Путеводитель по англичанам

По некоторым свидетельствам, впервые все эти ингредиенты соединили в одно экстравагантное блюдо в XVIII веке, но, возможно, это просто домыслы, поскольку тогда еще не существовало ничего похожего на современное промышленное производство бекона (которое появилось в Уилтшире; по крайней мере, так утверждают). До этого английский завтрак состоял обычно из хлеба, мяса и эля. В XIX веке миссис Битон дополнила этот список рубленой свининой, вареной рыбой и некоторыми другими блюдами. Преподобный Джеймс Вудфорд, который гораздо больше писал о том, что съел, чем о религиозных церемониях, которые предположительно проводил, почти не упоминает о том, что ел на завтрак.

В XX веке английский завтрак можно было встретить где угодно. В эдвардианскую эпоху джентри и аристократы наутро после званого вечера спускались вниз к общему столу и сами накладывали себе горячие закуски с серебряных подносов с крышками. Полвека спустя английский завтрак стал бесклассовым: в 1950-х каждый работающий человек мог при любых обстоятельствах рассчитывать на утреннюю яичницу с сосиской.

Кое-кто считает, что расцвет английского завтрака случился совсем недавно, в 1960-х годах: в то время каждая маленькая гостиница типа «ночлег и завтрак» южнее шотландской границы предлагала английский завтрак в списке стандартных услуг.

Возможно, вам покажется, что английский завтрак не так хорош, как вездесущий континентальный завтрак – в наши дни он состоит обычно из круассана, кофе и йогурта, – но встав из-за стола, вы по крайней мере можете быть уверены, что позавтракали.

Плотный английский завтрак миссис Битон:

Следующий список поможет нашим читателям понять, какие блюда можно приготовить для полноценного питательного завтрака. Жареная рыба, например скумбрия, хек, селедка, сушеная пикша и проч.; бараньи отбивные и вырезка, жареные бараньи почки, почки à la maître d’hôtel, сосиски, ломтики бекона, бекон с яйцом пашот, ветчина с яйцом пашот, омлет, яйца вкрутую, яичница-глазунья, яйцо пашот на тосте, маффины, тосты, апельсиновый джем, сливочное масло и проч. и проч. …

Английский завтрак, описанный миссис Битон в «Книге домашнего хозяйства» (1861)

15

Живая изгородь

О тополя, качавшие в ветвях Игру теней и солнечных лучей, Вы пали, пали все до одного И юноши, и старцы, и мужи — Погибли все.

Это стихотворение английский поэт Джерард Мэнли Хопкинс написал в 1879 году, когда были вырублены тополя, тянувшиеся вдоль Порт-Мидоу со стороны Оксфорда. Кроме тополей там по-прежнему можно найти живые изгороди и ряд деревьев, обозначавший старинную границу между Оксфордширом и Беркширом (самой границы больше не существует, ее перенесли на новое место в 1974 году). Живые изгороди воспевают, и вполне заслуженно, за экологические достоинства (хотя начиная с 1950-х годов их количество сократилось вдвое), однако именно их роль в обозначении границ делает их особенно важными для английской психики.

Границы очень важны для людей, ценящих уединение так же высоко, как англичане, поэтому их соблюдают со всей строгостью в сельской местности, где порядки отражают как минимум один из типов английского характера. Границы так важны, что в прежние времена городских детей специально приводили туда пороть, чтобы они запомнили это место. Церемония называлась «околачивание границ», и в ней соединились два наименее привлекательных английских порока – ревностная охрана границ и пристрастие к телесным наказаниям.

В одних местах живые изгороди остались на месте исчезнувших лесов, в других их высаживали специально, чтобы обеспечить защиту для дорог, которые, по выражению Г. К. Честертона, кружат и петляют, как проторивший их английский пьянчуга. Изгороди по-прежнему стоят вокруг общинных земель и полей, охраняя урожай жителей окрестных деревень или (по крайней мере, в Кенте) защищая посадки хмеля от ветра. В наши дни они также служат пристанищем для птиц и насекомых, играющих важную роль в сельском хозяйстве и сохранении местной экосистемы. И конечно, они превращают поля в подобие лоскутного одеяла, разглядывая которое можно представить себе процесс огораживания общинных земель.

Если вы свалитесь на Землю из космоса, главным признаком, по которому вы поймете, что попали в Англию, будут живые изгороди. Они придают сельской местности неповторимый, легко узнаваемый облик. Даже если мы никогда не выиграем международный турнир по крикету, писал поэт Эдмунд Бланден в 1935 году, «у нас останутся лучшие в мире живые изгороди».

Несомненно, он прав. Англичане – склонный к ностальгии народ. Их психика поделена на части зелеными изгородями, определяющими границы их жизни и отношений. Они испытывают нежную привязанность к живым изгородям и искренне скорбят, когда эпидемии и вредители уничтожают старые деревья. В 1970-х годах они оплакивали исчезающие вязы, так же как Хопкинс оплакивал свои тополя. Они будут оплакивать дубы. Но по какой-то причине (и это тоже свойство английского характера) они ничего не делают, чтобы исправить положение.

Растения для живых изгородей:

Падуб

Ольха

Ива

Вяз

Орешник

Клен

Крушина

Дикая яблоня

Бузина

Кизил

Калина обыкновенная

Бирючина

Калина ольхолистная

Ежевика

Тамариск

Фуксия

Шиповник собачий

Шиповник колючейший

Шиповник красно-бурый

Ракита

Терновник

16

Генрих V

Довольно сложно симпатизировать Генриху V из шекспировских пьес, где он изображен как король и ранее как расчетливый принц Хэл (в двух пьесах, посвященных его отцу), да и вообще непросто его любить после того, как он, став королем, перебил цвет французского дворянства при Азенкуре. Хотя за речь в духе «Криспинова дня» и другие моменты, полные героизма и очарования (и вообще за «облик Генриха в ночи»[6], как это назвал Шекспир), можно простить многое. И все же в поступках этого человека прослеживается неприятная расчетливость.

Несмотря на благотворную внутреннюю политику Генриха V, восстановление в правах опальных дворян и в целом доброжелательное отношение к людям, он не просто проигнорировал бедного сэра Джона Фальстафа в день своей коронации, заявив, что не знает этого старика (пьеса «Генрих IV»). Человек, послуживший прототипом шекспировского Фальстафа, предводитель лоллардов сэр Джон Олдкасл был сожжен на костре между Оксфорд-стрит и Тотенхэм-Корт-роуд, на том месте, где сейчас высится небоскреб Centre Point. Предположительно именно публичная казнь Олдкасла навлекла на это место проклятие, по вине которого небоскреб так и не был до конца заселен. Впрочем, не будем суеверными.

Несомненно, Шекспир вложил в текст свое личное отношение к Генриху. В красках описав великую битву при Азенкуре, победу над французами и свадьбу с прекрасной Екатериной Валуа, он заканчивает пьесу «Генрих V» кратким эпилогом, где говорится, что король умер молодым, оставив престол Англии и Франции своему младенцу-сыну, и что «за власть боролись многие при нем, / Отпала Франция в разрухе дикой».

Возможно, кто-то разглядит в фигуре Генриха отблеск легендарной славы короля Артура. Генрих стоял в одном шаге от величайшего исторического свершения, создав все условия для объединения Франции и Англии (второй такой случай имел место только в 1940 году), однако не успел это сделать: в 1422 году во время военного похода он скоропостижно скончался. Недавно были обнаружены его внутренности, захороненные на месте смерти в сундуке. Они все так же дурно пахли.

В истории рождения Генриха имеются некоторые неясности. Никто не записал дату его появления на свет, поскольку он не должен был стать ни наследником, ни тем более королем: он ведь был Генрихом Монмутским, а значит, не английским, а валлийским лордом. В шекспировской пьесе Генрих признается, что иногда украшает себя пучком порея в память о победе, и добавляет: «Ведь я уэлец, добрый мой земляк». Что и требовалось доказать.

Однако не будем слишком строго судить Генриха ни за его странную прическу, похожую не то на горшок, не то на пудинг, ни за его незавидное место в анналах истории. Он по-прежнему служит для англичан примером в тех делах, где требуются дерзость и отвага, особенно когда шансы неравны – как при Азенкуре, где французов было гораздо больше, чем англичан. К тому же этот король вдохновил Шекспира на прекрасную пьесу.

Фильм 1944 года, в котором Генриха V сыграл Лоуренс Оливье (а в массовке снимались военнослужащие ирландской армии, причем тем, кто приезжал на съемочную площадку на своих лошадях, платили больше), вызвал в английской культуре яркий всплеск, а у публики – душевный подъем. Успеху фильма немало способствовало то, что его выход совпал с «Днем Д» – высадкой десанта союзников в Нормандии; сыграла свою роль и классическая музыка Уильяма Уолтона. Все это помогло воодушевить измотанную войной нацию и вызвало к жизни колоритный английский дух, сохранившийся до наших дней.

И может быть, среди нас все еще есть те, кто готов от чистого сердца подписаться под словами: «И проклянут свою судьбу дворяне, / Что в этот день не с нами, а в кровати: / Язык прикусят, лишь заговорит / Соратник наш в бою в Криспинов день».

Стоите, вижу, вы, как своры гончих, На травлю рвущиеся. Поднят зверь. С отвагой в сердце риньтесь в бой, крича: «Господь за Гарри и святой Георг!» Речь Генриха V перед атакой на Гарфлер

17

Героическое поражение

«Останься мы в живых, я мог бы рассказать о смелости, стойкости и отваге моих товарищей немало историй, которые тронули бы сердце каждого англичанина. Эти отрывочные записки и наши мертвые тела расскажут все за нас, но конечно, конечно же я уверен, что у такой великой и богатой страны, как Англия, достанет средств позаботиться о наших близких».

Так звучит знаменитая последняя запись из дневника капитана Роберта Фолкона Скотта, найденного подле его обледеневшего тела. В каком-то смысле эти слова служат прекрасной иллюстрацией одержимости англичан героическим поражением. Руаль Амундсен опередил Скотта, первым достигнув Южного полюса, Эрнест Шеклтон сумел спасти своих людей и доставить их всех живыми обратно в Англию после того, как их судно, зажатое льдами, затонуло у берегов Антарктики. Однако ближе всего англичанам оказался именно Скотт, которому не удалось сделать ни того ни другого.

Последние строки знакомят нас еще с одной навязчивой идеей англичан – постоянными поисками средств к существованию. В своем завещании Нельсон просил позаботиться о его семье. Но хотя некоторые нации осыпают своих героев и их возлюбленных богатствами, подруга Нельсона Эмма Гамильтон доживала последние годы в скромной наемной квартирке в Кале и скончалась в 1815 году практически в нищете.

Предсмертная записка Скотта датирована 29 марта 1912 года. Две недели спустя трансатлантический лайнер «Титаник» столкнулся с айсбергом и затонул, унеся жизни 2224 пассажиров и членов экипажа: два величайших героических поражения в истории случились с разницей всего в несколько дней.

Однако у английской склонности к героическим поражениям есть и более оптимистичная сторона – достаточно вспомнить актера Георгианской эпохи Роберта Коутса, потратившего свое состояние на театральные постановки, в которых сам же исполнял главные шекспировские роли (особенно Ромео) и вызывал ежевечерний фурор своей чудовищной игрой.

Выступая в первый раз в роли Ромео, он прямо на сцене вынул табакерку и предложил понюшку зрителям, сидевшим в нижней ложе. В сцене смерти влюбленных он заботливо подложил себе под голову берет и обмахнул платком доски, на которые должен был рухнуть замертво. Во время другого представления он потерял бриллиантовую пряжку и ползал на коленях, остановив спектакль, пока не нашел ее.

Его выступления были такими смешными, что зрители то и дело покатывались со смеху. Коутсу настолько понравилась реакция публики на смерть Ромео, что он точно так же сыграл эту сцену на следующий вечер и, возможно, повторил бы ее и в третий раз, но тут из мертвых восстала Джульетта и велела ему прекратить этот балаган.

По происхождению Коутс был англичанином, хотя родился в Вест-Индии. Ему суждено было погибнуть в автомобильной катастрофе рядом с Королевским театром на Друри-Лейн, но изумленное восхищение его вопиющим непрофессионализмом дожило до наших дней. Разве не тем же самым можно объяснить популярность Эдди «Орла» Эдвардса, героического члена сборной Англии по прыжкам с трамплина на Зимних Олимпийских играх 1989 года?

После Олимпиады Эдвардс продолжал в том же духе и даже записал несколько песен на финском, хотя, заметим, этот язык был ему совершенно незнаком. Прекрасный пример для всех нас.

Успех – это умение двигаться от неудачи к неудаче, не теряя энтузиазма.

Уинстон Черчилль – о благородном английском искусстве поражения

18

Шутки

Можно ли препарировать английский юмор и дать ему точное определение? Известно только, что юмор – неотъемлемая черта национального характера. Он подразумевает не только то, что Дж. Б. Пристли назвал «юмористическим реализмом», – способность находить забавное в самых обычных вещах и людях, которая восходит, самое позднее, к Джеффри Чосеру, – но и умение посмеяться над самим собой.

Какая нация стала бы так подшучивать над собой, как англичане на церемонии открытия Олимпийских игр в 2012 году? Впрочем, не будем забывать, что сотворил эту британскую церемонию художественный гений шотландца. Тем не менее англичане с удовольствием посмеиваются над своими пунктиками и недостатками, чего совершенно лишены представители других стран. Офисные работники в Америке не сразу найдутся с ответом, если предложить им рассказать историю какого-нибудь личного провала, но их английские коллеги помнят все свои неудачи не хуже, чем награды.

Слегка насмешливое отношение к своим чудачествам было свойственно англичанам с незапамятных времен. «Я провел с ним довольно много времени, – писал Джеймс Босуэлл (шотландец) о Сэмюэле Джонсоне, – но теперь могу вспомнить только, что мы все время над чем-то смеялись. Видимо, в тот день у него было подходящее настроение для шуток и веселья – в такие дни я не знал человека, способного хохотать более увлеченно». Но тот же Босуэлл позднее писал о «постоянной мрачности» своего друга. Эти два состояния, юмор и мрачность, прекрасно уживаются в англичанах – как во всех великих комедиях.

Пожалуй, самое ясное представление об английском юморе можно получить, сравнив его с американским. Английские шутки строятся на преувеличении, причудливые всплески фантазии представляют мир в искаженном виде и доводят странности до логической завершенности. Преувеличение, свойственное английской шутке, в какой-то момент превращается в нелепицу, абсурд: от Льюиса Кэрролла до Монти Пайтона англичане неутомимо совершенствовались в искусстве комического абсурда (не путать с серьезным «театром абсурда», где, конечно, никто не может сравниться с французами).

Суть английского юмора, от гравюр Джеймса Гилрея до карикатур Карла Джайлса, – преувеличение, доходящее до гротеска. При этом способы достижения комического эффекта могут меняться: шутки У. С. Гилберта, Дэна Лено, Артура Аски или комедийной радиопрограммы ITMA (It’s That Man Again) уже не кажутся нам такими смешными, какими казались нашим бабушкам и дедушкам, но такова уж природа времени. Основы остаются прежними, и величайшие английские юмористы – Джейн Остин, Чарльз Диккенс, П. Г. Вудхауз, Стэн Лорел или Чарли Чаплин – по-прежнему могут заставить людей смеяться, и не важно, роман это или газетная заметка, номер в мюзик-холле или кинокомедия. И разумеется, у каждого поколения есть свои любимые комики.

Вот что говорил по этому поводу великий публицист XVIII века Уильям Хэзлит:

«Однако французам совершенно невозможно объяснить достоинства нашей комедийной сцены и значение, которое мы ей придаем. Когда они спрашивают, какие у нас есть развлечения, совершенно ясно, что они никогда не слышали о миссис Джордан, о Кинге, Баннистере, Сюэтте, Мандене, Льюисе, о маленьком Симмонсе, Додде, Парсонсе, Эмерджи, мисс Поуп и мисс Фаррен, и всех тех, кто еще в мое время радовал людей и превращал их жизнь в светлый летний сон».

Все эти имена, когда-то украшавшие лондонские афиши, теперь забыты, но на их место пришли новые. Возможно, свойственные англичанам от природы лень и нежелание менять что-то в жизни заставляют нас искать людей, которые смогут хоть ненадолго превратить нашу жизнь в светлый летний сон – тогда мы сможем забыться, ослабить туго застегнутые воротнички и перестать быть такими серьезными.

Женщина с ребенком садится в автобус. Водитель говорит: «Тьфу, в жизни не видел такого уродливого младенца!» Возмущенная женщина проходит в конец автобуса, усаживается и говорит своему соседу: «Вы слышали? Водитель только что меня оскорбил!» Мужчина отвечает: «А вы пойдите и задайте ему хорошую взбучку. Идите, идите, а я пока подержу вашу обезьянку».

Самая смешная шутка, по мнению 36 тысяч участников голосования 2010 года

19

Король Артур и рыцари Круглого стола

Что касается короля Артура и его рыцарей, определить их национальность довольно сложно. Если Артур действительно существовал (хотя сейчас в этом почти не осталось сомнений), он наверняка был властителем одного из романо-британских королевств, отражавших разбойные набеги саксов, – а значит, он был не совсем англичанином. Возможно, валлийцем, может быть, корнуолльцем. Почти наверняка в его жилах текла римская кровь: его дядей был, предположительно, римский полководец Амброзий Аврелиан.

Что касается его рыцарей, то моральное право англичан на этих героев еще более сомнительно. Сэр Гавейн, судя по имени, был чистокровным валлийцем. Сэр Ланселот впервые появился во французской литературе. Хуже того, в тех битвах, аналоги которых можно отыскать в исторических источниках (битва в долине Уоллоп и у горы Бадон), Артур однозначно сражался против англичан, тогда представлявших собой скопище диких языческих племен, а вовсе не на их стороне.

Это открытие привело в замешательство эдвардианских авторов приключенческих рассказов для мальчиков; они считали, что положительные герои всегда должны стоять на стороне англосаксов, но было непонятно, как увязать с этим тот факт, что англосаксы сражались против христиан.

Первое упоминание о короле Артуре в хрониках встречается около 820 года, как минимум спустя два столетия после известных нам битв. Одним из кандидатов на роль реального Артура называют короля Риотама, который на самом деле был родом из Бретани.

В величайшей романтической истории Британских островов несомненны лишь два момента: во-первых, согласно свидетельству историка Джона Морриса, имя Артур на короткий период стало крайне популярным среди племенных вождей, а во-вторых, события артурианы, судя по всему, происходили именно на английской почве. Замок Артура Камелот, скорее всего, не был «многобашенным», как писал Альфред Теннисон; наиболее вероятным местом его расположения считают Саут-Кэдбери, крепость на широком, продуваемом всеми ветрами холме в Сомерсете. Круглый стол короля Артура – вернее, его средневековая имитация – хранится в Винчестере, который позднее был англосаксонской столицей Уэссекса.

Легенда о сэре Гавейне и Зеленом Рыцаре – одна из самых ранних дошедших до нас средневековых историй. В ней Гавейн борется с собственным страхом и противостоит плотскому искушению, чтобы сдержать клятву и сразиться в поединке с зеленым великаном, вооруженным топором.

Викторианцы глубоко прониклись идеалами рыцарской жертвенности, множество примеров которой мы видим в артуровских легендах. Стремясь поощрить подобное поведение в следующих поколениях, они создали на эту тему немало возвышенно-мрачных стихотворений (Теннисон и другие) и живописных полотен (Бёрн-Джонс и другие).

И следующие поколения – члены полярной экспедиции Скотта и пассажиры первого класса на «Титанике», не говоря уж об офицерах при Монсе и Сомме, – послушно шли навстречу смерти с высоко поднятой головой, вспоминая о Галахаде, Тристане, Персивале и других идеалах безупречного рыцарства.

HIC JACET ARTHURUS REX QUONDAM REXQUE FUTURUS

(Здесь лежит Артур, король былого, король грядущего)

Надпись на гробнице в книге Томаса Мэлори «Смерть Артура»

20

Библия короля Якова

Переводчики Ветхого и Нового Завета в период Реформации и Предреформации оставили после себя выдающееся наследие, повлиявшее на формирование нашего нынешнего языка едва ли не больше, чем шекспировские произведения. Поэтому трудно представить Англию без великого перевода Библии, выполненного по приказу нового короля Якова I, прибывшего из Шотландии после смерти Елизаветы I.

Проблема заключалась в том, что люди никак не могли договориться, какой перевод Библии считать самым правильным. Существовавшие в то время переводы Джона Уиклифа и его единомышленников были запрещены еще в 1409 году. Кроме того, имелся еще перевод Уильяма Тиндейла, на основе которого была создана Большая Библия Генриха VIII и так называемая Епископская Библия, предположительно подытожившая все труды в этой области, – однако она была такой огромной, что ее копирование обошлось бы слишком дорого. Существовала также Женевская Библия, переведенная протестантами в изгнании во время правления королевы Марии (вошедшей в историю как Кровавая Мэри) и снабженная рядом примечаний и комментариев, которые кое-кому могли бы показаться оскорбительными.

Проблема Якова и поддерживавших его католических священников заключалась в том, что все, кто ранее брал на себя труд перевести Библию на английский язык, как правило, были протестантами. Их переводы отличались некоторой предвзятостью – например, вместо «церковь» в них говорилось «конгрегация» – и другими особенностями, которые были англичанам как кость в горле. Нужен был перевод, признающий существование епископов и рукоположенных священников.

Поэтому в 1604 году в Хэмптон-Корте состоялось заседание, на котором был осуществлен, как мы сказали бы сейчас, запуск этого проекта. Яков начал обдумывать создание нового перевода Библии еще в 1601 году, когда эту идею выдвинула генеральная ассамблея Церкви Шотландии в Файфе. Спустя три года для воплощения идеи в жизнь были назначены переводчики (впрочем, денег им не заплатили), из которых сформировали шесть переводческих коллегий в Оксфорде, Кембридже и Вестминстере. Но получилось так, что сквозь сделанный ими перевод явственно проступала чистая красота перевода Тиндейла, ясность и благозвучие которого нельзя ни с чем спутать.

Новый перевод понравился не всем. Во время гражданской войны в Англии, разразившейся при жизни следующего поколения, пуритане издали собственную версию Женевской Библии, оставив без внимания мнение ряда крупных ученых того времени. Никто не обратился к величайшему специалисту по ивриту Хью Броутону, поэтому он отзывался о переводе крайне неодобрительно. Более того, он сказал, что «скорее позволил бы разорвать себя на куски дикими лошадьми, чем согласился бы подсунуть этот отвратительный перевод английскому народу».

Однако перевод все же пошел в народ и распространился по всему англоговорящему миру. Опечатки и огрехи первых лет – из них наибольшую известность приобрела Грешная Библия 1631 года, где в заповеди о прелюбодеянии была пропущена частица «не», что изменило смысл заповеди на противоположный, – удалось исправить только в 1769 году, когда была издана окончательная версия.

Сегодня лишь немногие пользуются Библией короля Якова для повседневного чтения, но по части чистоты и поэтичности языка ей по-прежнему нет равных.

Вначале создал Бог Небеса и Землю. Земля же не имела образа, тьма простиралась над бездной, и Дух Божий веял над водами. И сказал Бог: пусть будет свет. И стал свет. И увидел Бог, что свет хорош, и отделил свет от тьмы. И назвал Бог свет Днем, а темноту назвал Ночью. И был вечер, и было утро – день первый.

Книга Бытия, глава 1, издание 1611 года

21

Лей-линии

Среди традиционных английских чудачеств почетное место занимает увлечение диковинными археологическими теориями, и чем больше эти теории раздражают серьезных историков, тем больше привлекают публику. Вокруг домыслов о том, кем на самом деле был Уильям Шекспир, что случилось в Тауэре с принцами Эдуардом и Ричардом, какие ритуалы проводили в Стоунхендже и пр., выросли целые культы. И кто скажет, что они основаны на заблуждении?

Однажды (если быть точнее, 30 июня 1921 года) археолог-любитель Альфред Уоткинс, путешествуя по Херефорду вместе с сыном, глянул вдаль и заметил пересекающие местность прямые линии, словно подсвеченные «огоньками фей». И он предположил, что это опознавательные знаки, которые помогали путешественникам неолитической эпохи не сбиться с пути – своего рода идеально прямые доисторические трассы. Эти прямые тянулись на много миль, соединяя древние могильные холмы или церкви, и никакого разумного и наглядного объяснения их существованию не было (как заметил один критик, с тем же успехом они могут соединять телефонные будки).

Намного позднее, в 1969 году, Джон Мичелл связал эту находку с геомантией и другими эзотерическими учениями, объединив их все в своеобразный английский фэн-шуй, и изложил эту концепцию в книге «Взгляд на Атлантиду» (The View Over Atlantis). Кроме того, убив одним выстрелом двух зайцев, он основал английское учение о загадках Земли. Вслед за ним другие писатели (Иэн Синклер и Питер Акройд) стряхнули пыль с мифов о сакральной геометрии лондонских церквей – ведь, если верить Гальфриду Монмутскому, Лондон задумывался как Новая Троя.

Профессиональные археологи не признают эти концепции, к тому же среди последователей теории лей-линий не существует единого мнения о том, что именно представляют собой эти прямые – ориентир для древних путешественников, помогающий не заблудиться в густых лесах, какие-то скрытые сверхъестественные знаки или силовые контуры? Может быть, это дороги, по которым мертвые уходят из нашего мира, или маршруты ведьм, летящих на шабаш? Или так проявляются на поверхности энергетические потоки самой Земли?

Мичелл добавил ноту английской сакральной экзотики в движение хиппи и андеграунд, сделав сердцем нового культа Гластонбери и превратив сельские задворки в альтернативную мекку нового движения. Именно Мичелл указал на самую длинную из существующих лей-линий, теперь известную как Линия Майкла. Она тянется от мыса Лендс-Энд в Корнуолле до Хоптон-он-Си на берегу Норфолка в направлении восхода солнца в день 8 мая (Михайлов день, или Майский день, – в зависимости от того, с кем вы разговариваете).

Линия проходит через множество древних мест, включая Сент-Майклс-Маунт и церковь на вершине Гластонбери-Тор, посвященную, как вы догадались, святому Михаилу. Но только через пятнадцать лет лозоходцы Хэмиш Миллер и Пол Бродхерст, вооружившись лозами, проследили линию от начала до конца и обнаружили, что на самом деле она вовсе не прямая, как и Линия Мэри, неоднократно пересекающая ее на всем пути, см.: The Sun and the Serpent («Солнце и змей»), 1990.

Кстати о лозоходстве. Это один из способов поиска подземных источников воды, эзотерическая по сути, однако весьма полезная в хозяйстве практика, которую широко используют жители Англии и так же широко игнорируют ученые скептики. В 1572 году лозоходство оказалось под запретом из-за своей очевидной связи с ведьмовством. Увлечение эзотерикой в английской культуре уравновешивается инстинктивным страхом перед всем необычным у чиновников и властей Англии.

Чуждый условностей археолог Фредерик Блай Бонд был смещен с должности руководителя раскопок в аббатстве Гластонбери за использование метода автоматического письма (он получал послания от давно умершего средневекового монаха) для более точного определения местоположения раскопа.

Но чем бы в итоге ни оказались лей-линии, они придают истории дополнительную глубину (и может быть, таят в себе немало древних загадок), тем самым только подчеркивая разумность и респектабельность Национального траста английского наследия. Они хороши хотя бы тем, что дают повод всласть поиздеваться над английскими научными организациями, которые больше не могут обратить против своих оппонентов законы о колдовстве.

30 июня я еще не знал ничего из того, о чем пишу сейчас, и у меня не было никаких теорий. Поездка в Блэкуордайн побудила меня отметить на карте прямую линию, которая начинается в Крофт-Эмбери и проходит через Крофт-Лейн, по вершинам холмов через Блэкуордайн, Рисбери Кемп и возвышенность Стреттон-Грандисон, где, как я предполагаю, могла находиться римская военная крепость. Не имея других теорий, я последовательно осматривал окрестности с возвышенностей в разных местах, и передо мной открылась удивительная картина. Я снова и снова с изумлением поднимался на похожие сооружения, которые, как я вскоре понял, были (или должны были быть) смотровыми площадками.

Альфред Уоткинс, «Ранние Британские пути» (Early British Trackways, 1922)

22

Мини-автомобиль

«Жми на газ, Тони, они нас догоняют», – бросает Красавчик Фредди, сидящий рядом с водителем скоростного сверхпрочного «мини-купера», который несется по улочкам Турина с багажником, полным золота.

В фильме «Ограбление по-итальянски» (1969) можно найти множество характерных мотивов английского кино 1960-х годов: ограбление, где преступникам почти удается уйти от погони, бесконечные насмешки над иностранцами и богатую палитру представителей разнообразных английских типов – от высокомерного криминального барона, неплохо проводящего время за решеткой, до предприимчивого героического кокни (Майкл Кейн).

Апофеозом мини стал один из последних эпизодов фильма, где три «мини-купера», красный, белый и синий, несутся по канализационной системе Турина, спасаясь от итальянской полиции. На самом деле все три автомобиля – каждый из которых, предположительно, имел в багажнике груз золота в полтора раза больше собственного веса – во время съемок в канализации пришли в полную негодность и были списаны.

К моменту съемок автомобили-мини, первоначально носившие название Austin Seven и Morris Mini-Minor, выпускали уже десять лет. Как это часто бывает со знаковыми примерами английского стиля, модель была разработана не англичанином, а греком из Смирны, чей дед получил британское гражданство за многолетнюю работу на железной дороге Смирна – Айдын.

Сэр Алек Иссигонис обладал удивительной дизайнерской интуицией. Когда один инженер спросил его, какого размера делать колеса, он развел руки в стороны и ответил: «Вот такого». Инженер измерил расстояние (получилось 10 дюймов), и колеса сделали именно такими.

Иссигонис также проектировал Morris Minor, который выпускали с 1948 до 1971 года, – излюбленное транспортное средство обедневшего английского среднего класса. В результате энергетического кризиса, разразившегося вслед за Суэцким кризисом 1956 года, родился Mini: компания British Motor Corporation попросила Иссигониса создать машину, которая будет потреблять меньше топлива.

«Мини» сошел с конвейера летом 1959 года и был принят довольно сдержанно. Концепция оказалась слишком радикальной для людей, привыкших к раскладным ступенькам и вынесенным далеко в стороны сигнальным фонарям. Но после того как за рулем «мини» сфотографировалась королева Елизавета, машина начала свое восхождение к вершинам славы. Вскоре не осталось почти ни одной английской знаменитости, начиная с Дэвида Нивена и заканчивая Питером Селлерсом, у которой не было бы «мини». The Beatles купили сразу четыре штуки.

Размеры мини-автомобиля, ставшего одним из отличительных признаков Лондона 1960-х, удалось сократить благодаря поперечному расположению мотора – творческое озарение, до этого не посещавшее умы автопроизводителей. Таким образом, длина машины составляла всего 10 футов, но в ней вполне могла уместиться вся семья вместе с багажом. Мини-автомобили выпускали более сорока лет, и за это время (до октября 2000 года, когда их выпуск был прекращен) с конвейера сошло более 5,3 миллиона экземпляров. Почти невозможно представить себе английскую жизнь елизаветинских времен – вторую половину XX века – без «мини», припаркованного где-нибудь в уголке.

«Мини» стал таким же символом эпохи, как мини-юбки, растворимый кофе и картофельное пюре быстрого приготовления, – беспроблемная и компактная, почти карманная машина.

Право на название Mini выкупила компания BMW. Новые BMW Mini не слишком похожи на свой прототип, но даже эти увеличенные, более спортивные модели, собранные не заводе BMW Cowley в Оксфорде, неплохо продаются. Правда, остается открытым вопрос, можно ли называть их «мини» в традиционном смысле слова.

Просто помните – в этой стране ездят по неправильной стороне дороги.

Чарли Крокер в фильме «Ограбление по-итальянски»

23

Голубятники

Есть ли какая-то связь между количеством сараев в Англии и популярностью голубей и голубиных гонок? Не удивительной ли привязанностью английских мужчин из рабочего класса к деревянным постройкам в саду, набитым всякими непонятными штуковинами, объясняется тот факт, что голубиные гонки стали практически национальным видом спорта? Или это как-то связано с полчищами голубей, слетавшихся на Трафальгарскую площадь в Лондоне, – пока с ними не разобрался, едва вступив в должность, новый мэр Лондона в 2000 году?

Не ясно. Ясно только, что люди в этих местах веками держали и разводили голубей, а также использовали птичий инстинкт возвращения домой для того, чтобы отправлять почту, и это началось, вероятно, еще в римскую эпоху. Однако голубиные гонки как спорт придумали бельгийцы, и только после того как король Бельгии, свирепый Леопольд II, подарил британской королевской фамилии породистых голубей, этот спорт начал быстро набирать популярность в Англии. Первая английская голубиная гонка состоялась в 1881 году, главным образом по той причине, что бельгийцы давали старт собственным гонкам в южной части Англии.

В наши дни голубиный спорт вместе с матерчатыми кепками и уиппетами постепенно утратил популярность – хотя, учитывая, что в США в нем крутятся большие деньги, можно предположить, что однажды его неизбежно снова завезут к нам. В увлечении голубями есть что-то глубоко североанглийское – на ум сразу приходит образ сурового неразговорчивого йоркширца, окружающего своих голубей нежной заботой, которой обычно не достается его собственным детям. И это лишь малая часть великого парадокса английской жизни: животные часто кажутся им более подходящим объектом привязанности, чем человеческие существа.

Здесь, как и во многих других случаях, свою роль играют классовые различия. Рабочие строили голубятни из старых досок и подручных материалов и устраивали гонки на короткие дистанции. Породистые гоночные голуби, летавшие на дальние расстояния, принадлежали аристократам или как минимум состоятельным людям, которые могли заплатить за них требуемую сумму. Впрочем, на рынке голуби стоили недорого, поскольку изобретение электрического телеграфа вытеснило их из почтового бизнеса.

Неожиданное возрождение голубиной почты произошло во время осады Парижа в 1870–1871 гг. Англичане завороженно наблюдали за тем, как французские голуби доставляют миллионы посланий в город и из города через прусские линии. В последнее десятилетие Викторианской эпохи увлечение голубями вытеснил футбол, ставший новым любимым времяпрепровождением рабочего класса в Англии. Дни, когда гоночного голубя можно было узнать по черной шапочке, желтым лапам и кольцу на шее, а его хозяина по характерному хриплому голосу – большинство голубятников страдали от так называемой легочной аллергии птицеводов, – давно прошли.

Однако угасало этого увлечение постепенно. По некоторым данным, железные дороги Лондона, центральных графств и Шотландии во время гоночного сезона 1929 года перевезли более 7 миллионов голубей. В 1934 году один заводчик гоночных голубей описал свои чувства при виде возвращающейся птицы. Он пишет, что стоял «пригвожденный и наэлектризованный… и вдруг услышал тихий шум крыльев… и почти сразу же на маленькой площадке у хода в голубятню возникла она, птица мечты». В этом отрывке ясно видна странная смесь сдержанности и глубокой эмоциональности, характерная для этого увлечения в целом.

Джордж Оруэлл считал увлечение голубями одним из важнейших свойств английской частной жизни, «приватности», как он ее называл. Он даже осуждал новые требования по санитарному состоянию и безопасности жилища, требовавшие избавиться от голубей, как «совершенно безжалостные и бездушные».

Он вышел с букетом цветов в руке, рассовав по карманам комбинезона несколько голубиных яиц… Придя домой, он положил яйца в миску на кухонной раковине и неловко, почти неуклюже, протянул цветы матери. Они не обменялись ни словом, ни взглядом; отец лишь приглушенно хмыкнул, и это, видимо, сообщило ей все, что было необходимо.

Уильям Вудрафф о возвращении своего отца в Блэкберн с голубиной гонки («Дорога в Наб-Энд» / The Road to Nab End, 2001)

24

«Морская лихорадка»

Среди английских типов темперамента есть один на редкость унылый – его представители категорически не одобряют чтение. Такие люди существуют до сих пор, хотя теперь они редко в этом признаются. Однако всего сто лет назад подобные взгляды были широко распространены. Когда будущий поэт-лауреат Джон Мейсфилд остался сиротой (его мать умерла в родах, здоровье отца после этого совершенно расстроилось, и вскоре он последовал за ней), заботы о нем взяла на себя тетка, принадлежавшая как раз к описанному типу людей.

Юный Мейсфилд глотал книгу за книгой и бродил, совсем как Вордсворт, «один среди долин» по окрестностям (он родился в Ледбери, в Херефорде, близ тех мест, где его старший современник Эдвард Элгар точно так же «бродил среди долин» – пожалуй, им следовало бы начать бродить вместе). И чем больше книг читал Мейсфилд, тем больше тетка его порицала.