P.S. Я все еще люблю тебя

– Ооо, – произносит она. – Я думала, он встречался с той хорошенькой блондинкой. Как ее имя? Дженна? Разве вы, девочки, не были лучшими подругами, когда были маленькими?

Я чувствую укол в сердце.

– Ее зовут Женевьева. Мы когда-то были друзьями, но больше нет. Да и с Питером они расстались уже некоторое время назад.

– Итак, как давно вы с Питером вместе? – спрашивает меня Хейвен. У нее в глазах недоверчивое выражение, будто она верит мне только на девяносто процентов, оставляя десять на сомнения.

– Мы начали тусоваться в сентябре. – По крайней мере, это правда. – Но прямо сейчас мы не вместе, у нас вроде как перерыв… Но я… настроена оптимистично.

Китти тычет меня в щеку, делая ямочку своим мизинцем.

–Ты улыбаешься, – говорит она, и тоже улыбается, прижимаясь ближе ко мне. – Помирись с ним сегодня, ладно? Я хочу Питера назад.

– Все не так просто, – отвечаю я, хотя, возможно, так и есть?

– Уверена, ты все усложняешь. Ты все еще очень ему нравишься. Просто скажи ему, что и он тебе все еще нравится, и бум. Вы снова вместе. И все будет так, словно ты никогда не выгоняла его из нашего дома.

Глаза Хейвен становятся еще шире.

– Лара Джин, это ты порвала с ним?

– Блин, неужели так трудно поверить? – я сощуриваю глаза, глядя на нее, и Хейвен открывает, а потом благоразумно закрывает свой рот.

Она еще раз бросает взгляд на фотографию Питера. Затем встает и идет в ванную, и когда закрывает дверь, говорит:

– Все, что я могу сказать, – если бы этот парень был моим бойфрендом, я бы никогда его не отпустила. 

Все мое тело покалывает, когда она произносит эти слова.

Когда-то у меня были точно такие же мысли относительно Джоша, и посмотрите на меня теперь – будто прошло сто лет, и сейчас он для меня просто воспоминание. Мне не хочется, чтобы с Питером было так же – отголоски старых чувств, когда, закрывая глаза, едва ли можешь вспомнить его лицо, даже если стараешься изо всех сил. Несмотря ни на что, я хочу помнить его лицо всегда.

***

Когда наступает время уходить, я надеваю пальто, и письмо Питера выпадает из моего кармана. Марго поднимает его.

– Еще одно письмо?

Я краснею и торопливо говорю:

– Я не решила, когда мне следует отдать его ему. Следует ли мне оставить его в почтовом ящике, или по-настоящему отправить по почте? Или встретиться лицом к  лицу? Как ты думаешь, Гоу-гоу?

– Тебе следует просто с ним поговорить, – отвечает Марго. – Иди прямо сейчас. Папа тебя подвезет. Ты пойдешь к нему домой, вручишь ему письмо, а потом посмотришь, что он скажет.

Мое сердце бешено колотится от этой мысли. Прямо сейчас? Просто пойти туда, не имея плана, не позвонив заранее?

– Не знаю, – увиливаю я. – Такое чувство, что я должна больше над этим подумать.

Марго открывает рот, чтобы ответить, но Китти появляется из-за спины и говорит:

– Хватит писем. Просто пойди и верни его.

– Не позволяй, чтобы стало слишком поздно, – добавляет Марго, и я знаю, что она говорит не только обо мне и Питере.

Из-за всего, что с нами случилось, я избегала темы Джоша. Конечно, Марго простила меня, но нет смысла раскачивать лодку. Так что, последние пару дней я оставалась безмолвно поддерживающей и надеялась, что этого было достаточно. Но меньше чем через неделю Марго снова уезжает в Шотландию. И мысль о том, что она уедет, хотя бы не поговорив с Джошем, кажется мне неправильной. Мы все так долго были друзьями. Знаю, у нас с Джошем все наладится, потому что мы соседи, и так бывает между людьми, которые часто видятся. Ситуация улаживается почти сама собой. Но не для Марго и Джоша, когда она будет так далеко. Если они не поговорят сейчас, шрам со временем станет только тверже, закостенеет, и тогда они будут, словно незнакомцы, которые никогда не любили друг друга, и это – самая печальная мысль из всех.

Пока Китти надевает сапоги, я шепчу Марго:

– Если я поговорю с Питером, ты должна поговорить с Джошем. Не возвращайся в Шотландию, оставив все так, как сейчас.

–  Посмотрим, – отвечает она уклончиво, но я вижу надежду, которая вспыхивает в ее глазах, и это дает мне надежду тоже. 

2

Марго с Китти спят на заднем сиденье. Китти положила голову на колени Марго, а Марго спит с запрокинутой назад головой и широко открытым ртом. Папа слушает NPR с легкой улыбкой на лице. Все такие умиротворенные, что мое сердце делает миллион ударов в минуту просто в предвкушении того, что я собираюсь сделать. 

Я сделаю это сейчас, в эту самую ночь. До того, как мы вернемся в школу. Прежде, чем все вернется на круги своя, и мы с Питером станем ни чем иным, как воспоминанием, подобно снежным шарам – встряхиваешь их, на мгновение все переворачивается вверх дном и повсюду летят блестки, и это просто волшебно, – а потом все оседает и возвращается на свое место. Все имеет свойство оседать. Я не могу вернуться назад.

Я подгадываю время так, что мы оказываемся в квартале от места, где живет Питера, когда прошу папу высадить меня. Он, должно быть, слышит напряженность в моем голосе, необходимость, поскольку не задает никаких вопросов, а просто говорит «да».

Когда мы подъезжаем к дому Питера, в нем горит свет и на подъездной дорожке стоит его машина, так же, как и минивэн его мамы. Солнце только начало садиться – рано, из-за того, что зима. На противоположной стороне улицы, у соседей Питера, все еще горят праздничные гирлянды. Сегодня, наверное, последний день для этого, поскольку уже наступил новый год. Новый год, новое начало. 

Я чувствую, как пульсируют вены на моих запястьях, и нервничаю, очень нервничаю. Выбегаю из машины и звоню в дверь. Когда слышу внутри шаги, машу папе, и он отъезжает с подъездной дорожки. Китти проснулась и, усердно улыбаясь, выглядывает из заднего окошка. Она показывает мне большой палец, и я машу в ответ.

Питер открывает дверь. Мое сердце скачет в груди, как мексиканские прыгающие бобы. На нем клетчатая рубашка, которую я никогда не видела прежде. Наверное, рождественский подарок. Волосы на макушке взъерошены, как будто он лежал. Он не выглядит так, что очень удивлен видеть меня.

– Привет. – Он разглядывает мою юбку, которая торчит из-под моего зимнего пальто, словно бальное платье. – Почему ты так одета?

– Для Нового года. – Может, мне стоило сначала пойти домой и переодеться. По крайней мере, тогда бы я ощущала себя собой, стоя у двери этого парня, в ожидании протянутой руки. – Ну, привет, как прошло Рождество?

– Хорошо. – Он выжидает время, проходят целых четыре секунды, прежде чем он спрашивает: – А как твое?

– Отлично. У нас появился щенок. Его зовут Джейми Фокс-Пикл. – На лице Питера нет даже и тени улыбки. Он холоден. Я не ожидала, что он будет холодным. Может быть, даже не холодным. Может быть, просто равнодушным. – Могу я поговорить с тобой секундочку?

Питер пожимает плечами, что вроде как означает «да», но войти он меня не приглашает. Внезапно, у меня в животе формируется тошнотворное чувство страха, что Женевьева внутри, но оно быстро рассеивается, когда я вспоминаю, что если бы она была внутри, то он бы не был здесь со мной. Он оставляет дверь приоткрытой, пока надевает кроссовки и пальто, затем выходит на крыльцо. Он закрывает за собой дверь и садится на ступеньки. Я сажусь рядом с ним, разглаживая вокруг себя юбку.

– Итак, в чем дело? – говорит он так, словно я отнимаю его драгоценное время.

Это неправильно. Совсем не то, чего я ожидала.

Но что именно я ожидала от Питера? Я бы отдала ему письмо, он бы прочитал его, а потом он бы меня полюбил? Заключил бы в свои объятия, мы бы страстно поцеловались, но всего лишь поцеловались, очень невинно. А что потом? Мы бы встречались? И как долго? Пока ему бы не стало со мной скучно, он не заскучал по Женевьеве и не захотел большего, чем я готова была бы дать, в постельном отношении, да и в жизненном тоже? Такие, как он, никогда не смогут быть довольными, сидя дома и смотря кино на диване. В конце концов, мы говорим о Питере Кавински. 

Я так долго медлю, поглощенная стремительно развивающимися мыслями, что он снова повторяет вопрос, на сей раз чуть менее холодно.

– Что, Лара Джин? – Он смотрит на меня, будто ожидая чего-то, и внезапно мне становится страшно отдавать ему письмо.

Я сжимаю его в кулаке, засовывая глубже в карман пальто. Мои руки мерзнут. У меня нет ни перчаток, ни шапки,  мне следует просто пойти домой.

– Я просто пришла сказать… сказать, что сожалею о том, как все обернулось. И… надеюсь, что мы все еще можем быть друзьями, и с Новым годом.

При этих словах его глаза сощуриваются.

– С Новым годом? – повторяет он. – Это то, что ты пришла сюда сказать? Сожалею и с Новым годом?

– И надеюсь, что мы все еще сможем остаться друзьями, – добавляю я, покусывая губу.

– Ты надеешься, что мы все еще сможем остаться друзьями, – повторяет он, и в его голосе слышны нотки сарказма, которых я не понимаю, и которые мне не нравятся.

– Именно это я и сказала, – я начинаю вставать. Я надеялась, что он подвезет меня домой, но теперь я не хочу просить. Но на улице так холодно. Может быть, если я намекну…. Дуя на руки, я говорю: – Что ж, я пойду домой.

– Подожди минутку. Давай вернемся к части с извинениями. За что именно ты извиняешься? За то, что вышвырнула меня из своего дома, или за то, что считаешь меня подонком, который будет ходить и рассказывать всем вокруг, что у нас был секс, когда на самом деле его не было?

В моем горле образовывается комок. Когда он так это преподносит, звучит действительно ужасно.

– И за то и за другое. Извини за оба.

Питер склоняет голову набок, приподняв брови.

– Что-нибудь ещё?

Я злюсь. Что-нибудь ещё?

– Нет «чего-нибудь ещё». Это все. – Слава Богу, я не отдала ему письмо, если он собирается быть таким. Я ведь не единственная, кто должен извиняться.

– Эй, это ты пришла сюда, говоря «я сожалею» и «давай останемся друзьями». Ты не можешь заставить меня принять твои глупые извинения.

– Ну, в любом случае, я желаю тебе счастливого Нового года. – Теперь я говорю с сарказмом, и это, конечно же, доставляет удовольствие. – Чудной жизни. В память о прошлом и все такое.  

– Отлично. Пока.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти. Сегодня утром я была полна надежды, у меня в глазах были такие звезды, когда я представляла, как все пройдет. Боже, какой же Питер придурок. Скатертью ему дорожка!

– Погоди минутку.

Надежда врывается в мое сердце, подобно Джейми Фокс-Пиклу, запрыгивающему в мою постель, – быстро и непрошено. Но я оборачиваюсь, как бы говоря: «Пф, что тебе теперь надо», так что он ее не видит. 

– Что это у тебя в кармане?

Моя рука подлетает к карману.

– Что? О, ничего. Просто почтовый мусор. Оно валялось на земле около твоего почтового ящика. Не беспокойся, я выкину его за тебя.

– Отдай его мне, и я выброшу его прямо сейчас, – говорит он, протягивая руку.

– Нет, я же сказала, что сама это сделаю. – Я тянусь, чтобы засунуть письмо поглубже в карман своего пальто, но Питер пытается вырвать его из моих рук. Я яростно уворачиваюсь от него и держу крепче. Он пожимает плечами, и я расслабляюсь, испуская легкий вздох облегчения, а затем он бросается вперед и вырывает его у меня из рук.

– Питер, отдай его! – задыхаюсь я.

– Манипуляции с почтой США – федеральное преступление, – беспечно отвечает он. Затем смотрит на конверт. – Оно мне. От тебя. – Я в отчаянии хватаю конверт, и это застает его врасплох. Мы боремся за него, я держу его за уголок, но он не отпускает.

– Перестань, ты порвешь его! – кричит он, выкручивая его из моей руки.

Я стараюсь схватиться покрепче, но слишком поздно. Оно у Питера.

Питер держит конверт над моей головой, разрывает и начинает читать. Мучительно стоять перед ним, ожидая … чего, не знаю. Больше унижения? Мне, пожалуй, следует просто уйти. Он такой медленный читатель.

Когда же он, наконец, дочитывает, то спрашивает:

– Почему ты не собиралась мне его отдавать? Почему ты собиралась просто уйти?

– Потому что… не знаю … похоже, ты не был рад меня видеть…, – мой голос замолкает.

– Это называется набивать себе цену! Я все ждал, что ты позвонишь мне, дурочка. Прошло уже шесть дней.

Я задерживаю дыхание.

– О!

– О. – Он притягивает меня за воротник моего пальто ближе к себе – достаточно близко, чтобы поцеловать. Он настолько близко, что я вижу пары его дыхания. Так близко, что я могла бы сосчитать его ресницы, если бы захотела.

– Итак… я все еще тебе нравлюсь? – приглушенно говорит он.

– Ага, – шепчу я. – Ну, отчасти. – Мое сердцебиение становится быстрее-быстрее-быстрее. У меня кружится голова. Это сон? Если так, пусть я никогда не проснусь.

Питер бросает на меня взгляд, как бы говоря: «Да ладно тебе, ты же знаешь, что я тебе нравлюсь».  Нравишься. Нравишься. А затем он тихо говорит:

– Ты мне веришь, что я не рассказывал никому, что мы занимались сексом во время лыжной поездки?

– Да.

– Хорошо, – он вдыхает. – Что-нибудь … что-нибудь произошло между тобой и Сандерсом после того, как я ушел из твоего дома в ту ночь? – Он ревнует! Сама мысль об этом согревает меня, как горячий суп. Я начинаю отвечать ему, что нет, но он быстро добавляет, – Подожди. Не говори. Я не хочу знать.

– Нет, – твердо произношу я так, чтобы он знал, что я серьезно. Он кивает, но ничего не говорит.

Затем он наклоняется, и я закрываю глаза, и мое сердце трепещет в груди, подобно крыльям колибри. Технически мы целовались только четыре раза, и только один из всех них был по-настоящему. Я бы хотела сразу же перейти к этому, чтобы перестать нервничать. Но Питер не целует меня, не так, как я этого ожидала. Он целует меня в левую щеку, а потом в правую, его дыхание  теплое. А потом ничего. Я распахиваю глаза. Это буквальное отвали с поцелуями? Почему он не целует меня как полагается?

– Что ты делаешь? – шепчу я.

– Усиливаю предвкушение.