Осколок солнца (Сборник)

— Ну, знаете ли, — Лида всплеснула руками и собралась уходить. — Ваша ненависть к Кучинскому заходит слишком далеко. Это нечестно. И на вашем месте я бы поостереглась от подобных обвинений.

— Почему на моем месте?

— Потому, что все знают, как вы к нему относитесь. Да если бы Кучинскому нужны были технические сведения, записанные в моей тетради, он получил бы их без тайных посредников. Чего проще обратиться к Павлу Ивановичу. Потом, не забудьте, химией он не занимается. Она его не интересует.

— Значит, интересует кого-то другого, — спокойно заметил Вадим. — Жорка на все способен. Я видел, как он вертелся у Нюры под окном. Серенады ей пел. А она и уши развесила.

— Вот так логика! Смешно назвать ее женской. Детская логика! Вам же известно, что Нюра влюблена в Павла Ивановича, а не в Кучинского. При чем же тут серенады?

Вадим не нашелся с ответом, но чувствовал, что здесь есть какая-то связь. А вдруг у Жорки и Нюры нашлись общие интересы? Конечно, это лишь подозрения, неясные, беспочвенные, на них ничего не построишь, но и отмахнуться нельзя.

Лида резко поднялась и протянула ему руку.

— До завтра. Одумайтесь, Вадим. Сейчас я жалею, что проговорилась. Теперь вы совсем загрызете бедного Жору.

Крепко пожимая ей руку, Вадим подавил вздох.

— Лидочка, простите, но, может быть, вы никогда больше не протянете мне руки.

— Стоит ли на вас сердиться?

— Пока нет, но завтра вы меня будете избегать.

— Почему завтра?

Багрецов посмотрел на освещенные окна кабинета Курбатова.

— Я должен предупредить его, пока не поздно. Значит, кто-то серьезно интересуется здешними работами. Надо остерегаться. Сегодня им понадобилась ваша тетрадь, завтра что-нибудь другое…

— Вы смешны, Багрецов. И мне вас жалко. Хотите оклеветать Кучинского? Но вы этого не сделаете, потому что я не хочу. Я вам доверилась и выдала чужую личную тайну.

— Нет, Лидочка. Она не может быть личной. Это серьезное дело.

— А вы подумали о Нюре? Ведь я знаю, что в записях у меня нет ничего секретного, а девочка может пострадать.

— Уверен, что Нюра почти не виновата. Ее обманули.

— Кучинский, конечно?

Вадим кивнул головой.

Лида круто повернулась и сказала зло:

— Идите. Торопитесь показать свою бдительность. Выслуживайтесь!

Ни минуты она не могла оставаться с ним рядом. Неужели он не понимает, что его поступок потянет за собой множество неприятностей? Хочет насолить Кучинскому, а пострадает Нюра. Нашел, с кем бороться! Пострадает и она, Лида, за то, что оставляла тетрадь в общежитии. Павел Иванович сделает ей внушение. Кроме того, она навсегда потеряет доверие Маши и Нюры. Бедные девушки, как им приходится расплачиваться — одной за искренность, другой за любовь.

Лида ушла, а Багрецов, перебирая пальцами шевелюру, согнувшись, еще долго сидел на скамье. Он не раскаивался в своем решении и знал, что его ждет. Лида не простит. Девушкам тоже все будет известно — она постарается оправдаться и укажет на истинного виновника их бед. Поговорить бы с Тимкой, но Вадим не мог нарушить своего обещания.

Но далеко не все предвидел Багрецов.

Немного спустя он уже сидел в кабинете Курбатова и рассказывал:

— Поймите, Павел Иванович, что каких-нибудь конкретных данных против Кучинского у меня нет. Но я много думал эти дни. Он хотел завоевать доверие девушек, прививал им легкое отношение к жизни, к труду, говорил, что здесь им не место…

Свет лампы под абажуром падал на лицо Курбатова и делил его на две части. Вадим видел лишь сжатые губы и выпуклый подбородок. Нельзя было понять, как инженер воспринимает его нечеткую, сбивчивую речь.

— Они не так наивны, как вы думаете, — оказал Курбатов и поискал под газетами спички. — Не поверят.

— Жорка хитрый. Любым шантажом, наконец подлостью добьется, чего нужно, — вспылил Вадим, чувствуя, как в нем разгорается гнев. — Он боится, что его не оставят в Москве. Юлит, подлизывается. Ради карьеры способен на все…

Вадим чувствовал, что говорит совсем не то, но уже не мог удержаться. Слова, ранее облюбованные им, куда-то разлетелись, а вырывались другие — ненужные и пустые.

Говорил он, что знает Жорку давно, что в Москве живут они в одном доме, что Жорка попал под дурное влияние, а сейчас и сам источник заразы. Говорил необдуманно, высказывал подозрения, что третий кусок зеркальной плиты наверняка подобрал Жорка и что он, Багрецов, в этом уверен, так как больше некому.

Павел Иванович торопливо закурил и знаком остановил Вадима.

— Мне думается, вы пришли сюда из лучших побуждений. Завтра я вызову Мингалеву и узнаю насчет тетради. Но при чем тут Кучинский? Не знаю, что вы с ним не поделили, меня это не касается. Однако я не хочу потворствовать крайне ненормальным взаимоотношениям, сложившимся в лаборатории. Они мешают работе. И если так будет продолжаться, придется вас откомандировать в Москву.

Вадим широко раскрыл рот, будто задохнувшись:

— А Кучинский останется?

— Несомненно. В отношении вас он ведет себя вполне достойно. А вы над ним издеваетесь даже в лаборатории. Место, прямо скажу, неподходящее для сведения личных счетов.

Лицо Вадима налилось кровью.

— Не могу я хорошо к нему относиться. — Багрецов неосторожно повернулся, уронил со стола вазочку с карандашами. — Простите, сейчас подберу, — и, ползая по ковру, говорил хрипло: — Не могу улыбаться ему, руку жать, когда знаю, что он за тип. А еще комсомольский билет в кармане!

— Вот и докажите, что Кучинский его недостоин. На то есть комсомольская организация. Поговорите с товарищами.

Вадим собрал карандаши и поставил вазочку на стол.

— Что же я могу сделать? Особых преступлений за ним не числится.

— А вам хочется их найти? — Курбатов ткнул недокуренную папиросу в пепельницу. — Стараетесь, но неумно. Человек был за сотни километров отсюда, а вы подозреваете его, что в это время он раскалывал плиты. Мингалева брала тетрадь, а виноват тот же Кучинский. Все это дурно пахнет, молодой человек.

— Что вы хотите сказать?

Курбатов развернул газету, как бы давая этим понять, что Багрецова он не задерживает.

— Примите мой дружеский совет: позабудьте, что ваши личные враги обязательно должны быть врагами общества. Я тоже постараюсь забыть о вашей ошибке.

— А если я не ошибаюсь?

— Дорогой мой, вы плохо знаете жизнь. — Курбатов поднял неулыбчивые глаза. — Трудно поверить, что всего лишь за несколько дней Мингалева воспылала такой огромной любовью к Кучинскому, что ради него могла пойти чуть ли не на преступление. Надо лучше думать о людях.

— Дело не в Кучинском, — вырвалось у Вадима. — Ведь она не его любит.

— А кого же?

Ответь на этот вопрос Багрецов, и все бы обернулось иначе. Павел Иванович осмыслил бы его подозрения в новом свете, кое-что показалось бы ему справедливым, заслуживающим внимания. Но Вадим не ответил и тем самым разрушил и без того шаткие, ничем не укрепленные позиции. Уж если он решился итти к Курбатову с серьезным подозрением против своего недруга, то надо было отбросить лишнюю деликатность и говорить все. Порой ничтожная ложь, как иногда называют ее «ложь во спасение», оборачивается против тебя и становится непреодолимым препятствием на пути к доверию, которое ты хотел бы завоевать.

Так получилось и сейчас. Если Курбатов вначале не сомневался в искренности подозрений Багрецова, — парень вспыльчивый, дал волю чувствам, все ему кажется непонятным в поведении Кучинского, — то теперь Курбатов уже ничему не верил. Злая клевета, мстительность. Ну и характерец созрел у юного товарища! Что же будет с возрастом?

Одна ошибка влечет за собой другую. Знал бы Вадим, что сейчас думает о нем Курбатов, постарался бы избежать случайных поступков, выдающих его с головой.

— Мне понятна ваша деликатность, — с холодной вежливостью сказал Курбатов. — Вам доверили личную тайну, ну и держите ее при себе. Если нужно, я узнаю другим путем.

Вадим вскочил, будто его подбросили пружины.

— Только у Нюры не спрашивайте! — Он умоляюще прижал руки к груди. — Очень вас прошу. Я не знаю, что с ней будет! В пески убежит!

— С вами, что ли? — грубо спросил Курбатов. Эта комедия начала ему надоедать. — И здесь Кучинский мешает?

Вадим лишь жалко улыбнулся. Пусть думает что хочет, только бы не выдать Нюрину любовь, к ней надо относиться бережно — она первая. Лида тоже не будет в претензии: что мог, то скрыл, а насчет Кучинского предупредил.

— Не торопитесь, — оказал Курбатов, когда Вадим, пожелав ему покойной ночи, пошел к двери. — Я вас задержу на минутку.

Открыв дверцу шкафа, инженер вынул оттуда соломенную шляпу («вот она где!» — мелькнуло в сознании Багрецова), развязал марлю и, указывая на блестящий круг пластмассы, спросил:

— Ваша идея?

Опять, как и в прошлый раз, когда Курбатов застал его за выпиливанием этого круга, Вадим покраснел и лишь кивком головы сознался, что не только идея, но и шляпа его.

— Зачем вы перебросили ее через изгородь, кому?

— Я не перебрасывал.

Курбатов еле сдерживался, чтобы не вспылить. Да ведь в караульном помещении все звонки звонили, когда переброшенная через живую изгородь шляпа пересекла невидимый луч фотоблокировки. Тут же, возле стены, ее и нашли. Сначала удивились — кому это пришло в голову так развлекаться? Но потом, когда сняли марлю, дело обернулось иначе. Остроумный способ маскировки! Загадка осложнялась еще и тем, что вскоре выбежал техник Багрецов, искал то ли шляпу, то ли еще кого. Проследили. Однако до самого вечера к стене никто не подходил.

— Как эта штука оказалась за оградой? — спрашивал теперь Курбатов.

— Улетела и… все.

— Без ветра?

Ну что мог ответить Багрецов? Ему отвратителен был этот допрос, а еще противнее показать себя мальчишкой, увлеченным всякой чепухой вроде холодильных шляп, когда решается судьба зеркальных полей, когда песок под ногами горит. Разве можно признаться в этом? Оскорбительно для всех курбатовских дел.

Курбатов медлил, ждал ответа, наконец бросил шляпу на стол и сказал:

— Уходите, Багрецов. Мне неприятно вас видеть.

Стиснув зубы, чтобы не сорвалось резкое слово, Вадим выбежал из кабинета. До чего же люди несправедливы! Он чуть не плакал от досады. Ничему не верит Павел Иванович. Скажи ему, что шляпа была с мотором, разозлится еще пуще. Да что с него взять, не каждый поверит в такую чепуху. Главное, уж очень тошно оправдываться, чувствуешь себя идиотом.

Но не это мучило Димку, а то, что пока еще рано признаваться, что он не игрушками занят. Нельзя. Ведь может воспротивиться Павел Иванович. «Кто разрешил загружать техников посторонними делами?» — спросит он, и рухнет вся затея. А что делать с Нюрой?

Ничего хорошего Вадим не ждал.

12. ЗАЯЧИЙ СЛЕД

Перед началом работы Курбатов вызвал Нюру и спросил, что она искала в тетради Михайличенко. Нюра молчала. Она не могла поднять глаз на Павла Ивановича, а потом, когда он намекнул ей, что, вероятно, здесь замешаны сердечные дела, Нюра разрыдалась и выбежала из кабинета.

Павел Иванович не стал ее больше тревожить, предполагая, что девушка не виновата, нужны ей были не формулы, а что-либо другое. Может быть, она искала записки, скажем, от того же Багрецова? Недаром вчера он так смутился, когда Курбатов попробовал разгадать, кем увлечена Нюра Мингалева.

Нюра не могла скрыть от подруги, что ее вызывал Павел Иванович.

— Кто ему наябедничал? Откуда он узнал о тетрадке?

Конечно, от Маши — больше ведь никто не видел, что Нюра брала эту злосчастную тетрадь. Полный разрыв. Так подруги не поступают. Как теперь жить, если самые близкие люди тебя предают? И, главное, в чем? В самых сокровенных делах. Никому нельзя признаваться, что любишь. Нечуткие люди, поиздеваются, засмеют. Куда от них скрыться? Бежать, бежать в пески.

Маша покорно выслушала все эти гневные упреки, прерываемые слезами, и молча согласилась с подругой. Действительно, никому нельзя доверять. Люди завистливы, злы. Как не совестно Лидии Николаевне! Умная, образованная, казалась доброй, а взяла и надругалась над Нюркиной глупой любовью — пошла рассказала Павлу Ивановичу, хотя Маша просила, умоляла ее не делать этого. Пообещала и обманула. Значит, права Нюрка, значит, у Лидии Николаевны тоже любовь к начальнику, потому она и высмеивает Нюру, чтобы самой его не потерять. Так хорошие люди не поступают. Маша к ней с чистой душой, а она вон как отплатила. А еще москвичка.

После завтрака Лида хотела было взять Машу под руку, но та вырвалась и рассерженным котенком отскочила в сторону.

— Благодарим вас! — Порывшись в кармане пестрого платья, Маша вынула флакончик духов, подаренный Лидией Николаевной. — Возьмите обратно ваш «Серебристый ландыш». Не нуждаемся.

Сцену эту видел Багрецов. Он подумал, что нужно объяснить Маше, кто истинный виновник ее неприятностей, кто обо всем рассказал Павлу Ивановичу, но Лида так зло взглянула на него, что он не решился. Все равно этим не поможешь.

— Я знаю, в чем дело, Машенька, — сказала Лида. — Идемте.

Она отвела Машу в беседку, но оправдаться не удалось, — ее не просили рассказывать Багрецову.

С этого злосчастного утра все возненавидели Багрецова за то, что он вмешивается в личные дела, за клевету на Кучинского и, главное, за то, что из дружного коллектива, по милости того же Багрецова, получилось ни то ни се — кучка людей, обиженных друг на друга.

Лида догадывалась, о чем был ночной разговор у Багрецова с Курбатовым, и передала Маше, чем он был вызван, уверенная, что Багрецов жаждет свести счеты с Кучинским. Но как? Грязным, нечестным способом. Маша разделяла ее мнение и сказала Бабкину:

— Как вы можете дружить с таким человеком?

Тимофей не понимал самого главного: как мог Багрецов скрывать свои дурные поступки? И от кого скрывать — от своего единственного друга! Он не знал, что Лида запретила Вадиму рассказывать кому бы то ни было, даже Тимофею. Немудрено, что Бабкин обиделся. Кстати, чего это Димка лезет не в свои дела? Прижмут ему хвост когда-нибудь!

И только Кучинский чувствовал себя как рыба в воде. Ему нравилось видеть рассорившуюся компанию, в которой еще вчера он был чужой. Какая кошка между ними пробежала, он не знал. Все, будто сговорившись, ничего ему не рассказывали, а лишь сочувственно улыбались. Лидия Николаевна тоже была приветлива. Марусенька весело воспринимала его старые остроты, Бабкин обращался к нему за советами, видимо, признавая авторитет «без пяти минут инженера». Больше того, он даже обещал узнать при случае у Павла Ивановича, послана ли телеграмма о забронировании выпускника Кучинского за новой лабораторией.

В столовой за завтраком Багрецов сидел один, за обедом — тоже. Никто к нему не подходил. Тимка, казалось, был увлечен беседой с Кучинским. Тут же тоненько смеялась Маша, поддакивая, и, когда встречалась со взглядом Вадима, брезгливо отворачивалась.

А он лениво мешал ложкой в тарелке и не смел поднять глаз. Больше всего его мучило то, что Тимка не сочувствует.

У них уже был разговор о Кучинском. Тимка наотрез отказался чернить его перед Курбатовым.

— Совестно такое говорить. Не по-товарищески.

— Какой же он тебе товарищ? — опрашивал Багрецов.

Но Тимка был тверд и упрекал Багрецова в «необъективности».

Вероятно, доля истины тут была, но Багрецов этого не понимал.

Интересно устроена человеческая память: назад в прошлое мы смотрим будто сквозь хрустальную призму. Если смотреть в нее на тусклое окно, на письменный стол, на людей мрачных и усталых, на окружающий тебя мир, то всюду видишь радужные контуры. Они весело очерчивают угрюмое лицо, лист бумаги, переплет книги, оконную раму — все, что ты видишь через призму. Такой радужной представляется нам юность, и если были в ней горести и печали, все равно они прекрасны, потому что неповторимы.