Осколок солнца (Сборник)

— Вы не очень разборчивы в выборе друзей.

— Да я его терпеть не могу.

— Расскажите. Меня он интересует.

— Недавно я сдавал аппараты в малярный цех, — задумчиво проговорил Багрецов. — Там их красят нитролаком. Лак разбрызгивают пульверизатором. Я смотрел на это дело и вспомнил Жорку. Он разбрызгивает вокруг себя пошлые слова. Иной раз кажется, что слова эти — сладковатое облачко лести — оседают на мне вроде пахучего нитролака. Я это вижу, а другие не замечают, как обволакивает их непроходимая пошлость.

— Что же вы можете ему предъявить?

— Не смейтесь, — Вадим нервно застучал пальцами по скамье. — Таких людей нужно остерегаться.

— А по-моему, — сказала Лида, — он какой-то дуракоподобный. Виден насквозь.

Глаза Вадима сердито заискрились.

— Не скажите. Это его личина. Она многим нравится. Каждому приятно чувствовать, что он умнее этого шута.

За каменным забором послышался смех. Вадиму он был неприятен, как дребезжание разбитого колокольчика.

В воротах показались две девушки, за ними важно шествовал Кучинский. Девушки были одеты в одинаковые платья, одинаковые туфли, даже носки у той и у другой с одинаковыми голубыми полосочками.

Вадим подумал, что это сестры. Но они ничуть не похожи друг на друга ни фигурой, ни лицом, ни цветом глаз. Правда, прически у них были похожи — завитые локоны спадали почти до самых плеч. Весь внешний облик этих девушек не нравился Багрецову. Все, начинай от туфель, где по капризу моды были отрезаны носки, до обесцвеченных перекисью мертвых волос. Одинаковые сумки, напоминающие огромные кисеты с кольцами, розовые, будто сделанные из мыла так называемые клипсы, брошки пластмассовые с именами — вероятно затем, чтобы отличать девушек друг от друга, — дополняли их туалет. Подруги подошли ближе, и Вадим разобрал имена на брошках.

— Можно даже не знакомиться, — шепнул он Лиде. — Видите, одна из них Нюра, а другая Маша… Бедные, мне их жалко.

И действительно, странное чувство сожаления испытывал Вадим, глядя на этих наивных девушек, не умеющих отличать красоту от подделки и пошлости.

А Лиду это нисколько не удивляло. Не в первый раз ей приходилось видеть одинаково одетых подруг. Раздражал Кучинский. Лида хмурилась при каждой его выходке. А он, нарочито подчеркивая свое пренебрежение к заносчивой аспирантке, вился ужом перед смущенными подругами.

— «Позвольте предложить, прелестная, вам руку», — отчаянно фальшивя, напевал он, вероятно, единственно знакомые ему слова из «Фауста» — Я, Марусенька, буду вашим Мефистофелем.

Опустив глаза, Марусенька милостиво приняла руку веселого кавалера.

— Вот уж не похожи. Вы совсем как этот… Ну как его? Тоже студент. Он поет… «Расскажите вы ей…» — и она робко запела тонким, прерывающимся голоском.

Кучинский закрыл глаза от восторга.

— Вот где таланты скрываются! Учиться надо, Марусенька. Приедете в Москву, поведу к профессору. Недавно с ним познакомился. Быть вам певицей, Марусенька!

— Скажете тоже, — она спряталась за спину подруги.

Другая — Нюра, или Нюрочка, как льстиво обращался к ней Кучинский, — была молчалива, иногда смеялась над шутками студента, но, видно, по привычке или из вежливости.

Вадим этого не заметил. Обе девицы казались ему одинаковыми даже по характеру.

А Кучинский словно попал в родную стихию, держался развязно и независимо.

— Не боги горшки обжигают. У меня была одна знакомая девочка, и что же вы думаете? Колоратура открылась! Поучилась немножко, и сразу в Большой театр.

Из ворот вышел Бабкин и подозрительно покосился на Димку: нет ли намека на новое увлечение? Но тот сидел рядом с Лидой и весьма неодобрительно посматривал на одинаковых девиц. Беспокоиться нечего.

Лида подозвала Тимофея и спросила, что это за девушки.

— Да так, — отмахнулся тот. — В аккумуляторной работают.

А Жорка щелкал аппаратом и разглагольствовал:

— Получитесь в натуральных цветах. Пришлю фото — несите прямо хоть в Третьяковскую галерею. Картиночка!

— А цветочки на платье выйдут? — кокетливо спросила Маруся.

— Спрашиваете! Не только цветочки, даже ягодки! — И, притопывая на ходу, запел: — «Про меня все люди скажут, сердцем чист и неспесив. Или я в масштабах ва-а-ших недостаточно красив».

Он поднял фотоаппарат, прищурился и указал на скамейку:

— Сюда, сюда, девочки, на солнышко… Сделайте умное лицо.

Подруги рассмеялись. «Еще бы! Услышали привычную остроту. Веселый мальчик Жора Кучинский, с ним приятно провести время, — подумал Вадим, искоса наблюдая за вихляющимся фотографом. — Сейчас щелкнет и скажет: «Спасибо, испортил»… Опять девицы захихикают. Остроумный мальчик Жора Кучинский».

А тот чувствовал себя любимцем общества. Девочки смеялись, видно было — довольны, а Маруся, та просто с восхищением смотрела на симпатичного «мальчика», — какой он ловкий и умный!

Из громкоговорителя понеслась музыка вальса. Маруся закружилась на зеркальном поле. Видно, не смогла удержаться, услышала вальс и пошла танцевать. А почему бы и нет? Чудесный день, молодость, веселые друзья, а впереди еще много таких дней.

Кучинский с видом знатока следил за девушкой, и когда она, смутившись, подбежала к подруге, зааплодировал.

— Красота! Вот это я понимаю… Оторвала девочка. Прямо Уланова!

Лида переглянулась с Вадимом. Он прочел в ее глазах гнев и растерянность. Мелочь. Кто же не сравнивал в шутку своих друзей с настоящими талантами!

Сейчас в устах Жоры Кучинского каждое его слово как бы подчеркивало тупость и нелепость подобных аналогий. «Если бы записать Жоркину речь, — представил себе Вадим, прислушиваясь к его развязной болтовне, — а потом жирным красным карандашом подчеркнуть все пошлые словечки, глупые остроты, сравнения, то, пожалуй, глядя на этот мусор, сделается стыдно и самому. Ведь мы к нему привыкли, не замечаем».

— Жора, почему вы сами не сниметесь? — спрашивает Маруся. — Поучите меня, я сниму.

— Синьорита, невозможно, — кривляется он, кланяясь и размахивая шляпой у самой земли. — От моей физиономии пленка треснет.

— Жора, который час?

— Клянусь аллахом, не знаю. Часы забыл дома на рояле…

Опять смех, по привычке.

— Девочки, составим живописную группу, — распоряжается Кучинский, усаживая их на скамью. — Черноглазая, поближе, поближе… Ах, эта черноглазая с ума меня свела.

И Вадиму, и Тимофею, и Лиде было ясно, что в своей студенческой компании, где любая девушка, даже не обладающая острым язычком, может сразу осадить Жорку, он воздержался бы от подобной болтовни. Но здесь совсем другое. Жорка понимает, что перед этими девушками он может резвиться как хочет. Не стоит труда искать свежие остроты. Он и так неотразим.

— «Никто в нашем крае Маруси не знает», — напевал он сладким голоском. — Вы на меня не сердитесь? Скушайте конфетку… Потанцуйте еще… Раз, два, начали! Два притопа, три прихлопа… Спой, светик, не стыдись… Ну, прямо Любовь Орлова!

— Скажете тоже…

— Потом поблагодарите. У меня опытный глаз. Будьте уверочки. — Кучинский щелкнул пальцами. — Приеду в Москву, к одному знакомому режиссеру заскочу. Пришлю телеграмму. — Он оглянулся на беседку и, выщелкивая подошвами чечетку, запел: — «Ни о чем меня не спрашивай, не выпытывай… ничего…» Замрите, снимаю.

Девушки застыли в напряженных позах. Кучинский нажал кнопку и взглянул на счетчик отснятых кадров.

— Ах, я рассеянный с улицы Бассейной! Пленка кончилась. Пока! До скорого! — и скрылся за углом главного здания.

Девушки наклонились друг к другу, стали шептаться, изредка поглядывая на гостей в беседке.

— Ваше мнение, наблюдатели? — спросил негромко Вадим.

Бабкин безапелляционно заявил:

— Девчонки, конечно, пустые. А Жорку переделать невозможно. Да и что ты от него хочешь?

— Значит, тебе все равно? Пусть эти девушки, наверное никогда не видавшие московских студентов, будут считать Жорку образцом культуры и судить по нему о всех наших ребятах. Так?

Бабкин замахал на него руками. Жесткий комок застрял в горле, невозможно вымолвить слова. Высокое звание студента-заочника далось ему не легко. Он был на экзаменах в институте, где все казалось диковинным и чудесным, встречался с учеными, популярные статьи и книги которых читал еще в детстве. Эти люди, известные всему миру, проходили по коридору обыкновенными мелкими или размашистыми, крупными шагами. Бабкин долго смотрел им вслед и гордился тем, что уже давно хорошо знал их по книгам и журналам. А ребята? Нет, как можно допустить, чтобы о студентах судили по поведению Жорки Кучинского! Хотелось сейчас же подойти к этим девушкам и сказать, что таких, как Жорка, в Москве совсем немного и что ему, Тимофею Бабкину, технику и студенту-заочнику, стыдно за своего товарища… Не поймут глупые девчонки, и не найдется у Тимофея слов таких, чтобы высмеять Кучинского, показать, насколько он ограничен и как плоски его шуточки. Настоящие студенты на него не похожи, они умеют веселиться, но у них и разговор другой и интересы другие…

Бабкин понимал, что Димка прав, но уж очень не хочется связываться с Кучинским.

— Итак, Лидочка, у вас появились две подруги, — вздохнув, сказал Вадим. — А нам с Тимкой не повезло: один товарищ, да и тот Жорка. Теперь я понимаю, что значит пустыня.

Лида подняла полные руки и небрежно поправила на затылке пучок.

— Подруг я сама выбираю.

— По какому принципу?

— На это трудно ответить. Но, во всяком случае, необходима общность интересов.

— Вы думаете, что в данном случае они разные? — спросил Вадим, вглядываясь в лицо Лиды.

— Не обижайте меня, Вадим. Я же не сравниваю вас с Кучинским.

— И правильно делаете. Он бездельник, а девушки эти работают. — Багрецов запустил пальцы в свою курчавую шевелюру. — Я одного не пойму, Лидочка, откуда в вас столько высокомерия? Высшее образование и научная деятельность абсолютно не дают вам права презрительно относиться к работницам. Они ничего не знают о химических соединениях таллия и цезия, не умеют со вкусом одеваться, но разве это унижает их? «Не обижайте меня», — передразнил ее Вадим. — А откуда вы знаете их души? Возможно, они богаче и человечнее любого из нас, любого из тех, кто в уме решает уравнения и доотказа напичкан формулами. Возможно, у них в душах золотые россыпи, как писал Маяковский…

Багрецов говорил, все больше распаляясь от гнева. Его всегда возмущало подчеркивание своего превосходства, если дело касалось образования. Никакого подвига нет в том, что ты получил его. Благодари тех, кто за тебя в это время работал, пахал, сеял хлеб и строил дома.

Лида сердилась, хотела перебить Вадима. Мальчишка, и вдруг отчитывает ее ни за что ни про что. Но стоило ей покопаться в памяти, как многое из того, что говорил Вадим, стало подтверждаться довольно ясными примерами из Лидиной собственной жизни. Это уже совсем нехорошо. Было немножко стыдно и, главное, обидно — ведь услышала она об этом от мальчишки! Неужели сама за собой не замечала?

6. ДОРОГИ И ТРОПИНКИ

Лида Михайличенко не совсем понимала, почему Павел Иванович, как руководитель ее практики (на что он в конце концов согласился), резко изменил представленный ею план исследований. Его прежде всего интересовали возможные взаимодействия фотоэлектрического слоя и пластмассы.

— Потам вернемся к другим вопросам, — сказал он, утверждая новый план.

На лабораторном столе Лиды появилась шестиугольная плита с выщербленным краем и два осколка. Надо было выяснить причины ее растрескивания. В своем задании Курбатов исключал возможность механического повреждения, хотя Лида и высказала эту мысль.

— Нет, нет, — с раздражением подчеркнул он, — занимайтесь химией, механика здесь ни при чем.

Багрецов и Бабкин, работавшие за соседним столом, удивленно переглянулись, но промолчали. Вероятно, Павел Иванович после зрелых размышлений решил, что его подозрения неосновательны — плита треснула сама.

«Найдется третий осколок, и все будет в порядке. Димка может спать спокойно», — подумал Тимофей, но ошибся. Багрецов не мог и мысли допустить, что смелый опыт Курбатова потерпит неудачу. Не может этого быть. Надо искать виновника, а не объективные причины. Но руки у Димки были связаны, оставалось лишь страдать и сочувствовать.

В первый же день своей работы Михайличенко обнаружила повышенное содержание щелочи в осколке пластмассы, но как это могло повлиять на растрескивание, она пока еще не определила.

Вечером, когда стемнело, сотрудники испытательной станции вновь собрались вместе — куда же деваться? За каменной стеной — пустыня, а здесь, на зеркальном поле, яркий свет фонарей, радиола с пластинками, а в беседке — газеты и журналы, правда не очень свежие.

Вадим и Тимофей набросились на газеты. Лида лениво перелистывала уже читанный «Огонек», а девушки из аккумуляторной устроили танцы.

Жорка раздобыл в Ташкенте любимые фокстроты и теперь наслаждался ими. Нюра танцевала редко — скучная она какая-то. Вот Марусенька — дело другое: бабочкой летает по зеркалу, смешлива и весела.

Недавно приехавшие москвичи пока еще не познакомились с девушками из аккумуляторной, и их вниманием всецело завладел Кучинский. Жалея «несчастных девочек», он часто повторял:

— Эх, пустыня, пустыня, а женихи-то где?

Сейчас, уставши от танцев, он сел между девушками и, не обращая внимания на москвичей, с увлечением начал рассказывать о жизни в столице. Говорил, захлебываясь, о премьерах, просмотрах новых фильмов, о ресторанах и вечеринках. Московская жизнь — это сплошной праздник, гулянья и развлечения. Там девочки не торчат в каких-нибудь аккумуляторных, а в основном веселятся.

— Слыхали про «Дом моделей», где девочки получают зарплату, знаете, за что? Разные платья демонстрируют. Переодеваются каждые десять минут. Вот это жизнь!

Лиде было противно его слушать, обидно за себя и за девушек, которые все это могут принять за чистую монету, и ей вдруг захотелось поговорить с ними, доказать пустоту и ограниченность Кучинского.

Вот Жорка побежал в здание, должно быть, за новыми пластинками. Нюра и Маша остались одни. Лида поспешно спустилась к ним и для завязки разговора попросила маникюрные ножницы — ноготь сломался. Девушки смотрели на нее и удивлялись: как это такая симпатичная, красивая не следит за собой — ходит в каком-то темном, старушечьем платье; низкие каблуки, волосы не завиты, губы не крашены. Вообще странная.

Завязался разговор сначала о мелочах, потом о работе, и в первые же пятнадцать минут Лида знала почти все о своих новых знакомых.

Худенькую невысокую девушку, у которой по-детски неопределенное печальное лицо (хотя она и старалась веселиться), звали Нюрой Мингалевой. Она говорила, что жила до войны под Сталинградом.

— Так вы сталинградка? — спросила Лида.

— Нет, камышинка.

И Лиде подумалось, что действительно Нюра словно камышинка — тоненькая, стройная, подует ветер, и она наклонится низко-низко, до земли.

Никого не осталось у Нюры, кроме тетки, у которой она жила в маленьком районном городке. Сначала училась в ремесленном, потом бросила и по чьему-то совету пошла на «чистую работу» — поступила нарядчицей в строительную контору. Ничего ее видела, сидела в комнатушке где-то на отлете, все равно, что здесь, в пустыне. Там же в конторе работала счетоводом и черноглазая Маша. Вместе отправились на курсы электриков, поучились немножко и оказались здесь, на испытательной станции. Думали, что с людьми интересными встретятся. Большой коллектив, весело. Нет, опять одни. Что поделаешь? Зарплата хорошая, можно и в пустыне работать, только от тоски деваться некуда.

— Но ведь здесь очень много книг, — заметила Лида. — Я так обрадовалась…

Нюра потупила глаза, а Маша призналась чистосердечно:

— Не приучены мы. Там было некогда: придешь с работы — погулять хочется, а здесь без привычки не читается…

Никто по-дружески не предостерег девушек, что в мелких заботах о модных платьях и вычурных прическах, в каждодневных танцах и пошлой болтовне Кучинских гибнут и большие мечты и благородные стремления.

Даже близкой подруге трудно сказать, что она безвкусно и кричаще одета — кровное оскорбление! А Лида отчитывала почти незнакомых девиц — и за одинаковые платья, и за брошки, и за аляповатые клипсы, и за мертвые волосы, и за синие ресницы — за весь этот стандартный комплекс глупейшей мещанской моды. Лида знала, что именно эти нелепые мелочи приведут ее к разговору о Кучинском. А это главное.

Кучинский несколько раз появлялся в дверях общежития, но боялся даже приблизиться к девушкам, так как с ними была Михайличенко. Вадим удивился, что девушки настолько были увлечены разговором с Лидой, что не обратили никакого внимания на Жорку.

Прищелкивая подошвами на зеркальной танцплощадке и напевая, Кучинский ждал, что его окликнут. Но девчонки смотрели как будто сквозь него. А тут еще паршивец Димка подсматривает. Рад, наверное. Жорка хотел бы показать девушкам фокус с фалангой — пусть вдоволь посмеются, но опять вспомнил о злой аспирантке…