Леонид. Сызмала-рекорд-бей, оглы-атлет-аскет!

Вениамин. Колчин видел четыре лыжни оттого, что перетренировался, а я вижу две планки оттого, что недотренировался. Есть два пути из двух планок сделать одну.

Леонид. Какие?

Вениамин. Или… или… Или тренироваться ещё больше, или… А там ещё перед планками и девушка стоит, или это мне тоже кажется?..

Леонид. Девушка стоит. Жуть, какая девушка! Пёстрая, как… как какаду!

Вениамин. Опять эта… Эй, как вас зовут, уйдите с дороги!

Стеллка. Не уйду!

Вениамин. Нет таких препятствий, которые могли бы встать между Ларионовым и спортом и которые он бы не перепрыгнул!

Леонид. Господи, твоя воля! Перепрыгнул и две планки и девушку!

Вениамин. А почему бы вам не заняться прыжками в высоту?

Стеллка. А зачем?

Вениамин. А затем, что вы, по-моему, без всякой тренировки могли бы взять метра четыре в высоту.

Стеллка. Вы думаете, что я такая талантливая?

Вениамин. Нет, я думаю, что вы такая легко… мысленная!

Гусь. Уйди с дороги!

Татьяна. Гусь, ну что ты всё время носишься как угорелый? Шёл бы к нам на наши олимпийские игры и бегал бы с толком!

Гусь. К вам? Да у вас на каждом шагу свистят, как у милиционеров, кругом судьи, судейские коллегии, только что народных заседателей нет… Слышать противно! И вообще… вы же все ненормальные!

Татьяна. Мы ненормальные? Какие же мы ненормальные?

Гусь. Чокнутые, факт. Вы все с комплексом!..

Татьяна. С каким мы ещё комплексом?

Гусь. С комплексом… с этим… как его?.. ГТО, что ли?..

Татьяна. Вот я тебе сейчас за этот комплекс как дам сумкой по комплекции!

Вадим. А по-моему, спортом усиленно заниматься вообще вредно, потому что перенапряжённые мышцы обворовывают все органы, в том числе и мозг! Поэтому-то спортсмены ни бум-бум в науках.

Тарас. А усиленная умственная деятельность тоже, значит, вредна?

Вадим. Конечно, усиленная работа мозга обворовывает всю мышечную систему. Поэтому все учёные не секут в спорте… И вообще доходяги… Вот долгожители… Они ведь не перенапрягали ни свой мозг, ни мускулатуру… А только ели шашлыки и пили сухое вино.

Тарас. А чего ж ты спортом занимаешься?

Вадим. А деньги? А машина? А квартира в раннем возрасте? А заграничные поездки?..

Вадим. Не верю я этому Гусю, ни с распиской, ни без расписки — не верю! Всё равно он сорвёт наши игры.

Надежда. И что же, по-твоему, надо сделать, чтобы Гусь не сорвал их?

Вадим. Обвинить его в чём-нибудь и дать ему пятнадцать суток.

Надежда. Такие предложения, по-моему, называются провокацией…

Елена. К 19 июня тебе было приказано написать стихи.

Леонид. Кем приказано?

Елена. Общественностью.

Леонид. Но я лично не пишу стихи.

Елена. Значит, ты личное ставишь выше общественного.

Леонид. Но у меня нет таланта.

Елена. Что значит нет таланта? Судейская коллегия приказала тебе с этой минуты стать талантливым поэтом!

Леонид. Ну, знаете…

Надежда. Да подбери ты что-нибудь подходящее из спортивных журналов, и дело с концом.

И был ещё один разговор с глазу на глаз в тишине ночи между Надеждой Фокиной и Еленой Гуляевой. Разговор происходил на лунном стадионе в беседке перед площадкой с киноэкраном, установленном часа три тому назад. Гуляева с Фокиной считали, что вечер тоже может стать подспорьем в тренировках. А что?.. Устанавливается кинопроектор и смотри хроникальный или документальный фильм из жизни… Гуляева и Фокина имели в виду, конечно, жизнь Ларионова. И кадры здесь можно прокрутить раз за разом, хоть вперёд, хоть обратно, можно и уменьшить скорость кинопроектора — замедление движения помогает лучше разобраться в спортивной технике прыжка… Ларионова, конечно.

— А можно сделать из киноленты кольцовку, — сказала Елена, — и смотреть на Ларионова, смотреть, смотреть… — Гуляева, не отводя взгляда, продолжала смотреть на белеющий в темноте экран такими глазами, как будто там и вправду прокручиваются бесконечные кольцовки Ларионова.

— Елена, — прошептала поражённая Надежда, — неужели ты в него?..

— Ах, Надежда, Надежда, — сказала Елена, — существуют безумные идеи, но ведь существуют и безумные любови!..

— Ленка, ты влюбилась в Ларионова? — переспросила шёпотом Надежда. — Безумно влюблена?

Но ответ она получила на вопрос, который она не задавала.

— Имя у меня — Елена, подразумевается, что я прекрасная и за меня на дворе среди наших ребят должна быть война. А на самом деле на меня никто не обращает внимания, даже Ларионов…

— Даже Ларионов?! — удивилась Надежда. — Да Ларионов вообще ни на кого не обращает внимания, даже если бы ты была той Еленой Прекрасной, из-за которой началась Троянская война.

Но Елена на исторические доводы Фокиной не обратила никакого внимания. Она достала из спортивной сумки маленькую сумочку и уже из маленькой сумочки достала маленькое зеркальце и в полутьме стала рассматривать отражение своего лица.

— Черты правильные, — сказала она, — а всё остальное… неправильно… — Затем она тихо прошептала: — «Ты мне, зеркальце, скажи и всю правду доложи: я ль на свете всех милее? Всех румяней и белее?» И ей зеркальце в ответ: «Ты прекрасна, спору нет, но на свете есть милее, всех румяней и белее…» Вот так, — сказала с грустью Елена. — Смелая критика, как видно, родилась ещё в сказке Пушкина, а самокритика где родилась? — спросила Елена Надю, грустно улыбаясь.

Надежда подумала, пожала плечами, а Елена пояснила:

— Самокритика родилась в опере Гуно «Фауст». Там Маргарита, глядя на себя в зеркало, поёт: «Ах, как смешно смотреть мне на себя!..»

Надежда не знала, как в таких случаях утешать и что говорить, в кино и в книгах взрослые говорят что-то о красивых глазах и голосе. Самой Фокиной все зеркальца без исключения говорили, что она милая девочка, без всяких там «на свете есть милее…» Была она вне зеркальных сравнений и зеркальной критики. И ещё она ни к кому не испытывала такого чувства, которым поделилась с ней Елена.

— Если Ларионов зазнается, — сказала Надя утешительно тихим голосом, — то он должен будет начать нарушать режим, то он должен будет начать ходить по вечерам в молодёжное кафе, скажем, а если он должен будет посещать молодёжное кафе… то… с тобой…

— А почему именно со мной? — удивилась Гуляева единственному Надиному варианту.

— «Почему, почему»? Ну, хотя бы потому, что ты и… ты и прекрасная собеседница и… вообще.

— Елена Прекрасная, в скобках Собеседница, — пошутила Гуляева. — Это звучит.

Она помолчала, ей показалось, что в этих словах есть что-то обнадёживающее, и она сказала:

— А если он и впрямь зазнается!.. Если он и вправду окажется не таким, каким его все представляют… то я подойду и скажу: «Ах, ты мне нужен и не такой…» А он скажет:

«Правда?! А я думал, что я „не такой“ никому не нужен».

Глава 1. ПРОБЛЕМА ГУСЯ И ДРУГИЕ ПРОБЛЕМЫ

Так вот… Если бы мы в самом начале истории, которая называется «Флейта для чемпиона», захотели подняться и взглянуть на место действия с высоты птичьего полёта, то для этого нам пришлось бы воспользоваться теми услугами, что рекламирует фанерный щит, висящий на Ленинградском проспекте возле входа на вертолётную станцию:

Хотите увидеть Окрестности Москвы С птичьего полёта? Летите вертолётом!

Воспользуемся приглашением «Аэрофлота» и поднимемся над Москвой. Мы увидим залитые утренним солнечным светом улицы и площади, затканные паутиной проводов. Электрической паутиной. Когда я смотрю на московское небо снизу вверх или на московские улицы сверху вниз, всегда эти провода мне кажутся делом «рук» какого-то фантастического паука, который но ночам всё прядёт свою металлическую нить и всё гуще заплетает город в свои электрические сети. Ещё увидим мы лужниковский стадион, стадионы «Динамо», «Локомотив», «Труд», «ЦСКА»… Голубую, пересекающую весь город ленту Москвы-реки, напоминающую гигантскую подпись… И дворы, дворы, дворы, бесконечные московские дворы, в одном из которых и произойдёт история с названием «Флейта для чемпиона».

Как говорят вертолётчики, «зависнем» и остановим свой взгляд на одном из дворов, который привлечёт наше внимание тем, что даже с высоты нам сразу станет ясно, что там происходит что-то необычное.

Чуть снизившись ещё, мы различим, что этот двор находится в районе старого Арбата, который я так люблю, старый двор в районе старой Москвы, зажатый с четырёх сторон старомодными домами, теми невысокими домами, что, как люди, каждый имеет своё лицо и, главное, своей вполне нормальной высотой не отнимают у людей неба.

Двор сверху будет выглядеть очень пёстро, как картина абстрактного художника, на которой беспорядочно смешались все краски в разноцветные полосы и пятна. А среди мальчишек и девчонок, заполнивших двор, мы обнаружим какую-то просто безумную суету, если приглядимся ко двору внимательней.

Теперь мы уже совсем низко, над самым двором, и цветочные полосы и пятна на наших глазах превратились во флаги и лозунги, на которых можно разобрать надписи: «Да здравствуют наши 1-е олимпийские игры по прыжкам тройным, в длину и в высоту!», «Уважай сильного! Дружи с равным! Помогай слабому!», «Каждый человек — физкультурник!», «Дадим родине чемпиона по всем прыжкам сразу!»

Итак, никаких следов чемпиона пока нет. И никаких следов безумной идеи. Даже наоборот. Вокруг нас всё говорит о самой разумной затее: устроить во дворе «олимпийские игры», пусть по одному виду спорта, только по прыжкам. Зато здесь всё, как у взрослых: даже есть чаша олимпийского огня, возле которой возится паренёк с закопчённым лицом — это Тарас Сидякин по прозвищу «Дымовой». А мимо него пробегают с озабоченными лицами Елена Гуляева и Надежда Фокина.

— Прошу форум на кворум! — громко выкрикивает Елена. — Толкалина не видел? — спросила она Сидякина.

— Не видел.

— Кворум срывает! — возмутилась Елена. — Безобразие!

Вадим Масюков, развешивающий олимпийские флаги на рыболовных лесках, тоже отрицательно ответил на вопрос Елены.

Всё с тем же кличем «Форум на кворум!» Елена Гуляева промчалась по так называемой «Олимп-аллее», посыпанной жёлтым песком, по бокам которой стоят ещё недокрашенные под мрамор фанерные «греки»: Дискобол, Геракл и Апоксимен, Дорифор и Зевс-громовержец, — вернулась в сектор для прыжков с недостроенной для разбега дорожкой. Обогнула пока ещё пустой щит «Вестник Олимпиады», на котором под названием «Старт» должны будут со временем поместиться материалы серьёзного характера, а под шапкой «фальстарт» — будущий олимпийский юмор.

И наконец, во всю прыть вместе с Надеждой Фокиной устремилась к беседке, украшенной фанерной колоннадой в античном стиле с надписью по широкому фронту: «Эланодиум», что в переводе на русский язык значит: «судейская».

Надежда Фокина, на бегу то и дело заглядывая в папку, спросила:

— А вдруг Гусь возьмёт да и разгонит наш форум?

— А кворум на что? — Елену даже всю передёрнуло от одной такой мысли, что Гусь разгонит форум.

— А вдруг Гусь возьмёт да и разгонит кворум? — не унималась Фокина.

— Не в Древней Греции живём, — успокоила её Лена. — Пусть попробует…

— Нет, Лена. Гусь всё-таки — это главная проблема наших олимпийских игр, — продолжала сокрушаться Надежда Фокина. — Но понимаешь, есть…

— А если я эту проблему уже решила? — не дослушала Лена Фокину и загадочно и даже победоносно улыбнулась и почему-то похлопала себя по карману спортивной курточки и добавила ещё загадочней: — А может быть, Гусь у меня в кармане!..

— Ты меня не дослушала, — сказала, поморщившись, Надежда. — Гусь — это, конечно, главная проблема наших олимпийских игр, но самая главная — это Вениамин Ларионов!

— При чём здесь Ларионов? — переспросила Лена.

— Но я же тебе рассказывала про Марка Наполи! — рассердилась Надежда. — Я тебе даже вырезку показывала!

Елена посмотрела на Фокину как на сумасшедшую.

И здесь придётся несколько вернуться назад. Дело в том, что Надежда действительно рассказывала Елене об итальянском профессоре Марко Наполи и показывала вырезку из одного спортивного журнала. Там говорилось следующее.

В Древней Греции был обычай. Если грек преуспевал в каком-либо деле и становился известным, его награждали… человеком с флейтой. Наверное, таким человеком был раб, ибо кому же захочется добровольно стать тенью человека. Куда бы ни направлялся знаменитый учёный муж или философ, повсюду следовал за ним человек и играл на флейте. Звуки собирали греков поглазеть на знаменитость. Флейта делала человека популярным. Всё это стало известно в связи с одним из самых сенсационных открытий археологов XX века.

Древние греки утаили свою живопись. Они подарили нам только скульптуру и здания. А итальянский профессор Марко Наполи обнаружил не так давно неподалёку от развалин античного городка Пестума усыпальницу пятого века до нашей эры. Владелец её и житель, если его можно так назвать, был знаменитым ныряльщиком. На фресках его изящное тело изящно парит в воздухе.

На одной из стен этой усыпальницы прыгун изображён с человеком-тенью позади. Шествует важно ныряльщик, за ним идёт человек-флейта… «Тру-ля-ля! Вот идёт знатный ныряльщик! — поёт флейта. — Непревзойдённый ныряльщик! Нет такого второго ныряльщика в Греции!»

И вот Надежда уже несколько раз предлагала Лене для начала приставить к Вениамину Ларионову («Самому юному и талантливому спортсмену во всей Москве, по мнению Фокиной, и уж, как пить дать, будущему чемпиону мира по прыжкам в высоту»), — так вот Надежда ещё раз предложила приставить к Ларионову «человека с флейтой». А Елена сомневалась.

Они вошли в судейскую беседку. Здесь собрался весь форум судей. Все, кроме Толкалина.

— Просто безобразие! — опять воскликнула Елена. — Каждый раз этот Толкалин опаздывает! Ну ладно! Это ему отразится! — С видом заговорщика она огляделась вокруг и вдруг, словно дирижёр, взмахнула руками: — Три-четыре…

Хор «эланодиков» тихо, почти шёпотом, подхватил слова Пушкина на какой-то весьма самодельный мотив:

— «…Желаю славы я, чтоб именем моим…»

Это прозвучало, как музыкальный эпиграф, потому что мановением руки Елена оборвала песню.

— Собрание кворума олимпийского комитета считаю открытым, сердито объявила Елена. — Цветкова, веди протокол… На повестке дня две проблемы: проблема Ларионова и его звёздной болезни. Цветкова, записывай…

— А я что делаю?.. — обиделась Татьяна, включившая портативный магнитофон.

Именно в это время Гуляева заметила проходивших мимо Леонида Толкалина с Виолеттой Левской. Он нёс за ней скрипку в футляре.