Счастье за углом

– Ой, босс, вы же знаете, о чем я, – продолжила Джуди. – Женщины – это сексуальные объекты. Даже после десятилетий феминизма мы ими остаемся. Если женщина не молодая горячая штучка, она ничего не стоит.

– Я планирую быть сексапильной и в сто, – прорычала Люси. – Пока в мире есть смазка и водка, со мной будут спать.

Я рассмеялась. Сексапильность была еще одним счастливым подарком, которым судьба одарила меня едва ли не больше всех остальных на планете. Я даже представить не могла, каково это – не быть красивой. Самоуверенная? Я? Вовсе нет.

Мои люди – я думала о своих сотрудниках так, как в старые времена южане думали о слугах, словно они мне принадлежали, – так вот, мои люди всегда меня любили. Папа и все мои южные тетушки – играющие в гольф клубные дуэньи из Атланты – учили меня быть щедрой и милой, как мистрис плантатор с Нового Юга. Я повернулась, чтобы взглянуть на Джуди из-под локона, который она скручивала в шоколадную бечевку, но она поднырнула под локон и показала мне язык.

– Джуди, этот разговор приведет нас к твоей теории «ведьмы против инженеров»?

Джуди нахмурилась:

– Смейтесь, если хотите. Но реально есть идиоты, которые говорят, будто все женщины – ведьмы, в смысле викканки, а не стервы, а мужчины – инженеры. Что женщины состоят из эмоций и секса, представляя темные искусства, в то время как мужчины являются воплощением логики и интеллекта – прогрессивной науки. Что женщины предназначены только для размножения. Следовательно, женщина должна оставаться желанной, пока не наступит менопауза. После чего она должна увянуть и раствориться.

Я погрозила ей пальцем.

– Не я. Я отказываюсь увядать. И отказываюсь стареть. Я останавливаю свои биологические часы прямо сейчас. – Я щелкнула пальцами. – Вот. Сделано. Я больше не старею. Никогда не стану морщинистой, и кожа у меня не обвиснет, не будет возрастных пятен и последствий ультрафиолета. И брылей у меня не будет. Даже прыщей во время ПМС у меня не появится.

Все заулыбались. Все собрались вокруг меня, я видела их лица в зеркале, я словно оказалась центром цветка. Джуди вздохнула.

– Босс, – сказала она, – вы никогда не станете уродливой. Я даже представить себе такого не могу. Вы никогда не будете простой смертной, как мы, остальные.

Вокруг моего сердца словно сжался кулак из тоски, текучий спазм одиночества. Быть особенной означало быть одинокой. Я никогда и нигде не становилась своей. Мужчины нервно на меня глазели, женщины завидовали. У меня не было ни близкой подруги, ни друга, который не был бы геем. Я всегда была в первую очередь «лицом», а не личностью. Однажды, несмотря на всю браваду, лицо увянет. И тогда я стану никем. Не думай об этом.

Я попыталась сосредоточиться на элегантном блюде со свежими фруктами и обезжиренным йогуртом – подарке от отеля, – которое ютилось между наборами для макияжа, щипцами для завивки и прочим хламом. Моя диета «никаких складочек» красочно отражалась в зеркале. Я все время хотела есть и все время голодала. Отражение приобрело мрачный взгляд. Ненавижу питаться, как кролик в санатории здорового питания. Внезапно мой зеркальный двойник исчез. Вместо него я увидела мою бабушку, которая держала в руках китайскую ивовую плетенку с чудесными бисквитами. С глазурью. Жирной глазурью. В ней виднелись кусочки свиных сарделек. Рай.

Я не представила себе бабушку Нэтти с ее бисквитами. Я на самом деле увидела ее. Она явилась мне в зеркале. Ирония в том, что, если ты всю жизнь смотришься в зеркала, иногда они начинают смотреть на тебя в ответ. Как сейчас. Люди, которые верили в сверхъестественное, называли это гаданием на кристалле. Бабушка Нэтти заявляла, что может это делать с любой отражающей поверхностью. Зеркала, пруды, окна. Когда я была маленькой, она говорила мне, что я тоже так смогу. Вернувшись домой от бабушки, я рассказала, что видела лицо моей покойной мамы в окне спальни бабушкиного дома. Что мама, которая умерла, когда я была совсем крохотной, улыбалась, словно приглашая меня домой. Это была моя комната, прошептала она в моих мыслях. Теперь она может быть твоей. Папа сказал, что только сумасшедшие видят непонятно что в зеркалах, и запретил мне ездить в гости к бабушке Нэтти. Я отчаянно скучала по ней и по ее странной маленькой ферме.

С тех пор видений было совсем немного – один раз, когда мой бывший парень погиб, перевернувшись на катере, и несколько предсказаний смертей моих тетушек, сестер папы. Последнее видение было несколько лет назад, и оно было ужасно. Проверяя прическу и макияж за кулисами на вручении Оскара, я увидела папино лицо.

Оно всего на миг сменило меня в отражении. Мирное, прекрасное классической мужской красотой, любящее, обрамленное седыми волосами. Лицо папы, который был моим главным поклонником и самым жестким критиком. Типичного южного папочки, которого я обожала. Меня так напугало это видение, что несколькими минутами позже я сбилась, читая на камеру имя победительницы в номинации «Лучшая Актриса». Миллионы людей во всем мире смотрели трансляцию, а я пробормотала «Мерле Степ» вместо «Мерил Стрип».

– Я что, похожа на певца кантри с дикого запада? – дразнилась потом Мерил.

А когда я сошла со сцены, ко мне подбежал один из моих ассистентов.

– Вам срочный звонок из Атланты. По поводу вашего отца.

Он умер от инфаркта в клубе, во время вечеринки по поводу вручения Оскара. Бернард Дин устраивал вечеринки, только чтобы посмотреть, как я вручаю награды другим людям. Он был ужасно требовательным, но страшно гордился мной. И не верил в видения бабушки Нэтти, поэтому я так и не сказала ему, что тоже их вижу. Сейчас, глядя на бабушку, которая смотрела на меня в ответ, я заставила себя спокойно выдохнуть, хотя по спине и пробежала дрожь. Уходи. Ни разу ничего хорошего не случилось после таких видений.

Она упрямо осталась на месте. Яркая, как при жизни. Ее зеленые глаза пугали живым огнем. Седые волосы выбивались из-под кепки с трактором, которая для меня была экзотикой, совсем как тюрбан султана. Она умерла, когда мне исполнилось двенадцать, вскоре после моего последнего визита в Северную Каролину. Уклад жизни на ее горной ферме настолько отличался от жизни в Атланте, что мне казалось, будто я попала в другую страну. Мама прожила слишком мало и не смогла меня вырастить, а бабушка Нэтти не успела увидеть меня взрослой. Две самые важные женщины в моей жизни умерли, не сказав мне, как справляться с этими отражениями.

Я моргнула, закружилась голова. Видение исчезло.

– Босс, вы в порядке? – спросила Джуди. – Хотите что-нибудь съесть? А то вы так смотрите на киви и брокколи, словно они могут вас укусить.

Я глубоко вдохнула, рассмеялась и пошевелила пальцами возле сердца.

– Ты что, я не смею есть перед пресс-конференцией. Если я наберу хоть пару грамм, порнокультура аннулирует мою членскую карточку.

Снова смех. Я еще раз вздохнула. Я просто голодна, вот и все. Просто представила то, что действительно хотела бы съесть. Иногда бисквит – это просто бисквит.

Двойная дверь распахнулась. Шесть футов три дюйма элегантного калифорнийского миллионера широкими шагами явились нам в сером костюме от Армани.

Мой муж, Геральд Барнс Мерритт (никогда просто Геральд Мерритт, это слишком просто) был на тринадцать лет старше меня, крепок, умен, богат и – да, дико сексуален в своей властности. В общении он перенял экстравагантный стиль Дональда Трампа. Мы были женаты меньше года, и все это время Геральд часто хвастался прессе двумя своими очаровательными бывшими женами, тремя красивыми взрослыми дочерьми, успешными сделками в области недвижимости, компьютерных технологий, маркетинга, а теперь и мной. Благодаря ему я стала главой собственной косметической империи. Безупречность от Кэтрин Дин. На самом деле всем заведовал Геральд. Он был генеральным директором. Но – эй! – я была лицом.

– Готова заявить прессе о своей очередной авантюре, моя чудесная девочка? – загремел Геральд, распугав мою свиту, как ротвейлер кроликов.

Я покосилась в зеркало, стараясь не смотреть на таинственное блюдо с фруктами.

– О, я даже не знаю. Ты видишь во мне хоть что-то, что может быть еще идеальнее?

Он обнял меня сзади, склонил голову мне на плечо, но аккуратно, чтобы не испортить мою безупречную прическу, обрамлявшую искусно уложенными прядями мое безупречное лицо. Я почувствовала, как он дразнит меня своей эрекцией.

– Ты не можешь стать еще красивее, – тихо сказал он. – Я женат на девушке, которую хотят все.

И снова странная дрожь пробежала по моей спине. Красота приходит и уходит, а бисквиты вечны. Я улыбнулась и покачала головой, отбрасывая глупую мысль.

Я была самой красивой женщиной мира. И наверняка буду такой всегда.

Томас

С экрана маленького переносного телевизора, свисающего с декоративного потолка кафе в компании цветочных горшков и сковородок, самая красивая кинозвезда, Кэтрин Дин, очаровывала меня так незаметно, так ненавязчиво, что – как и безликие репортеры, задающие ей вежливые вопросы, – я не сразу понял, что готов есть с ее ладони. Нравилось мне это или нет.

Одетая в облегающее серебряное платье, Кэтрин сидела на кресле перед плакатом – фото ее самой над словом Безупречность. Ее голос был хриплым призывом, с медовым акцентом, выдававшим южные корни, и при этом в нем слышался намек на улыбку, что намекало на то, что она уверена в себе и довольно умна. Она знала, как повернуть лицо, как улыбаться, как заставить длинную прядь каштановых волос подчеркнуть безупречность ее щеки. Выражение ее темно-зеленых глаз говорило, что она ни разу в жизни в себе не сомневалась, а если вам выпадет шанс коснуться ее страстного рта, она заставит и вас забыть о том, что есть сомнения.

Я как под гипнозом застыл посреди шумящей кухни, а многочисленная родня Дельты, обряженная в униформу из джинсов и футболок с названием кафе и вышивкой «Рецепты Господни неисповедимы», вертелась вокруг меня каруселью.

– Господь мой пастырь, – прорычала невестка Дельты, Клео МакКеллан, шлепком приклеивая мне на рукав стикер «Иисус любит тебя» по дороге с кухни. Она несла тарелки с капустным салатом, кабачковой запеканкой, грушевым салатом с майонезом и сыром. – Но если он не уберет тебя с этой оживленной дороги, я тебя перееду.

Ее муж, Бубба, фыркнул, нарезая лук в сковороду с мясным рулетом. Я отошел в более спокойное место. Клео послала мне воздушный поцелуй и исчезла за дверями в зал.

– Вот, Томас, вот это красивая южная женщина, – гордо сказала Дельта, наблюдая за Кэтрин на экране. – Она дочь кузины мужа моей кузины. – Дельта повторяла эту информацию при каждой возможности. Я неопределенно кивнул.

Есть причины, по которым некоторые люди привлекают наше внимание, а их обаяние заставляет нас думать, что мы их давно знаем; один только взгляд, брошенный на них, словно поднимает нас на новый уровень бытия. Есть причины, по которым женщины шлют предложения пожениться известным убийцам, находящимся в тюрьме, а мужчины готовы потратить месячную зарплату на хорошие места на стадионе. Мы хотим разделить ауру славы, любой славы, схватиться за конец радуги, словно она тоже сделает нас особенными.

Привлекательна не сама слава, а обещание того, что мы – больше не безымянные песчинки жизни на крошечном камешке в безбрежной Вселенной. Любая знаменитость – какой бы ни была ее слава, пусть даже дурной, – кажется нам носителем загадочной судьбы, которая по какой-то причине обошла нас стороной. Кто-то настолько вызывающий восхищение кажется нам благословенным. Господь ему улыбнулся, и кажется, что стоит нам заслужить хотя бы взгляд этого благословенного, как Бог и нас благословит. Шанс поймать «молнию в бутылку». Химия организма? Втайне мы верим, что дело не в случайном шансе, не просто в чьей-то удаче. Дело в судьбе.

У Кэтрин Дин это было. Это. Нереальное качество, которое отделяет обычность от экстраординарности. Я видел несколько ее фильмов, моя жена была ее поклонницей. Фильмы варьировались от комедий до серьезных мелодрам, но был фактор, от которого все эти фильмы сияли. Она. Она не была великой актрисой, но действительно обладала тем, что журналисты и любители сплетен называли «мегаваттной улыбкой». Ее яркие глаза, светящиеся смехом, умом и осознанием собственной неотразимости добавляли к общему образу бесконечную сексуальность. «Я могу причинить вам боль, но и вы можете сделать мне больно», говорила она зрителям.

– Ты только взгляни на эти глаза, – заговорила Дельта, останавливаясь рядом с противнем бисквитов в пухлых руках. – Знаешь, Томас, у всех великих актеров и актрис был такой взгляд. Слегка печальный, словно они знают, что слава не вечна, и при этом ироничный. Знаешь, что я думаю? Как бы ни было здорово быть настолько красивым и привлекательным, но каждое утро эти люди просыпаются с осознанием того, что стали еще на день ближе к превращению в увядшую посредственность вроде нас. Быть особенным только благодаря внешности – это что-то вроде проклятия. – Она вздохнула, затем просветлела и отсалютовала телевизору бисквитами. – Красота преходяща, бисквиты вечны. Так говорила мне бабушка Кэтрин, Мэри Ив Нэтти. Она была настоящей дикаркой. Оставила девичью фамилию, спала с кем хотела и не скрывала этого, голосовала за либералов. Люди назвали горный хребет в ее честь. Хребет Дикарки.

Я снова кивнул, глядя на экран в редком состоянии спокойного возбуждения. Кэтрин Дин была сексом, загадкой, наивностью, мечтой и… волшебством. Она была классической архитектурой в мире, где все одержимы уничтожением икон. Постройте вокруг крепостную стену, защитите ее от мрачной реальности.

Дельта ткнула меня локтем.

– А глаза у нас похожи, правда?

Я вышел из транса.

– Определенно. Но готов поспорить, что она слишком милая для того, чтобы поливать водой человека, который мирно спит под ее дубом.

Дельта шлепнула меня кухонным полотенцем. Я принял удар как мужчина, подхватил поднос и направился в зал. Даже у похмельных помощников официанта есть своя гордость.

Кэти

Я, смеясь, провела свою свиту через один из скрытых выходов «Четырех сезонов». Эти выходы были специально предназначены для VIP-гостей. Отель был одним из самых известных убежищ для знаменитостей. Фрэнк Синатра на свой восемнадцатый день рождения пел, аккомпанируя себе на фортепиано, у главного бара. Рене Зеллвегер там приняли за официантку, а она из скромности принимала заказы у компании бизнесменов. Персонал главной стойки говорил на загадочном диалекте английского, с едва уловимым евроазиатским акцентом, словно их специально импортировали для обслуживания знаменитостей из таинственной страны, где у всех были чудесные манеры. В любой день года можно было увидеть множество знаменитых тел во время массажа в частных кабинках у бассейна. Бары в фойе были просто выставкой звезд Голливуда, там, по слухам, подавали самые дорогие кальяны.

Двое служащих увидели меня и со всех ног бросились за моей машиной, едва не запутавшись в собственных ногах. О, эта магия облегающего белого ангорского свитера, черных леггинсов и сапог от Луи Виттон на высоких шпильках. Я выглядела как истинная доминатрикс.

– Мисс Дин, сегодня на пресс-конференции вы покорили всех, – пропел один из служащих. – Вы отлично выглядели.

– О, спасибо за комплимент.

– Прекрати пускать слюни и пригони сюда машину мисс Дин, – скомандовал охранник.

Служащего как ветром сдуло.

За мной следовали два частных телохранителя, пять журналистов, два ассистента и один помощник Геральда. У всех, кроме меня, в ушах торчали гарнитуры телефонов, и все они говорили, но не со мной и не друг с другом. Я смеялась, давая автограф портье. Моя свита продолжала трещать по телефонам со скоростью попугаев, сидящих на кокаине.

– Да, пресс-конференция была грандиозной. Потрясающей. На следующей неделе Кэтрин будет посвящен выпуск «Вог». Сейчас согласовывается фото для обложки. Запишите нас на вторник в Нью-Йорк.

– Марти? Запиши Кэтрин на шоу Лэрри Кинга двенадцатого.

– Нет, график не позволяет Кэтрин участвовать в шоу Опры. Она будет в Англии, сниматься в финальных сценах «Невесты пирата». Нет, София Коппола настаивает.

– Здравствуйте, я представляю Кэтрин Дин. Мисс Дин хочет, чтобы вы нашли ей хорошего тренера дикции с аутентичным акцентом, это необходимо ей для работы над «Гигантом». Да, я знаю, что у нее отличный южный акцент, но мисс Дин считает, что техасский говор отличается от акцента Атланты. Ей нужен тренер из Далласа. Нет, не из старого телешоу. Из города. Мисс Дин для фильма нужен сочный южнотехасский акцент. Она встретится с продюсерами и режиссером на этот уик-энд…

– Такие женщины, как ты, портят нам жизнь, сука!

Этот крик прозвенел, как только я шагнула к дверце моей «Транс-Ам»[4]. Машина была кабриолетом 1977 года, со складной крышей и оформлена в черном и золотом. Я так и застыла, уже поставив одну ногу внутрь. Несколько неухоженных девушек выскочили из-за шикарных пальм отеля и начали размахивать самодельными плакатами.

НАСТОЯЩИМ ЖЕНЩИНАМ НЕ НУЖНО БЫТЬ БЕЗУПРЕЧНЫМИ

КЭТРИН ДИН НЕНАВИДИТ НАСТОЯЩИХ ЖЕНЩИН

– Ты призываешь женщин ненавидеть себя за то, что у них обычные лица и тела, – кричала одна из них. – Но это ты ненормальная, а не мы!

Мои журналисты сомкнулись вокруг меня, как пионеры, пытающиеся отогнать банду злобных индейцев. Протестантки размахивали плакатами и убегали от охранников, которые за ними погнались. А у меня рот приоткрылся от изумления.

– Почему никто не сказал мне, что эти девушки здесь? – спросила я. – Я пригласила бы их на пресс-конференцию. Выслушала бы их проблемы. Предложила бы хорошего стилиста…

– Никогда не вступай в переговоры с террористами, – сказал один из журналистов. Серьезно.

– Террористами? Да ладно. Это просто одинокие девчонки с плохими волосами. Наверное, из женского братства в Беркли. Может, я им нужна для курсовой. – Я обратилась к охранникам: – Приведите их сюда, я хочу поговорить с ними.

Журналисты развернулись на месте и с ужасом уставились на меня.

– У этих девок может быть газовый или перцовый баллончик, – сказал один.

– Или скрытая бомба, – добавил второй.

Я рассмеялась.

– Или айпод с жуткими песнями Эшли Симпсон, или расчески с острыми зубчиками, или…

– Пожалуйста, Кэтрин. В отеле до сих пор полно фотографов. Если пресса учует все это, девки попадут в новости, и все люди запомнят, с чего началась кампания «Безупречность».

Это меня проняло. Геральд вложил столько времени и сил в эту затею. Я не могу испортить ему день. Я выдохнула.

– Ладно, вы победили.

Меня торопливо подтолкнули к машине. Один из журналистов, молодой человек, приложил руку к сердцу, закрывая за мной дверь.

– Мисс Дин, мне искренне жаль, что так вышло. Если бы я управлял миром, все страшные крикливые тетки были бы сосланы на какой-нибудь дальний остров.

Я уставилась на него. Раньше мне просто не приходило в голову, что я могу быть идеалом тех мужчин, которые считают, что женщина должна молчать и прихорашиваться. Я выехала из ажурной тени пальм у «Четырех сезонов», а девушки глазели на меня из-за фаланги охранников. Они вскинули руки, показав мне средний палец.

Я не знала, как обращаться с людьми, которые мной не восхищаются.

Поэтому в ответ я вежливо, но совершенно не к месту помахала им, как машут с подиума королевы красоты.

Томас

На Восточном побережье стемнело.

Перекур. Снова. Я уселся на старую церковную скамью у края парковки.

– Если Кэтрин Дин когда-нибудь приедет сюда и начнет выделываться, – сказал я Бэнгеру, – я ее придержу, пока ты будешь жевать ее телефон.

Козел в предвкушении завилял белым хвостиком.

А я зажег окурок, который нашел в переднем кармане джинсов. Местный табак в самокрутках – культурное наследие Северной Каролины – отличался мягким дымом, но на пустой желудок не шел никак. В нос ударил запах паленых волос. Горящая крошка табака подожгла мне бороду. Пара шлепков, и борода была спасена. Мне не пришлось расставаться с образом музыканта из ZZ Top.

Еще несколько глубоких вздохов. Я чуял приятный запах древесного дыма из ближайших труб, чистый аромат весенней земли и теплые ароматы обеда с кухни Дельты. Горы заворачивали ветер, и он уносил ароматы с кухни Дельты дальше, по всей Ков. Иногда я даже в своей хижине чувствовал запах ее бисквитов.

– Эй, Меттенич, – закричал из дверей кафе Джеб Уиттлспун. – Покер в девять. Как только закроется главный зал.

Я показал ему большой палец.

Покер в девять, к полуночи я буду пьян, к рассвету мы с козлом заснем.

Обычная субботняя ночь.

Около восьми я обслуживал столики, накрытые клеенкой в красный горох. Старые жестяные лампы под потолком заливали кафе теплыми озерами света. Кафе напоминало картину Норманна Роквелла «Мэйберри» и сериал «Уолтоны». Обычно здешняя атмосфера меня успокаивала, но сегодня я был на взводе – не просто в черно-синей тоске, как обычно после заката, а гораздо хуже.

А в кафе было полно счастливых семей. Они приезжали в Ков и Тартлвилль, чтобы полюбоваться видами, пожить на природе, спуститься в каноэ по реке или взобраться на гору. Многие приезжали из Эшвилля, но бывали и гости из далеких от нас Джорджии и Теннеси. И у всех этих семей была общая цель: пообедать в прославленном кафе Кроссроадс, где на огромных тарелках подавали лучшие блюда домашней кухни Юга с потрясающими бисквитами Дельты.

Клео и вторая невестка Дельты, Бека, сновали между столов. Бека ткнула меня локтем.