Клиника любви

Тамара Семеновна устроилась напротив нее и, прихлебывая чай, принялась пространно рассказывать о своем повышенном давлении. Саня посмотрела на пожилую санитарку с ужасом. За смену Тамара Семеновна успевала вымыть до состояния девственной чистоты всю реанимацию, накормить больных и перестелить их кровати, вынести мусор, отловить сантехника и заставить его починить кран… Кроме этого, она стирала и гладила рабочую одежду своих любимых докторов и обеспечивала им горячее питание. Для Сани оставалось загадкой, как такой объем работы можно переделать с нормальным давлением, а уж с повышенным-то…

— У меня есть знакомый терапевт. Вроде хорошо соображает. Я позвоню ему, пусть вас посмотрит. А вообще вам бы отдохнуть нужно.

Тамара Семеновна весело засмеялась:

— Да уж в морге отдохну.

Дверь открылась, и в комнату вошли профессора. Саня сразу поняла, что дело плохо: у Криворучко вид был самый что ни на есть разнесчастный, и даже миллеровский медальный профиль слегка искривился.

Мужчины сели к столу, Тамара Семеновна тут же вскочила и принялась хлопотать. Криворучко с отвращением смотрел на возникающий перед ним натюрморт.

— Чай! — внезапно вскричал он. — Что чай! Чай тут не поможет!

— Так нет же ничего, Валериан Павлович, — мирно откликнулась Тамара Семеновна. — И вы вчера сказали, что в завязке.

Криворучко запыхтел, как еж во время брачных игр.

— Если всему верить, что я говорю… Короче, братцы, мы пропали.

Миллер аккуратно намазал себе тост и стал невозмутимо его жевать.

— Да что случилось, скажите наконец! — потребовала Саня.

— К нам, японский городовой, едет ревизор, чтоб его разорвало.

— Несколько вольное изложение Гоголя, — пробормотала Саня.

Криворучко открыл уже рот, но она не дала ему выругаться:

— Все-все! Что вы так разволновались? Мало у нас проверок было, что ли?

— Это комиссия из Москвы! Все бумаги будут смотреть. Ой, бля… — запричитал Криворучко, горестно обхватив голову руками, — а бумаг-то нету! Лет за пять! Как все запущено…

Саня тоже пригорюнилась. Сотрудники кафедры работали добросовестно, лентяи в коллективе не приживались. Все занимались и лечебной, и научной работой, преподавали. Но, помимо этих полезных видов деятельности, существовал еще один, дружно ненавидимый всеми: написание бесконечных отчетов, которые требовалось представлять в администрацию. При этом руководство совершенно не учитывало, что Иванов, допустим, изобрел новый способ трепанации черепа, а Петров обобщил многолетний опыт резекции аневризм, — это было их частное дело. Главное — вовремя представить отчет: в таком-то году на кафедре выпущено журнальных статей столько-то, авторских свидетельств столько-то… А ведь существовал еще и «План работы преподавателя». Но преподаватели искренне не понимали, зачем считать, сколько часов лекций и сколько практических занятий они собираются провести в учебном году, сколько планируют потратить на научную работу, а сколько проболеть (была в плане и такая графа), если зарплата все равно останется той же самой.

Став заведующим кафедрой, профессор Криворучко честно попытался разобраться в этом бумажном море. Но быстро уловил закономерность: чем больше он пишет, тем больше с него требуют. Деятельность его стала напоминать борьбу Геракла с Лернейской гидрой — стоило отрубить одну голову, как тут же отрастало пять новых. А его сотрудникам после тяжелых многочасовых операций теперь приходилось не только заполнять пачки историй болезни, но и бесконечно складывать никому не нужные цифры.

Кончилось тем, что Криворучко перестал писать ненужные бумаги сам и отказался требовать их со своих сотрудников. А когда звонили из деканата и просили представить очередной, выполненный строго по форме отчет, он спрашивал: «Я вам что, мальчик?»

Вот и сейчас он сказал:

— Да что я им, мальчик, в конце-то концов?!

— Нет, — успокоил его Миллер, — не мальчик. Поэтому и драть вас будут как девочку. И нас тоже.

— Да бросьте вы! — Саня увлеченно делала себе еще один бутерброд с творожной массой. — Ну как они могут реально нас наказать? Премий лишат? Но у нас нет никаких премий. Выговор объявят? Да хоть десять, кого это волнует! А увольнять специалистов мирового класса из-за паршивых бумажек — это уж, извините, такой идиотизм! Все нормально будет. Проверяющие увидят, что отсутствие бумажек никак не сказалось на нашей работе, и поймут, что бумажки не нужны.

— Размечталась, — буркнул Криворучко. — Ты хоть знаешь, кто в этой комиссии?

— Да кто бы ни был, — легкомысленно произнес Миллер, осушив чашку чаю одним глотком. — Я вообще считаю, что единственная комиссия, которая имеет право к нам прийти, — это комиссия Красного Креста. Выяснить, как это мы еще с такими зарплатами ноги не протянули. Я со всеми надбавками — за степень, за категорию — получаю примерно семь тысяч в месяц. А молодые врачи не больше четырех с половиной. И нас еще будут проверять, отрабатываем ли мы эти гигантские деньги?

Криворучко продолжал пыхтеть. Конечно, никто его не уволит, но скандал может выйти знатный.

— Не мучайтесь, Валериан Павлович, — сказала Тамара Семеновна. — Я стол накрою, в кабинете у вас все приберу. Мы с Александрой Анатольевной так их накормим и напоим, что на бумаги они даже не посмотрят.

— Если бы я не знал, кто нас проверяет, то даже не дернулся бы. В этой комиссии одни бабы! — взвыл Криворучко и оглядел собеседников, наслаждаясь произведенным эффектом. — Конечно, с мужиками мы бы разобрались, — продолжил он после театральной паузы. — Вооружились бы бутылками с горючей смесью и отбили атаку в лучшем виде. А с тетками что делать?! — И профессор позволил себе лирическое отступление насчет того, что бы он хотел сделать с личным составом комиссии.

— Ну, может, это и ничего, — пробормотала Саня. — Может, именно этого им как раз и не хватает… Придется вам, Дмитрий Дмитриевич, поработать ради коллектива.

— Да, дорогой, на тебя одна надежда. Я-то не боец уже, — засмеялся Криворучко.

— Дмитрий Дмитриевич закроет амбразуру своим упругим телом! — Саня тоже засмеялась.

Внезапно Миллер резко поднялся, расплескав чай.

— Как вы можете говорить такие пошлости, — отчеканил он, — вы, женщина! Вот уж не ожидал!

После чего он развернулся и вышел, сильно хлопнув дверью.

Оставшиеся переглянулись.

— Совсем с глузду съехал, фашист проклятый, — резюмировала Тамара Семеновна, закуривая папиросу. — Что ему такое сказали?

— Не мог же он воспринять это всерьез! — Саня пожала плечами.

— Бедный парень, — сокрушенно покачал головой Валериан Павлович, — он придает плотской любви слишком большое значение.

Глава 3

Наташа ехала на фотосессию в превосходном настроении. Хозяйка ее модельного агентства торжественно клялась, что за рекламу этих ноутбуков заплатят «реальные бабки», работать предстояло со Стасиком, опытным и добродушным фотографом, чего еще желать? Кроме того, съемка была назначена на два часа, поэтому Наташа, отправив Петьку в школу, снова легла в постель и отлично выспалась.

Сейчас она так нравилась себе самой, что все время поглядывала в зеркало заднего вида. Ей нужно было повернуть направо, поэтому она не стала обгонять плетущегося перед ней ученика. Сбросив скорость, Наташа поползла за ним в крайнем правом ряду, чувствуя себя при этом старым псом, греющимся на солнышке и наблюдающим за возней щенков.

Внезапно в салоне сильно запахло горелой пластмассой.

Сначала она попыталась убедить себя в том, что запах проникает с улицы, но он все усиливался. «Вот взорвусь сейчас к такой-то матери», — подумала не сведущая в технике Наташа, пытаясь вспомнить, где у нее огнетушитель.

По-хорошему нужно было остановиться, но вдруг удастся дотянуть до ближайшего сервиса?..

Увы, через несколько метров педаль сцепления как будто прилипла к полу, а на все попытки тронуться с места машина отвечала сердитым ревом. Наташе сразу гневно засигналили, и она включила аварийку. Машина выбрала не самое удачное место, чтобы сломаться: за три метра до перекрестка, на оживленной улице, где и без аварий вечно возникают пробки. Наташа даже передернула плечами, представив себе, что говорят в ее адрес проезжающие мимо водители. На всякий случай она открыла капот, вышла из джипа и с видом знатока уставилась на мотор. Хитроумное переплетение железок и резиновых шлангов ни о чем ей не говорило, но фотомодель надеялась, что кто-нибудь из проезжающих мужчин остановится и предложит свою помощь.

«Козлы безрогие», — злобно подумала она, пропрыгав вокруг раскрытого капота четверть часа с нулевым результатом.

Как назло, именно в тот день сильно похолодало, и Наташа быстро замерзла. «Обалдеть, как обворожительно я буду смотреться на фото! С синим носом и перекошенной рожей. Наверное, сегодня мне лучше посвятить себя рекламе «Льдинки». Нет, ну какие гады! Пусть я не нравлюсь им как женщина, ни одному из них, но можно помочь хотя бы ради того, чтобы освободить дорогу! Как жаль, что я в крайнем правом! Нужно было дотянуть до перекрестка и полностью перекрыть движение, тогда бы им ничего не оставалось, кроме как дотащить меня до автосервиса».

Очень хотелось залезть в салон и включить мотор, чтобы хоть немного погреться, но Наташа не знала, в чем неисправность, и боялась, что машина загорится.

Она достала мобильник, торопясь отзвониться, пока замерзшие руки не утратили способность нажимать на кнопки. Первым был звонок Стасику. Бесконфликтный фотограф сообщил, что он с тяжелого бодуна и это даже хорошо, если она не может сейчас до него доехать. «Часиков на двенадцать ночи забьемся?» — предложил он. Наташа знала, что Митя будет злиться, но согласилась. Работу нельзя было упускать, ведь неизвестно, во что обойдется ремонт машины.

Потом она позвонила в службу спасения на дорогах. Выслушав ее, любезная девушка сказала, что вызывать механика смысла нет, вряд ли такую поломку удастся ликвидировать на месте, и предложила услуги эвакуатора. Услышав расценки, Наташа почувствовала, что согревается, а когда девушка добавила, что помощь придет не раньше чем через час, фотомодель прямо-таки раскалилась.

«А позвоню-ка я Мите! Он мой жених, так какого черта я должна все свои проблемы решать сама?! Пусть хоть раз в жизни позаботится обо мне! Его клиника тут через два квартала, если он сам не сможет прийти, пришлет хотя бы шоферюгу местного или охранника. Я же могу заплатить!»

— Мить, у меня такой ужас! — закричала Наташа, услышав его хмурое «алло». — Я тут стою на Маяковского, представляешь? Тачка сдохла посреди дороги.

— Наташа, я работаю. Мне сейчас некогда слушать про твои приключения. Вечером расскажешь.

— Но я звоню не для того, чтобы поделиться впечатлениями! Мне нужна помощь.

— А я при чем?

— Как это «при чем»? Ты же тут, недалеко!

— Я не вожу машину и ничего в этом не понимаю. Не представляю, чем бы я мог помочь тебе.

Так она и знала! Именно это она ожидала услышать, когда набирала Митин номер, но надеялась на чудо. Надеялась, что Митя скажет: «Да, дорогая, не волнуйся, я сейчас прибегу и во всем разберусь!» Черт побери, скорее ее тачка сейчас сама заведется и поедет как ни в чем не бывало, чем она дождется от жениха помощи!

— Мить, ну сделай же что-нибудь!

— Что?

— Ну, не знаю… Но я так хочу, чтобы ты мне помог! Это так важно для меня!

— Только не надо истерик! Какие могут быть ко мне претензии? Разве ты спрашивала меня, когда покупала машину? Нет, ты приняла решение сесть за руль самостоятельно. Так что теперь будь любезна, разберись со своим автомобилем без моего участия.

— Но, Митя…

— Даже если бы я хотел, то все равно не смог бы сейчас ничего сделать. Через десять минут у меня операция. Или прикажешь сказать пациенту, что все отменяется из-за моей любовницы, которая считает, что весь мир крутится вокруг нее?

— Это ты думаешь, что я считаю, что мир крутится вокруг меня, — заплакала Наташа.

— Все, до вечера, — сказал Митя и отсоединился.

«Зачем только я звонила? Я же знала, что будет именно так. И за все время наших отношений не было случая, чтобы я ошиблась в своих пессимистичных прогнозах!»

С досады Наташа чуть было не швырнула мобильный под колеса проезжающих мимо машин, но тут он разразился трелью из Сороковой симфонии Моцарта.

— Ты где именно стоишь? — услышала она деловитый Санин голос.

— На Маяковского…

— Конкретно где? Я папе позвонила, он сейчас подъедет и заберет тебя.

— Дядя Толя?

— Ну да. Так ты где? Говори быстрее, он уже едет.

— Угол с Некрасова. По четной стороне.

— Все, конец связи.

Не прошло и десяти минут, как перед терпящим бедствие Наташиным джипом с некоторым шиком припарковались «Жигули» девятой модели, из которых выскочил крепыш маленького роста в тяжелых армейских ботинках, потертых кожаных штанах и куртке-пилот. За десять лет, что она его не видела, Санин отец почти не изменился. Он был без шапки, и Наташа сразу заметила, что его русые волосы почти не поседели и остались густыми, а уши по-прежнему торчат под прямым углом к голове. Когда-то Санина мама рассказывала им, что за лопоухость дразнила своего будущего мужа «амфора-мен». Наташа засмеялась и энергично замахала Анатолию Васильевичу, который, кажется, не узнавал ее.

— Наташа? — нерешительно спросил он, подходя ближе и глядя на нее снизу вверх.

— Что, не признали?

— Почему? Такая же красотка и смеешься точно так же — как ненормальная… Что тут у тебя? Лошадь сбросила? — Анатолий Васильевич говорил так, будто они расстались вчера. — Да ты, бедняжка, совсем замерзла! Конечно, еще бы купальник нацепила! Куртка до пупа, джинсы летние! Господи, а на ногах-то! Как на таких шпильках педали жать?

Да уж, к проблеме теплой одежды семья Елошевичей всегда относилась очень серьезно! Тетя Тоня разрешала им болтаться где угодно, лишь бы в шарфах и перчатках. Она могла простить все, только не умышленно забытые в школе рейтузы. «Толя, возьми ремень! — кричала она. — Эти дурищи опять без штанов явились!» Наташе очень нравилось смотреть, как дядя Толя выходил со зверским выражением на лице и шипел: «О, где же мой ремень?» Было страшновато, но весело.

— Вы будто специально приехали распекать меня за неправильную форму одежды, — сказала Наташа, лязгая зубами и подпрыгивая.

— Стоило бы! Иди в мою машину, грейся, а я посмотрю, в чем дело.

Через секунду Наташа сидела в теплом салоне «девятки». Не слушая возражений, Анатолий Васильевич сам снял с нее сапоги, высказался по поводу тонких колготок и надел на закоченевшие Наташины ступни невесть откуда взявшиеся шерстяные носки и кроссовки. Потом каким-то непостижимым образом она оказалась укутана пледом, а в руках у нее появился пластиковый стаканчик с горячим кофе. Пить она не спешила, грела о стаканчик пальцы и радовалась, что теперь ей можно ни о чем не волноваться.

— Ну что, согрелась немного? Это ж надо так машину раздолбать! Не каждому дано.

Дядя Толя сел на водительское сиденье и закурил.

— Сцепление сгорело к хренам, теперь и диск, и корзину менять придется, передние колеса держатся на честном слове, и бензин вытекает из насоса, — подытожил он. — Как ты до сих пор ездила, уму непостижимо!

— Я же не знала…

— Что сцепление не отрегулировано, это ты по неопытности могла и не понять. Но неужели ты не чувствовала, что в салоне бензином пахнет?

— А чем же должно пахнуть в машине? Вот если бы вдруг запахло розами, я бы удивилась.

Анатолий Васильевич засмеялся:

— Одна небось на рынок ездила? Там, знамо дело, поставили тачку года вроде бы нормального, а все запчасти хорошие свинтили. Ничего, у меня с другом сервис, сейчас отвезем тебя туда и сделаем из твоей рухляди конфетку. Ты как, ожила? На тросе сможешь ехать?

Наташа посмотрела на него с ужасом. Неужели придется сейчас вылезать из теплых «Жигулей» и возвращаться в свою машину? Анатолий Васильевич правильно понял ее молчание.

— Ладно, поедешь на моей, а я уж в джипе померзну. Только давай аккуратненько. Помни, ты свою собственную тачку буксируешь.

— Мне так неловко…

— Неловко на потолке спать, одеяло сваливается. Знаешь, я как-то раз «мерс» из Финляндии перегонял, и в нем посреди дороги печка накрылась! Вот это было да! Мороз — градусов тридцать! Что делать? Денег у нас нет, в сервис не обратиться, в мотеле не заночевать. И стекло, как ты понимаешь, моментально замерзает. Мужики мне говорят: «Давай потихоньку, мы рядом поедем». Я дал. Одной рукой рулю, другой лед с лобового стекла соскребаю. Километров двадцать проеду, и к мужикам греться. Посижу у них в тачке, кофейку глотну, руки-ноги спиртом разотру и обратно. До сих пор от одного воспоминания дрожь пробирает…

Анатолий Васильевич толково объяснил, как ехать до автомастерской, и Наташа тронула «девятку» с места. Она первый раз в жизни буксировала машину и очень боялась, что сделает какую-нибудь ошибку. Ведь дядя Толя в джипе находится в полной зависимости от нее, и если, например, она выедет на перекресток не вовремя, то он ничего не сможет сделать.

Но все, слава Богу, обошлось. Они благополучно доползли до сервиса, и она даже выслушала от Анатолия Васильевича комплимент своему водительскому мастерству. Потом он предложил Наташе отвезти ее, куда ей надо, но она решила, что это будет уже наглостью, и побежала к остановке троллейбуса.

Наверное, оттого что Анатолий Васильевич остался таким же, каким она его помнила, Наташа, сидя в троллейбусе, вдруг почувствовала себя школьницей.

Она подружилась с Саней в первом классе, и до выпускных экзаменов девочки были не разлей-вода. Санина мама, Антонина Ивановна, не делала разницы между дочкой и ее подружкой, одинаково одаряя обеих и конфетами, и шутливыми подзатыльниками. Тетя Тоня работала медсестрой по скользящему графику, и когда девочки приходили из школы, часто кормила обеих наваристым борщом и гигантскими котлетами. А если в походах по скудным магазинам Североморска ей встречалась дефицитная детская одежда, то она обязательно брала и для Наташи.