Путеводитель по англичанам

Солдаты уходили, оставляя боеприпасы на берегу. До спасательных судов приходилось добираться самим, иногда по шею в воде. Заслуженной славой покрыли себя в ходе этой операции небольшие суденышки: среди них были прогулочные пароходы, рыболовецкие катера и даже частные яхты с Темзы. Одним из таких кораблей управлял старший из выживших офицеров «Титаника» Ч. Г. Лайтоллер (см. главу 26). Это было глубоко английское решение, воплощенное в жизнь английскими героями, символ превосходства простых людей над государственной машиной, которая оказалась не в состоянии ни предотвратить войну, ни должным образом к ней подготовиться.

Прошло много лет, проблемы стали более серьезными, а институты, с которыми мы имеем дело, менее человечными, но англичане по-прежнему оглядываются на маленькие суденышки Дюнкерка и думают: «Да, таковы мы на самом деле». В Дюнкерке произошло нечто, открывшее англичанам глаза на самих себя: блестящая организация, личная инициатива, единый порыв владельцев маленьких судов, анархическое сотрудничество – вызов, дерзко брошенный катастрофе. Все это было в конечном счете очень английским.

Дюнкерк в цифрах:

Количество военнослужащих, эвакуированных из Дюнкерка 27 мая – 4 июня 1940 года: 338 226

Количество кораблей союзников, участвовавших в эвакуации: 933

Количество потерянных кораблей: 236

Количество пушек, оставленных БЭК во Франции: 2472

Количество оставленных боеприпасов (в тоннах): 76 097

Количество убитых и пленных в ходе отступления и эвакуации: 68 111

Количество французских солдат, взятых в плен после падения Дюнкерка: 40 000

Количество моряков торговых судов, погибших во время эвакуации: 126

Количество дней, проведенных Уинстоном Черчиллем на посту премьер-министра: 16

34

Финал Кубка Англии по футболу

В открытии финала Кубка Англии по футболу – и всеобщем предвкушении, сопровождающем крупные спортивные мероприятия в Великобритании и во всем мире, – есть что-то истинно английское. В моем детстве финал Кубка всегда проводили на стадионе Уэмбли, набитом волнующейся, орущей до хрипоты толпой (двойные башни стадиона сохранились со времен Британской имперской выставки). Перед матчем играл военный оркестр, а на трибунах непременно присутствовала какая-нибудь знаменитость – кто это там? Гарри Секомб? или Тони Блэкберн? – которая пыталась дирижировать несговорчивой толпой в первом и последнем куплете гимна «Пребудь со мной».

Сейчас финал Кубка Англии уже не тот. За наше внимание борются множество других футбольных чемпионатов по всему миру. Но было время, когда тысячи болельщиков команд-финалистов отправлялись в путь еще до рассвета и специальные поезда привозили их в Лондон, где они садились в подземку, проезжали по линии Метрополитен до стадиона и выходили на сырые мощеные улицы столицы. То была эпоха трибун и билетных спекулянтов, пива, и шарфов, и бурых мясных пирогов неясного происхождения.

Гимн «Пребудь со мной» – постоянный спутник футбольных соревнований. Впервые его исполнили перед матчем «Арсенала» и команды Кардиффа в 1927 году (уэльские клубы регулярно принимали участие в финале, в то время как шотландские клубы обычно отказывались). Общее хоровое пение перед матчем стало одной из великих футбольных традиций. В 1956 году пели легкую классику – «Девчушку из Ланкашира» и «Прямо ступай до конца дороги». В конце 1960-х толпа обычно пела собственные песни. Немногое могло бы заставить этих людей подхватить мотив, который предыдущее поколение пело, собравшись вокруг пианино в пабе.

Что касается финала Кубка Англии, впервые он состоялся в сезоне 1871/72 гг., когда недавно появившейся Футбольной ассоциации вдруг пришла в голову мысль устроить между командами турнир на выбывание. Участие приняли пятнадцать футбольных клубов, включая шотландскую команду «Куинс Парк», которая ухитрилась пройти в полуфинал, не сыграв ни одного матча, потому что все они по той или иной причине были отменены – в основном из-за того, что участники не могли договориться о месте проведения игры.

Они выступили в Лондоне против «Уондерерс», но не смогли собрать достаточно денег, чтобы приехать на повторную игру, поэтому им пришлось выбыть. Первый финал состоялся на стадионе Кеннингтон Овал (сейчас это крикетный стадион) и был выигран «Уондерерс» – лондонским клубом, образованным несколько лет назад группой бывших учеников закрытой средней школы, – благодаря единственному голу, забитому команде «Ройял Энджинирс». Так было положено начало традиции.

В те дни никаких переигровок не было, и ничья решалась назначением дополнительного времени и серией послематчевых пенальти.

«Уондерерс» завоевали в 1872 году приз – кубок, изготовленный за 20 фунтов и увенчанный фигуркой футболиста, которой дали прозвище «Жестяной болванчик». В последний раз этот приз был взят в 1895 году на старом стадионе Кристал Пэлас. Рядом с ним находились две железнодорожные станции, и на финал Кубка Англии регулярно стекались толпы до 100 000 человек. В тот год победила команда «Астон Вилла».

Пять месяцев спустя переходящий кубок был украден из магазина футбольных принадлежностей Уильяма Шилкока на Ньютаун-роу в Бирмингеме. За него назначили награду 10 фунтов, но найти кубок так и не удалось.

Несколько лет в начале XXI века финал Кубка Англии проводили на стадионе Миллениум в Кардиффе, но в наши дни он снова проходит в Уэмбли, на старом стадионе, построенном к открытию Британской имперской выставки. Здесь финал традиционно проходил с 1923 по 2000 год.

Первый финал в Уэмбли (тогда играли «Болтон Уондерерс» и «Вест Хэм») вошел в историю как «Финал белой лошади» – в честь белого полицейского коня по кличке Билли, который выводил болельщиков с футбольного поля. В тот раз зрителей оказалось столько, что многие не смогли разместиться на трибунах и были вытеснены на поле. С помощью конной полиции порядок удалось восстановить, и с опозданием в 45 минут матч все-таки начался. По приблизительным подсчетам внутрь стадиона набилось 240 тысяч болельщиков и еще 60 тысяч стояли за воротами. Говорят, это было рекордное количество зрителей спортивного мероприятия за всю историю, но скорее всего это просто английское преувеличение.

Времена меняются, но в начале матча, перед выходом команд на поле, по-прежнему звучит гимн «Пребудь со мной» в исполнении разнообразных знаменитостей или оперных певцов. Финал Кубка Англии остается одним из крупнейших событий английского года, даже если вы не слишком любите футбол.

Места проведения финала Кубка Англии:

Кеннингтон Овал

Кристал Пэлас

Стэмфорд Бридж

Лилли Бридж

Стадион Уэмбли

Гудисон Парк

Стадион Фэллоуфилд

Олд Траффорд

Стадион Миллениум, Кардифф

(Повторные матчи могли проводиться в других местах)

35

Феи

Может показаться, что в наши дни феи и эльфы водятся разве что в Голливуде или в каком-нибудь глухом, осажденном лепреконами уголке Трали. Они представляются чем-то вроде трансильванских созданий ночи – такие же непонятные и пугающие. Но когда-то феи занимали в ментальности англичан такое значительное место, что историк Рональд Хаттон назвал их «британской религией».

В XX веке в Англии мода на фей катастрофически пошла на спад. Хотя поначалу объединенные усилия эдвардианских авторов, художника Артура Рэкема и писателя Дж. М. Барри, обеспечили им неплохой старт. На премьере пьесы «Питер Пэн» в 1904 году зрители бурно аплодировали. По некоторым свидетельствам, феи вообще склонны возвращаться, когда заканчивается одно столетие и начинается другое («Сон в летнюю ночь», 1595–1596; «Песни фей» Кольриджа, 1793; фильм «Волшебная история» / The Fairy Tale, 1997). Но время показало, что образы феи Динь-Динь и ее подруг – хрупкая женственность и настораживающая детская сексуальность – категорически не сочетаются с наступающим XX веком.

Когда Артур Конан Дойл в 1920 году опубликовал фотографии фей из Коттингли – явные подделки, состряпанные двумя девочками из Йоркшира, – они произвели эффект совершенно противоположный тому, на который он рассчитывал. Одного взгляда на танцующего гнома или полупрозрачные женские фигурки было достаточно, чтобы превратить фей в посмешище. В самом деле, одна из девочек до конца жизни продолжала утверждать, что они подделали фотографии, потому что никто не верил, будто они действительно видели фей.

Семь лет спустя отставной офицер морской связи сэр Квентин Крауфорд основал Общество изучения фей, задачей которого было самое серьезное исследование вопроса. Со временем у Общества появился ряд солидных сторонников, среди которых были Уолт Дисней и маршал авиации лорд Даудинг, руководивший Битвой за Британию в 1940 году (впрочем, публичные высказывания о существовании фей не лучшим образом сказались на его карьере). В 1970-х годах Общество изучения фей ушло в подполье и вышло оттуда лишь несколько лет назад.

Несмотря на все это, в мире что-то меняется и, казалось бы, безнадежно старомодные темы снова приобретают актуальность – постепенно, исподволь, почти незаметно для носителей общественного мнения. Существуют целые оркестры, называющие себя «эльфийскими музыкантами». В Мэриленде издается журнал Fairie, а в интернете полно разнообразных сайтов, посвященных феям и эльфам. В Америке даже была предпринята попытка ребрендинга дня летнего солнцестояния под новым названием – День фей. У возрождающегося всемирного племени фей есть характерный стиль – нечто среднее между «Подземельями и драконами» и Боттичелли – и не менее характерный мелкий бизнес: продажа музыки, книг и заклинаний. При этом далеко не все из них имеют американское гражданство.

Это не те темные создания, о которых можно прочесть в поэме Кристины Россетти «Базар гоблинов». Это блестящие полупрозрачные порождения эпохи нью-эйдж, оптимистичные и лучезарные феи, пробуждающие к жизни мир природы. «Человек не может всегда делать то, что ему хочется, – сказал Джон Рескин в своей лекции «Волшебная страна», прочитанной в Школе искусств Слейда в 1893 году, – но он всегда может вообразить то, что ему хочется». Для Рескина феи были средством спасения от мрачной реальности. И сейчас в унылом бетонном мире, который будто задался целью поглотить последние островки старых лесов, некоторые из нас так же тоскуют о капельке магии.

Но возможно, нам не следует слишком увлекаться этими мечтами. Достаточно прочитать заметки в корнуолльских газетах 1840-х годов о семьях, которые забивали и сжигали своих детей, сочтя их подменышами – зачарованными обрубками дерева, которые феи подбрасывают вместо похищенного живого ребенка, – чтобы осознать: английские феи вовсе не из тех, кем можно восхищаться, они вызывают ужас. Они всегда были здесь, опасные, безнравственные, капризные, жестокие, и люди по возможности старались держаться от них подальше. А если человек вдруг обнаруживал, что попал к феям, он старался вести себя как можно осторожнее и ни в коем случае не соглашаться танцевать с ними или принимать у них угощение, иначе ему грозило очнуться на том же месте через несколько столетий.

Несмотря на все это, современный англичанин, пожалуй, согласится с Редьярдом Киплингом и его героем Паком с волшебных холмов (1906) в том, что феи очень древние создания и что людям, пожалуй, не следовало так бесцеремонно «врываться в холмы», и вместе с тем будет помнить, что рассказы о феях вплетают неповторимую магическую нить в гобелен английской истории. Кроме того, благоразумие подскажет ему, что не стоит читать вслух «Сон в летнюю ночь» в день летнего солнцестояния (24 июня).

– Лиззи, гляди! Вон там, впереди! Гоблин, не иначе, С угощеньем скачет! Та в ответ ей: – Не кричи! Спрячься в травах и молчи! Гоблинов не добры лица, Не гляди на них, сестрица! Гроздья винограда — Из какого сада? Чем их поливали, Прежде чем сорвали?[13] «Базар гоблинов», Кристина Россетти (1830–1894)

36

Гластонбери Тор

Поколения англичан делали вид, что не замечают Гластонбери Тор – странное возвышение на равнинах Сомерсета, увенчанное башней церкви Святого Михаила. Оно выглядело так странно, что это почти выходило за рамки приличия. Кроме того, здесь был повешен и четвертован Ричард Уайтинг, последний аббат Гластонбери. Поэтому люди решили просто оставить это место в покое.

Не вполне ясно, какой новый дух овладел англичанами в 1960-х годах, но он преобразил Гластонбери и полузабытое разрушенное аббатство на вершине холма, сделав его настоящей столицей Нью-Эйджа. Не Новым Иерусалимом, конечно, но чем-то вроде более умеренного мифологического аналога. Отчасти свою роль в этом сыграло возрождение интереса к королю Артуру и национальной мифологии, отчасти это был протест против химеры технического прогресса, отчасти растущее увлечение нетрадиционными духовными течениями. Словом, что бы это ни было, теперь Гластонбери, от безмятежных садов Чалис-Уэлл до последней вегетарианской чайной, стал пульсирующим сердцем чего-то нового, иного. Кроме того, здесь ежегодно проходит всемирно известный Гластонберийский фестиваль.

Холм занимает центральное место в двух важных легендах. Первая гласит, что именно здесь высадился Иосиф Аримафейский, когда привез на эти земли терновый венец и Святой Грааль – чашу, из которой Христос пил во время Тайной вечери. Сюда же, по преданию, он привозил Иисуса, когда тот был ребенком (см. главу 37). Здесь же он закопал свой посох или, возможно, терновый венец, после чего на этом месте вырос гластонберийский терновник, который цвел дважды в год, на Рождество и на Пасху, пока не пал жертвой пуританских фанатиков в XVII веке.

Такова первая легенда. Вторая гласит, что Гластонбери Тор отмечает вход в мир фей, начало пути в Авалон, куда забрали короля Артура, чтобы исцелить его раны, и где в 1170 году монахи обнаружили гробницу с его останками, которые спустя еще сто лет были с почестями захоронены королем Эдуардом II. Здесь родилась легенда о «Короле былого и грядущего» (Rex quondam, rexque futurus) – именно эти слова, как рассказывают, были начертаны на гробнице Артура.

Есть и другие легенды. Писательница-эзотерик Кэтрин Мальтвуд предположила, что холм находится в центре гигантского зодиакального круга, фигуры которого образованы группами деревьев по всему Гластонбери. Однако здесь есть некоторая неувязка: известно, что в период, с которым Мальтвуд соотносит создание растительного зодиака, местность вокруг холма представляла собой судоходную акваторию.

Так или иначе, в последние десятилетия Гластонбери начал возрождаться к жизни, во многом благодаря усилиям истинно английских личностей, в том числе Уэллсли Тюдор-Поула, основателя садов Чалис-Уэлл и человека, которому Уинстон Черчилль поручил организовать психологическую защиту нации при вторжении нацистов в 1940 году. В Гластонбери есть нечто расширяющее сознание, и, возможно, именно здесь хранится ключ к разгадке истинной природы Англии, главное – его заметить. Впрочем, кто-то сочтет, что все это чересчур романтично, ведь среди англичан, безусловно, есть и те, кто с удовольствием пустил бы прямо посередине долины шоссе до пересечения с трассой А303.

В пределах Западной Британии есть царственный остров, на древнем языке именуемый Гластония, раскинувшийся вширь, опоясанный водами, богатыми рыбой, и тихими реками, способный напитать многих нуждающихся и отданный самому священному из божеств.

Святой Августин Кентерберийский

37

«Иерусалим»

Уильям Блейк был английским мистиком, непризнанным поэтом и эксцентричным художником. Он также утверждал, что ему дарована способность видеть иные миры. Он видел ангела на дереве в районе Пекхэм-Рай (трудно представить менее подходящее место). Он видел, как душа его брата, лежащего на смертном одре, отлетает, радостно хлопая в ладоши. Его посещали необыкновенные призраки, например призрак блохи. Кроме того, он верил, что по ночам к нему из загробного мира обращаются величайшие поэты и художники Англии.

1804 год был отмечен значительными скачками в промышленном развитии Британии: появился первый паровой локомотив Ричарда Тревитика, а в лондонском театре «Лицеум» установили газовое освещение. И где-то в этом году – мы не знаем точной даты – Блейк сидел в своей тесной комнатке на Саут-Молтон-стрит, близ Оксфорд-стрит, ныне облюбованной модными домами и парикмахерскими салонами с заоблачными ценами, и торопливо записывал строки стихотворения, известного нам под названием «Иерусалим».

В стихотворении содержалось знаменитое указание возвести «Иерусалим / В зеленой Англии родной»[14]. Не зная, что делать с этим отрывком, Блейк спустя несколько лет вставил его в длинную поэму «Мильтон», записанную, как сам он считал, под диктовку Мильтона и других давно почивших корифеев: ему якобы приходилось записывать до тридцати строк подряд, иногда «даже против своей воли».

Это был изматывающий и мучительный процесс. Каждую ночь он заполнял строчками одну страницу за другой, а его жена Кэтрин молча садилась рядом с ним, чтобы поддержать его «дух, в борьбе несокрушим».

– Но где все эти люди, которых вы видите? – спросила однажды Блейка скептически настроенная знакомая.

– Они здесь, мадам, – ответил Блейк, постучав себя пальцем по лбу.

«Иерусалим» стал одним из самых известных английских стихотворений. Сэр Хьюберт Пэрри написал к нему музыку, превратив во вдохновенный патриотический гимн, который до сих пор с одинаковым удовольствием поют и социалисты, и консерваторы. Свою роль сыграли и текст, достаточно иносказательный, чтобы удовлетворить кого угодно, и прекрасная музыка, которую вскоре стали считать неофициальным гимном страны. Более того, эта песня проникнута патриотизмом до такой степени, что недавно ее даже осудили с кафедры собора Святого Павла как националистическую, хотя Блейк вряд ли стремился добиться подобного эффекта.

Стихотворение начинается словами «И знал ли агнец наш святой / Зеленой Англии луга?» – согласно легенде, Иисус еще мальчиком бывал в Англии. Как и Мильтон, Блейк считал, что Бог подготовил Англию для особой миссии – вывести мир из тенет рационализма к новому миру воображения и истины. Его следующее длинное стихотворение также называлось «Иерусалим», и в нем он развивает эту тему:

И вновь то время настает: Наш дух над башнями летит И Агнец в Англию идет Меж очагов и древних плит.

Современникам творчество Блейка представлялось бессвязным и малопонятным. Поэт-лауреат Роберт Саути называл его «откровенно помешанным». Прошло еще столетие, прежде чем «Иерусалим» с его протестом против «темных фабрик сатаны» отряхнули от пыли и приспособили для новой цели – вдохновлять людей и направлять их мысли и дела к возвышенному в годы Первой мировой войны.

Первым гимн обнаружил христианский социалист-активист Стюарт Хедлэм. Он напечатал его на обложке своего журнала «Церковный реформатор», и это привлекло к стихотворению внимание публики. Позже стихи были замечены движением «Борьба за права» (Fight for Right), основанным в 1915 году путешественником и исследователем сэром Френсисом Янгхазбендом. В следующем году поэт-лауреат Роберт Бриджес искал песню, которую можно было бы исполнить на общем собрании в Куинс-холле в Лондоне 28 марта, где он должен был произнести вступительную речь. Он послал слова «Иерусалима» своему другу сэру Хьюберту Пэрри. Тот за один день (10 марта 1916) написал музыку и отдал ноты органисту Уолдорфу Дэвису, которому предстояло дирижировать хором на том собрании. Пэрри молча показал на строчку «Пусть туча грозная примчит», как будто она выражала нечто очень важное для него. Мелодия вызвала у публики самую бурную реакцию.

Партия «Борьба за права» распалась в 1917 году в результате внутреннего конфликта между джингоистами (агрессивными патриотами) и идеалистами. Однако в упомянутом нами собрании участвовала одна из первых феминисток Миллисент Фоссет. В 1918 году ей понадобился гимн для собственного собрания, посвященного победе женщин в борьбе за избирательное право. Она даже убедила Пэрри (за несколько недель до его смерти) выступить в качестве дирижера. С тех пор этот гимн ассоциируется с женскими движениями и с Женским колледжем Кембриджа в частности.

Но и это еще не вся история гимна. Его особенность заключается в том, что он соединяет в себе патриотические чувства и духовный поиск, хотя некоторым нациям это сочетание может показаться странным. Однако англичанам всегда нужно было не просто победить, но и быть уверенными в своей правоте – и сочетать радикализм с глубоким ностальгическим консерватизмом.

Король Георг V, во всех остальных вопросах глубоко консервативный человек, однажды заметил, что предпочитает этот гимн традиционному «Боже, храни короля».

Где верный меч, копье и щит? Где стрелы молний для меня? Пусть туча грозная примчит Мне колесницу из огня. Мой дух в борьбе несокрушим, Незримый меч всегда со мной. Мы возведем Иерусалим В зеленой Англии родной. Уильям Блейк (1804)

38

Танец моррис

Глядя на танцоров морриса, которые топают, звеня колокольчиками, под завывание странных музыкальных инструментов, вполне логично предположить, что вы видите перед собой типично английскую сцену, какой-то давний крестьянский обряд или древний ритуал. Мужчины в белом, танцующие с носовыми платками, – зрелище, несомненно, достаточно странное, чтобы его можно было счесть исконно английским. То же можно сказать и о непрекращающихся дружеских диспутах между соперничающими организациями, Федерацией морриса и «Кольцом морриса», о том, как правильнее танцевать этот танец: должны ли его танцевать одни мужчины, или же одни женщины, или и те и другие вместе?

На самом деле, как и многие традиции, которые представляются незыблемыми основами английской жизни, моррис пришел к нам из-за рубежа, хотя никто точно не знает откуда. Возможно, в эпоху Ренессанса его завезли в Англию итальянские танцоры. По некоторым данным, название «моррис», или «мореска», происходит от слова «мавр»: танец получил распространение в то время, когда в моду неожиданно вошло все мавританское. Поэтому не исключено, что, даже если пляшущие моррис поддерживают английскую традицию, колокольчики, привязанные к щиколоткам, изначально служили для того, чтобы придать танцорам экзотический, иноземный вид. Правды не знает никто, но известно, что английским крестьянам моррис был хорошо знаком уже в 1640 году, когда Оливер Кромвель осуждающе высказался об этом ритуале.

В истории танца моррис есть две ключевые даты. Первая – 1448 год, к которому относится первое письменное упоминание о танцорах морриса в Англии. Другая дата более точна. Это второй день Рождества 1899 года в Хедингтоне, Оксфорд, – тогда молодой музыкант Сесил Шарп впервые увидел, как танцуют моррис, и это изменило его жизнь. Очарованный танцем, Шарп начал расспрашивать о нем музыканта Уильяма Кимбера, который аккомпанировал танцорам. Позднее, обдумав услышанное, он решил, что начнет коллекционировать эти танцы, и без промедления приступил к делу.

То была великая эпоха собирателей фольклора. Молодые люди чахлого вида вскоре разбрелись по всем сельским районам Англии, записывая рассказы, а также, по примеру Шарпа, песни и танцы. Шарп делал свои первые шаги в деревнях Сомерсета, Ральф Воан-Уильямс собирал мелодии в Норфолке, Сассексе и Суррее. В 1911 году Шарп основал Общество народного танца и издал несколько песенников для школ, благоразумно вымарав из текстов все двусмысленности и непристойности. В те дни система образования избегала подобной тематики, но объединенные усилия Сесила Шарпа и лорда Баден-Пауэлла, основателя британского скаутского движения, смогли вернуть английскую народную песню в национальное сознание.

Настоящее возрождение моррис пережил в 1960-х годах, когда появились сотни новых танцевальных групп, творчески развивавших и переосмысливавших традиции своей местности. В этом им немало помогли воспоминания пожилых людей, которые еще помнили, как моррис танцевали в дни их молодости.

Типология морриса:

Котсуолд-моррис танцуют в графствах Глостер и Оксфорд с платками и палками.

Северо-западный моррис отражает особенности жизни на мельнице сто лет назад.

Бордер-моррис зародился на границе Шотландии; танцоры часто красят лица в черный цвет.

Молли танцуют в основном в графстве Кембридж.

Рэппер танцуют в Нортумберленде с длинными шестами.

Лонгсворд-моррис танцуют в Дареме и Йоркшире с длинными металлическими «мечами».

39

Национальный траст

Есть ли что-нибудь более английское, чем Национальный траст – сногсшибательное сочетание подушек из веселенького ситца, меда с домашних пасек, чайных с волонтерами, неизменно бледных лиц, экологического популизма и старомодного снобизма?

Удивительно, но этот фонд во многом похож на английское правительство: он словно его дремлющий двойник. У него есть собственная экономическая политика, а число членов больше, чем у всех политических партий Великобритании вместе взятых. Ему не хватает только внешней политики, хотя, кажется, до этого тоже уже недалеко. Словом, Национальный траст – это серьезная сила, и он давно уже не тот скромный приют английских пенсионеров, каким был когда-то. Более того, у него имеются радикальные корни.

Радикализм обусловлен самим происхождением Национального траста: он родился в результате альянса двух великих реформаторов – художника и социального критика Джона Рескина и родоначальницы системы социального благоустройства Октавии Хилл. Рескин купил несколько трущоб в Мэрилебоне и передал их Октавии Хилл для дальнейшего благоустройства и управления. Она перепоручила сбор ренты группе сострадательных, но энергичных женщин и сделала все, чтобы вникнуть во все проблемы и нужды своих жильцов и поощрять их к ответственному и экономному существованию.

Сам фонд возник в результате затянувшегося спора о защите Озерного края от развернувшегося поблизости железнодорожного строительства. Это произошло 12 января 1895 года на встрече Хилл, адвоката Общества защиты общин сэра Роберта Хантера и автора церковных гимнов каноника Хардвика Роунсли. В 1907 году деятельность фонда была отмечена специальным Актом парламента, который официально наделил его правом бессрочного владения землями и зданиями. Прошло сто лет, и сейчас ему принадлежит более 1,5 процента земель в Англии, Уэльсе и Северной Ирландии. Управление осуществляет руководящая структура в регионах – в этом отношении траст тоже можно считать первопроходцем.

Первым в собственности траста оказался дом каноника в Элфристоне, Сассекс, однако основной целью организации была защита природы, особенно в Озерном крае: эту идею с энтузиазмом поддержала на словах и денежными пожертвованиями проживавшая там писательница Беатрис Поттер. Но окончательно вопрос решили наследственные пошлины, наложенные лейбористским правительством Клемента Эттли в 1945 году. После того как они вступили в действие, землевладельцы предпочли передать на попечение Национального траста огромное количество старинных помещичьих усадеб и прекрасных зданий вместе со всей обстановкой и коллекциями живописи.

Как во всяком бастионе английского духа, в трасте регулярно, примерно раз в десятилетие, происходят политические волнения. В 1967 году возник спор о том, не слишком ли много внимания траст уделяет сельским усадьбам; дело кончилось реорганизацией. Затем было противоречивое решение о передаче охраняемых земель Министерству обороны. Затем дебаты об охоте в 1999 году. Словом, во всем этом чувствуется подлинный английский дух.

Но возможно, нагляднее всего английскую сущность траста демонстрирует 61 тысяча волонтеров, которые еженедельно жертвуют своим свободным временем, чтобы рассказывать туристам о старинных интерьерах, устраивать для них прогулки по паркам, помогать садовникам и т. д. Национальный траст можно считать памятником многим вещам, но прежде всего он показывает, как глубоко укоренился в душе англичан принцип добровольности.

Вы можете кое-что понять об интересах нации, взглянув на статистику самых посещаемых площадок Национального траста: в настоящее время в первой тройке находятся Стоурхед и Клайвден, прекрасные поместья с великолепными живописными парками и садами. Национальный траст позволяет взглянуть на англичан еще с одной стороны – как на увлеченных садоводов, в глазах которых сад становится границей, безусловно отделяющей город от деревни. Что ж, в этом нет ничего плохого.

Когда меня не станет, я надеюсь, что мои друзья не будут строго придерживаться правил или слепо следовать тем путем, который я проложила. Новые обстоятельства требуют новых подходов и действий, сохранять в вечности следует дух, а не мертвую форму… Мы оставим им несколько домов, чистых и благоустроенных, и еще несколько совершенно новых, недавно отстроенных, и прилегающие земли, и немного разумного и мягкого руководства.

Октавия Хилл (1989)

40

Нельсон

1 августа 1798 года, в час жаркого средиземноморского заката, флот Горацио Нельсона наконец обнаружил французские корабли, стоявшие на якоре в заливе Абукир у побережья Египта. Сгущались сумерки, но Нельсон был полон решимости завязать бой. Английские пушечные команды замерли у своих орудий, французы поспешно разворачивали пушки в сторону моря, откуда приближался неприятель. Битва при Абукире должна была вот-вот начаться.

Английский командующий подготовился к сражению: он разработал четкий план действий и обсудил его со своими капитанами накануне вечером за общим столом на флагманском корабле «Авангард». В общих чертах план состоял в следующем: встать с линией французских кораблей борт о борт и разгромить их. Детали предполагалось уточнять на месте, по мере обстоятельств. Нельсон вполне полагался на интуицию и энергию своих капитанов и верил, что они смогут воплотить этот план в жизнь.

Нельсон не был строгим приверженцем дисциплины и уже приобрел некоторую известность за неподчинение приказу во время битвы при Сент-Винсенте. Тогда, заметив, что можно отрезать группу испанских кораблей от основной флотилии, он вырвался из строя и сумел захватить их. Подчиненные знали его стиль и понимали, что он ждет от них не рабского повиновения и дотошного следования мелочам, а энтузиазма и инициативы в достижении общей цели.

Регулярные общие ужины создавали доверительную командную атмосферу, которую Нельсон тщательно поддерживал среди своих подчиненных. Благодаря этому сложился образ нельсоновских капитанов как «братьев по оружию» – хотя цитата была заимствована из шекспировского «Генриха V». Все это подпитывало благоговение и обожание, которые англичане щедро изливали на Нельсона в течение всего следующего столетия.

Победа при Трафальгаре была построена на том же принципе. Когда Нельсон раскрыл свой план, кое-кто из присутствующих даже прослезился от его смелости и простоты. В разгаре того сражения Нельсон погиб и перед смертью среди прочего сказал своему флаг-капитану: «Поцелуй меня, Харди». Позднее, когда на смену английской спонтанности пришла строгая выдержка, этот эпизод породил немало толков. Мог ли великий герой вести себя так немужественно? Может быть, на самом деле он сказал не «kiss me», а «кисмет» (индийское или арабское слово, означающее «рок, судьба»)? Ответ: почти наверняка нет. Не стоит недооценивать силу английской сентиментальности.

«Однако есть один маленький адмирал, – писал эдвардианец Генри Ньюболт, автор патриотического стихотворения, проводящего параллели между игрой в крикет и картечницами Гатлинга. – Мы все его братья и его сыновья, и он достоин – о, он достоин вдвое большего, чем все ваши пушки и корабли».

Песни Ньюболта были написаны на исходе столетия тотального морского господства, которое обеспечила Англии ошеломляющая победа Нельсона при Трафальгаре. В его текстах кроме героического пафоса и нескольких наивных рифм имеются, на слух современной аудитории, и довольно неловкие моменты («есть особые утехи, известные только морякам»). В конце он пишет: «Я был с ним, когда надежда от нас отвернулась, и среди нас он казался бессмертным. Могу поклясться, его мундир был осыпан звездами, а пустой рукав приколот к груди».

Это были символы Нельсона, ставшие символами английского героизма еще при жизни адмирала, хотя он был вспыльчив, сентиментален и не имел привычки ограничивать себя ни в каких удовольствиях – словом, был весьма далек от идеала британской выдержки – и вдобавок невелик ростом. Он был, несомненно, «маленьким адмиралом».

Что же уникального было в Нельсоне? Очевидно то, что он умел следовать указаниям судьбы. Он обладал отвагой и стойкостью, которые позволяли ему с завидной легкостью терять руки и глаза. Но было ли в его характере что-то большее? Этот вопрос встал перед советом Адмиралтейства, когда они выбирали человека, который сумел бы остановить продвижение наполеоновского военного флота к берегам Англии. Было ли в запасе у Нельсона что-нибудь кроме отваги и удачи? Они попросили разрешения прочесть его личные дневники за тот период, когда он искал французский флот в Средиземноморье, и убедились, что Нельсон – именно тот, кто им нужен. Уникальным его делало умение увлечь за собой людей, помноженное на стратегическую одаренность.

В Нельсоне была и склонность к анархии: во время Копенгагенского сражения он поднес подзорную трубу к слепому глазу, сознательно проигнорировав сигнал, приказывающий ему отступать. Он положил начало уникальной для вооруженных сил традиции неповиновения, ожидая, что командование будет доверять ему так же, как он сам доверял своим людям.

И это возвращает нас к битве при Абукире. В тот момент, когда англичане заметили французов, впереди шел капитан Томас Фоли на «Голиафе». Фоли приказал ставить боевые паруса, чтобы иметь возможность по-прежнему держаться впереди, когда поступит приказ принять боевой порядок.

Они подошли ближе, расположение французских кораблей стало более ясным, и Фоли, стоя рядом с рулевым, с развевающимися за спиной боевыми вымпелами, заметил, что британцам открывается необыкновенная возможность. Французы вытянулись в линию на некотором расстоянии от берега. Фоли догадался, что там может оказаться достаточно места, чтобы втиснуться с незащищенной стороны между французским строем и берегом.

Это было рискованное решение. Битва должна была вот-вот начаться, времени посоветоваться с товарищами не осталось. Фоли быстро обдумал положение и пришел к выводу, что корабли французского адмирала де Брюе должны были встать на якорь поодаль от берега, чтобы иметь возможность развернуться и не сесть на мель, когда начнется отлив. И Фоли направил свой корабль между линией французских кораблей и берегом, увлекая за собой британский строй. Позднее он был заслуженно увенчан лаврами как герой победы при Абукире – победы, сконструированной Нельсоном.

Фоли знал, что имеет право предпринять смелый шаг, если увидит благоприятную возможность. Он мог выйти за рамки традиционного мышления и руководствоваться интуицией, не дожидаясь, пока ему отдадут приказ. Это был не жесткий контроль – это был пример настоящего английского командования.

Оставьте меня. У меня еще есть ноги и одна рука. Скажите хирургу, чтобы поторопился с инструментами. Я знаю, что должен потерять правую руку – что ж, чем скорее это произойдет, тем лучше.

Нельсон встречает неизбежное после ранения на Тенерифе в 1797 году.

41

«Вести ниоткуда»

Читать утопии всегда немного досадно. Герои и героини попадают в прошлое, будущее или настоящее и обнаруживают там «совершенное» общество, а местные жители терпеливым тоном объясняют им причины этого идеального устройства.

Одна утопия выделяется среди прочих, но отнюдь не потому, что противоречит этой схеме. Она переносит героев в живописное Средневековье в духе Джона Рескина, чье увлечение искусством того периода оказало глубокое влияние на английский менталитет. Она ухитряется быть одновременно и радикальной, и футуристической, и ностальгической, в равной степени средневековой и марксистской, смотреть одновременно в прошлое, на Крестьянское восстание, и вперед, на неизбежную революцию.

Впрочем, Уильям Моррис никогда не разделял идей насилия. Гораздо больше его вдохновляли изящество искусства и изумительное мастерство ремесленников Средневековья. Вот как он описывает возвращение в XIV век в «Сне про Джона Болла»:

«Когда мы вернулись на улицу, меня снова до глубины души поразила красота представшей передо мной картины: дома, церковь с новым алтарем и башней, сверкавшей как снег при свете луны, одежда и оружие людей, мужчин и женщин (ибо последние теперь присоединились к мужчинам), их суровый и звонкий язык. Замысловатый размеренный рисунок их речи казался мне почти чудом, я чувствовал, что готов расплакаться от счастья».

Самый знаменитый сон превратился в фантастическую повесть «Вести ниоткуда». Ее действие разворачивается во время путешествия героя вниз по Темзе из своего дома в Келмскотт-Хаус в Хаммерсмите до Оксфордширского Келмскотта в отдаленном средневековом будущем. В произведении развиваются те же темы, что в «Джоне Болле». Оно было написано в ответ на мрачный роман-утопию «Взгляд назад» американца Эдварда Беллами, где автор предсказывал наступление ужасного авторитарного милитаристского будущего, в которое Моррис не верил и которого не желал.

Собственные предсказания Морриса пока не торопятся сбываться. Лондон, в котором мы живем, не стал сельским уголком, а здание парламента пока не превратилось в хранилище навоза. И все же в чем-то догадки Морриса оказались удивительно точными: в Темзе снова водится лосось, центры городов были расчищены, дома стали проще, а социализм опробовали на государственном уровне и признали неэффективным.

Лучше всего Моррис чувствовал себя в средневековом ремесленном сообществе, объединяющем мужчин одной профессии. Он мечтал о средневековых гильдиях и даже основал собственную – процветающую компанию Morris & Co., производившую обои и мебель, которые пользовались большой популярностью у состоятельного среднего класса. Но «Вести ниоткуда» дают представление также о его романтических предпочтениях. Здесь он описывает вдохновенную и полную сил женственность: «Она подвела меня ближе к дому, положила изящную загорелую руку на покрытую лишайником стену, словно хотела обнять ее, и воскликнула: “Ах! Как я люблю землю, и смену времен года, и солнце, и дождь, и все, что растет и тянется вверх – как этот лишайник!”».

Изящная загорелая рука дает нам важную подсказку: в «Вестях ниоткуда» есть что-то от эротического сновидения. Их героиня – одна из тех ярких женских натур, которые всецело поглощали воображение тянувшихся к природе викторианских писателей. Они вызывали неясное эротическое влечение. Во всяком случае, они вызывали его у Морриса, женившегося на одной из выдающихся красавиц своего времени, воплощенной музе прерафаэлитов Джейн Берден, которую он не сумел удержать, когда она увлеклась его другом Данте Габриэлем Россетти.

Пока он подбирал слова, поезд остановился на нужной станции, в пяти минутах ходьбы от его дома, что стоял на берегу Темзы, чуть выше уродливого висячего моста. Он вышел со станции, раздраженный и несчастный, бормоча: «Если бы я мог увидеть его! Если бы я только мог его увидеть!» – но не успел сделать и нескольких шагов к реке, как (по словам нашего друга, рассказывавшего эту историю) все его недовольство как будто испарилось.

Уильям Моррис, «Вести ниоткуда» (1890)

42

Дуб

В 1651 году молодой Карл II спрятался в ветвях Боскобельского дуба на границе Шропшира и Стаффордшира, спасаясь бегством с поля битвы при Вустере. Так понятие английской стойкости и выносливости получило новый, царственный оттенок. Сейчас паб под вывеской «Королевский дуб» можно найти в любом уголке Англии, есть даже станция подземки с таким названием. «Королевский дуб» – так назывался военный корабль, ныне, увы, лежащий на дне гавани Скапа-Флоу, где он был затоплен в 1939 году немецкой подлодкой U-47.

Образ королевского дуба гармонично перекликается с деревянными стенами английских домов и дубовыми бортами кораблей, защищавших Англию, не говоря о патриотическом гимне «Сердцевина дуба» (Heart of Oak) и его бессмертных, хотя, возможно, несколько пафосных строках. Песня была написана актером Дэвидом Гарриком в тот «замечательный год» (1759), когда военные успехи англичан могли бы поспорить с успехами британских спортсменов на Олимпиаде 2012 года: им удалось одержать серию блестящих побед, в том числе разгромить французов в бухте Киброн.

Впрочем, Англия не единственная страна, сделавшая дуб своим национальным деревом. Дуб любят на Кипре, в Эстонии, во Франции, Германии, Молдавии, Румынии, Латвии, Литве, Польше, Сербии и США.