! – улыбнулся Громов.

У Завьялова загорелись нос, уши и шея.

– А мне в Уриеле Акосте! – сказал Пахомов.

Громов улыбнулся той же меланхолической улыбкой.

– А вам в Уриеле Акосте?

И вышел в соседнюю комнату.

– Трагедии или комедии? – указал Завьялов глазами на толстую книгу, лежавшую на столе.

– Конечно, трагедии!

– Откроем, я загадал. Если трагедии, – я буду актером. Если комедии…

– Ну, вот еще! Разумеется, трагедии!

– А может, «Исторические хроники», первый том! Они на цыпочках подошли к столу.

– Открывай!

– Страшно.

– Если трагедии, будем актерами. Трагедии?

Завьялов стоял молча, открыв первую страницу.

– Трагедии?

«Новые похождения знаменитого сыщика Лекока»[4]. Они положили книгу и отскочили:

– Идет!

На пороге стоял Громов и протягивал им две карточки. Он улыбался все той же меланхолической улыбкой:

– Вот вам, мои молодые друзья. Здесь оставлено место в автографе. Если мы когда-нибудь встретимся на сцене, я впишу сюда еще слова: «и товарищу»… Вы будете сегодня в театре?

– Как же… всем классом…

Он молитвенно сложил руки:

– Господа… только не надо на подъезде…

Гимназисты вышли и бежали по лестнице:

– А ведь надо… на подъезде…

– Идея!..

* * *

Меня спрашивала в большом провинциальном городе, на вечере, одна очень милая дама:

– Скажите, monsieur… вы знакомы с артистическим миром… Скажите, правда, что Громов сын Шекспира?.. То есть, не так… я хотела сказать… этого… другого… как его?.. Ну, помогите же мне!

– Сальвини?

– Вот, вот. Правда, что он сын Сальвини?

– Говорят.

– Говорят… В Петербурге или в Орле, – я не помню, где именно. Но только Сальвини увидал на репетиции Громова. Увидал и зашатался.

– Зашатался?

– Да, да, да! Зашатался. Знаете, словно перед ним призрак появился. И шепчет слабым, совсем умирающим голосом: «Спросите у этого молодого человека, не была ли его матерью такая-то?» Оказывается, – да. «Сколько ему лет?» Оказывается, – столько-то. Тогда Сальвини выпрямился, оттолкнул всех: «Пустите меня к нему!» И обнял его. Оказывается, еще давно… Когда Сальвини приезжал в первый раз… понимаете, роман… Сальвини узнал в чертах…

– Но матушка Громова была замужем?

– В том-то и дело, – говорят, что нет… Молодая девушка, увлеклась, ребенок… Сальвини и говорит: «Твоя мать оставила тебе свой небесный образ. Я передам тебе свой талант!» И потом взял Громова на целое лето с собой в Италию и показал ему все: как что нужно играть и как что делать. Правда все это?

– Говорят!

К нам подошел присяжный поверенный, местный театрал, общий друг, человек всезнающий.

– Что это? Насчет Громова? Верно! Я даже назвал его раз в клубе: Петр Фомич… Томазо по-русски Фома!

– Ну, и что ж он? Скажите! Ах, как это интересно!

– Мне показалось, что он изменился даже в лице. Помолчал и потом сказал мне. Знаете, так грустно: «Никогда не надо легкомысленно играть чужими тайнами».

– Грустно?! Ну, скажите! Как это интересно…

В эту минуту в гостиную входил сам Петр Иванович Громов. Он говорил хозяйке удрученным голосом:

– Простите, что запоздал. Невольно. Я ожидал телеграммы. От Томазо Сальвини. Я был в страшном беспокойстве. Третий день от него не было писем. Я послал срочную телеграмму и был как сумасшедший, – ждал ответа.

– И что же? Получили?

– Получил, – и к вам.

– Ну, что же Сальвини?

– Немного, действительно, прихворнул. Но теперь, благодарю вас, поправляется. Пишет.

* * *

Прошло еще два года.

– Король – сапожник, королева – кухарка, вместо Офелии какая-то жалкая выдра! – кричал Петр Иванович Громов в своей уборной на репетиции.

Антрепренер кланялся:

– Да, ей-Богу же, плюньте на пьесу! Как бы ни играли! Вас только пойдут смотреть!

– Я не могу плевать на Шекспира! Вы понимаете! Я не могу играть с таким Горацио! Скажите этому болвану… как его…

– Завьялов-с.

– Скажите ему, чтоб после репетиции пришел ко мне в номер. Я, нечего делать, – сам почитаю ему роль. Болван!

Юноша-актер дрожащими и подкашивающимися ногами входил в номер к Громову.

Тот встретил его, не поклонившись. Посмотрел на него мрачно:

– Я передам вам сальвиниевские традиции. Вы поняли? В этой роли мною восторгался сам Сальвини! Он звал меня к себе на дом, чтоб я только читал ему Горацио. Вы поняли?

– Понял-с…

– Понимайте!..

И из номера, занимаемого Громовым, понеслось и загремело, как гром, по коридору: