Помоги проекту - поделись книгой:
— Товарищи всё расскажут тебе. Получишь документы— и в путь! Будь осторожен, на рожон зря не лезь.
— Постараюсь, если это будет возможно! — пообещал Николай и улыбнулся.
Таким он и вышел из дома на Гороховой — с улыбкой на лице. Похожим на свое изображение на единственной уцелевшей фотографии, которая осталась в память об этом бесстрашном чекисте.
К сожалению, сведения о Николае Семеновиче Микулине крайне скудны. Известно, что в мае 1917 года стал он большевиком, что в августе вступил в красногвардейский отряд.
Когда над взбудораженной Невой раскатился выстрел «Авроры», эхо его разнеслось по всему миру. Красногвардейцы Гатчины рвались в бой. Но их было всего двадцать пять человек. И это в городе, запруженном верными Временному правительству казачьими полками! Тогда Смольный прислал в Гатчину храброго балтийского матроса Павла Дыбенко. В логово врага он заявился на стареньком санитарном автомобиле, без охраны, вооруженный лишь большевистской правдой. Казачьи есаулы могли, конечно, в любую минуту растерзать посланника партии. Но они не решились, и вскоре на самой большой площади города забурлил митинг.
Известно, что на митинге этом выступал и Николай Микулин. Молодой, горячий, с вдохновенным лицом, он бросал в толпу казаков раскаленные слова.
— Мне двадцать лет, — говорил Микулин. — Из них семь я отработал, чтобы жили в роскоши всякие Романовы, керенские и прочая свора. Сколько же еще на них работать? Настало время сделать мир справедливым для всех…
И площадь ответила ему громогласным «ура». А вскоре из Гатчины во все концы России полетела теле-, грамма. Казачий совет 3-го корпуса извещал о том, что Керенский позорно скрылся. В телеграмме говорилось: каждый, кто встретит беглеца, обязан арестовать его как труса и предателя.
Утром следующего дня гатчинские красногвардейцы приняли первый бой — из Луги Борис Савинков двинул свой «батальон смерти». Отрядом красногвардейцев командовал Николай Микулин.
Известно еще, что в начале 1919 года партия направила Микулина на работу в ЧК.
Летом того же года вспыхнул мятеж на Красной Горке. В составе специального отряда Микулин занимался ликвидацией этой авантюры. За мужество в бою был награжден именным маузером.
Вот и все, что известно о Николае Микулине. А спустя некоторое время этот самый именной маузер был найден и приоткрыл тайну гибели молодого чекиста.
Было так.
Прорвав фронт, войска Юденича двигались на Петроград. Навстречу врагу вышел бронепоезд имени Ленина. Построенный путиловскими рабочими, он под командой комиссара Ивана Газа появлялся всегда на самых трудных участках.
Стальная громада бронепоезда двигалась медленно, осторожно. Иван Газа неотрывно смотрел в бинокль. И вдруг впереди, там, где рельсы, тускло поблескивая под неярким осенним солнцем, сворачивали вправо, показался дымок. Что это? Неужто вражеский бронепоезд?
Газа велел притормозить. Пушки путиловского бронепоезда грозно нацелились в сторону врага. Но из-за поворота выскочил… паровоз. Но почему же он не тормозит, почему не дает сигнала? Эдак и столкнуться недолго…
Раздумывать было некогда.
— Огонь! — приказал комиссар.
Пушки изрыгнули пламя. Артиллеристы бронепоезда хорошо пристрелялись в боях, и первый же залп угодил в цель. Паровоз дернулся, качнулся и рухнул под откос, не добежав до бронепоезда всего несколько метров.
Газа опустился на насыпь. Вслед за ним спрыгнули еще несколько бойцов. Они подошли к дымящейся груде развороченного металла. Ну а где же паровозная бригада? Или хотя бы машинист? Ведь кто-то вел этот паровоз?
— Понятно! — сказал комиссар. — Дали паровозу ход, а сами выпрыгнули… Готовили нам ловушку…
Шипели залитые водой угли. Иван Газа носком сапога ковырнул какой-то предмет. Уж не револьвер ли это? Так и есть! Осторожно, боясь обжечься, комиссар поднял еще теплый, полуобгоревший маузер. На револьвере была какая-то надпись. С трудом разбирая почерневшие буквы, Иван Газа медленно прочел гравировку.
— Это личное оружие чекиста Николая Микулина, — сказал комиссар. — Он был награжден за храбрость в бою…
— А как же попало оно на паровоз? — удивился машинист бронепоезда. — Ведь он же шел оттуда…
Комиссар пожал плечами. Откуда он мог знать, что произошло с этим неизвестным ему чекистом.
А с Николаем Микулиным произошла беда. Когда Юденич взял Ямбург, молодой чекист остался в захваченном городе. По заданию руководства он должен был вести здесь подпольную работу — собирать разведывательные данные, поддерживать местных большевиков, готовить верных людей к предстоящему контрнаступлению Красной Армии.
Николаю удалось установить нужные связи, завоевать доверие железнодорожников. В Петроград, на Гороховую, стали пробираться связные из Ямбурга: они несли сведения о передвижениях белых войск, о паровозах и вагонах, об артиллерийских батареях и складах.
Знали Микулина под кличкой Племянник. Лишь руководителю местной партячейки было известно его настоящее имя. Конспирация казалась надежной. И все же нашелся предатель, выдавший чекиста белым контрразведчикам.
Николай сразу почувствовал их внимание к своей особе. И догадался, почему не взяли его сразу: белые хотели выявить все его знакомства.
Племянник решил уйти из Ямбурга: пользы он принести больше не мог. Надо было только повидать одного человека, передать ему кое-какие материалы.
Приняв все меры предосторожности, он отправился по нужному адресу. На железнодорожных путях, возле депо, его схватили. Чекист рванулся, но два дюжих офицера повисли на нем, заломив назад руки. Подбежал штабс-капитан, начальник контрразведки дивизии.
— Попался, большевик! Держите его крепче! Сейчас я ему развяжу язык…
Глаза у штабс-капитана были бешеные, рука судорожно расстегивала кобуру.
— Заткнись, контра! — спокойно сказал Николай и плюнул ему в лицо. — Ничего от меня не услышишь…
Изловчившись, он попытался вырваться и ударил штабс-капитана ногой. Тот скорчился от боли, захрипел. И тогда офицер, стоявший сзади, ударил прикладом в висок. Брызнула кровь, чекист свалился на землю.
Штабс-капитан подошел, пнул его носком сапога.
— Некогда с ним возиться, — небрежно процедил он и отвернулся, раздосадованный неудачей.
— А куда его?
— К большевикам отправим…
— Как это?
— Очень просто. Вот этот паровоз пойдет сейчас навстречу красному бронепоезду — пусть поцелуются на путях… Забросьте большевика в будку. А чтобы не озяб — суньте в топку…
Офицеры захохотали.
Остальное мы уже знаем.
У Юлиуса Фучика есть определение героизма. «Герой, — писал Фучик, — это человек, который в решительный момент делает то, что нужно делать в интересах человеческого общества».
Слова эти как нельзя лучше подходят к Николаю Микулину. Вся его короткая жизнь была решительным моментом, и прожил он ее как герой.
Ариф Санаров. ХРОНИКА ОДНОГО ЗАГОВОРА
События, о которых пойдет наш рассказ, происходили в 1919 году, в позднее осеннее ненастье. В ту невыразимо тяжкую осень, когда над молодой республикой Советов, как писали газеты тех дней, сгустились «свинцовые тучи международной контрреволюции».
Республика была в огненном кольце.
На Москву, мечтая о малиновом благовесте сорока сороков первопрестольной, дерзко лез генерал Деникин. В далекой Сибири, на обширных пространствах за рекой Тоболом, творили суд и расправу вешатели адмирала Колчака. Архангельск и Мурманск все еще были оккупированы английскими десантами, во Владивостоке хозяйничали японцы и американцы.
Смертельная угроза нависла и над Красным Петроградом.
К городу-бунтарю, первым поднявшему победное знамя Октября, неудержимой лавиной катилась армия генерала Юденича.
Пала Гатчина. Спустя три дня белогвардейцы захватили Павловск и Царское Село. По ночам конные разъезды врага проникали в предместья города.
В погожий солнечный день, какие случаются иногда и в октябре, на передовые позиции изволил прибыть Николай Николаевич Юденич.
Как всегда, главнокомандующий был хмур и неразговорчив. Кряжистый, почти квадратный, с замкнутым наглухо лицом солдафона и крутой бычьей шеей, он и впрямь был похож на кирпич, подтверждая данное ему острословами прозвище.
Наступление развивалось успешно.
Ехавшие вместе с Юденичем генерал Родзянко и в особенности Глазенап, только что произведенный в генералы и назначенный петроградским градоначальником, всю дорогу шутили, пытаясь его развеселить, а он лишь топорщил моржовые вислые усы, важно отмалчивался. И взобравшись на вершину крутой горы, где солдаты саперного взвода устроили наблюдательный пункт, не произнес ни слова. Встал чуть впереди многочисленной свиты, по-наполеоновски скрестил руки, молча рассматривая открывшуюся с горы панораму.
— Господа, ясно различаю Невский проспект! — по-мальчишески восторженно крикнул Глазенап, отрываясь от окуляров полевого бинокля. — Бог ты мой, красотища-то какая! И купол святого Исаакия вижу! И адмиралтейскую иглу! Не угодно ли полюбоваться, ваше превосходительство?
Радость Глазенапа. была понятна свитским чинам, но Юденич почему-то не ответил и не взял протянутого бинокля. Наступила довольно неловкая пауза. Все начали переглядываться, поведение Кирпича было необъяснимо загадочным.
— А зачем нам, собственно, бинокли? — нашелся Родзянко, прервав затянувшуюся паузу. Племянник бывшего председателя Государственной думы, Александр Павлович Родзянко считал себя искусным политиком, которому волей-неволей надо было выручать этого провинциального бурбона, ошибочно назначенного в главнокомандующие. — Нет уж, господа, увольте, обойдемся без биноклей! Дня через два сами будем разгуливать по Невскому, успеем еще налюбоваться и даже руками пощупаем…
Родзянко громко захохотал, чрезвычайно довольный своим остроумием. Заулыбались и в свите. Ревельский корреспондент «Таймса», единственный из журналистов, кого Кирпич взял в эту поездку на фронт, что-то торопливо записывал, одобрительно посматривая на Родзянко. Тогда и до Кирпича дошло, что последнее слово необходимо оставить за собой.
— Насчет гуляний вы рановато заговорили, любезный Александр Павлович, — солидно произнес Кирпич.—
Но Питер мы в этот раз возьмем, тут ваша правда. Всенепременно возьмем!
И медленно направился к ожидавшим у подножия горы автомобилям, дав понять, что рекогносцировка закончена. Корреспондент «Таймса», чуточку отстав от других, записывал историческую фразу главнокомандующего.
Завистники генерала Юденича, а их насчитывалось изрядное число, весьма приблизительно разбирались в этом тугодумном медлительном старике. Принято было считать его недалеким служакой с довольно, впрочем, известным в офицерских кругах именем. Как-никак, герой Эрзерума и Саракамыша, генерал от инфантерии, полный георгиевский кавалер. Кого другого мог выбрать адмирал Колчак в военные предводители похода на Петроград? Вот сделает свое солдатское дело, завоюет с божьей помощью столицу, и велят ему подавать в отставку, а судьбы государства будут вершить другие, более достойные.
Юденич знал об этих настроениях, но опровергать их не торопился. Пусть себе болтают, что вздумается, а с избранного пути он все равно не свернет. И посмотрим еще, чей будет верх в итоге, кто кого перепляшет.
Руководила им не столько забота о восстановлении монархии, как думали иные, сколько неутоленная жажда власти и почестей. Правда, осторожности ради Кирпич не признавался в том никому, изображая из себя ревностного монархиста. Собственной жене и той не доверял тщеславных своих замыслов, но жена понимала его без слов. Вот и вчера, провожая на ревельском вокзале, перекрестила на прощание и с дрожью в голосе шепнула на ухо: «В добрый час, Николенька!»
Старуха права, это был добрый для него час. И уж теперь он не промахнется, своего не упустит, как случилось с ним в зимнюю кампанию 1916 года, когда войска его штурмом овладели зрзерумской твердыней турок. Дудки, милостивые государи, дураков нет! Ему и тогда казалось, что наступил наконец долгожданный час триумфа. «Русские чудо-богатыри, слава вам, повторившим и приумножившим подвиг генералиссимуса Суворова!»— написал он в приказе, надеясь, что новым Суворовым нарекут его, Николая Николаевича Юденича. Однако львиную долю пирога отхватил другой Николай
Николаевич, великий князь, дядюшка государя императора, числившийся наместником на Кавказе. Истинного триумфатора незаметно оттерли в сторону.
Ну что ж, дважды на одном месте спотыкаться нельзя. Именно по этой причине всю подготовку к походу на Петроград он прибрал к своим рукам. Извините, господа, а хозяина столицы российской никому не удастся отпихнуть в сторону, как отпихнули его придворные шаркуны. Пока Колчак и Деникин канителятся, пока суд да дело, он молниеносным рывком успеет захватить Петроград, а победитель, как известно, при любых обстоятельствах бывает прав.
Юденича одолевали военные заботы. С ревнивой цепкостью держал он под личным контролем все подробности оперативного замысла. И в первую очередь, разумеется, все обстоятельства, так или иначе связанные с операцией «Белый меч». Сам, никому не передоверяя, прочитывал шифровки, поступавшие из Петрограда. Сам, запершись в кабинете, часами советовался с начальником контрразведки.
«Белый меч» был делом серьезным, многообещающим.
«Белый меч» должен обрушиться на головы большевиков внезапно, это оружие тайное, бьющее наповал.
Операция начнется по сигналу, который он даст в надлежащий момент. Начнется и моментально парализует оборону большевиков. Никаких баррикадных боев в черте города не будет — в этом весь смысл «Белого меча». Падет Смольный институт, ставший оплотом комиссаровластия. Верные люди быстро захватят телеграф, радиостанцию, вокзалы, склады с оружием. И, разумеется, здание на Гороховой, где разместилась «чрезвычайка».
Возвратившись в Гатчину, Юденич беседовал с начальниками дивизий, вызванными для этой цели с боевых участков.
Обстановка на фронте за истекшие сутки несколько осложнилась, но это не смущало главнокомандующего. Начальника первой дивизии, светлейшего князя Ливе-на, встревоженного возросшими потерями и обилием резервов, получаемых противником, Кирпич оборвал со свойственной ему грубоватой бесцеремонностью;
— Попрошу, князь, докладывать поспокойнее. У страха глаза велики, разве не знаете?
На следующий день в лондонском «Таймсе» была опубликована пространная телеграмма ревельского корреспондента. Сообщалось в ней, что доблестная Северо-Западная армия одерживает под Петроградом победу за победой. Упоминал корреспондент и об исторической фразе, произнесенной главнокомандующим.
«Дни Красного Петрограда сочтены!» — уверенно предсказывал «Таймс».
Бурный успех Юденича, прорвавшего фронт под Ямбургом, создал смертельную угрозу городу революции. Потрепанные в неравных боях полки Седьмой армии отступали, связь нарушилась, управление войсками стало затруднительным.
15 октября Петроград был объявлен на осадном положении.
17 октября в «Петроградской правде» появилось письмо Ленина. «Мне незачем говорить петроградским рабочим и красноармейцам об их долге», — писал Владимир Ильич, выражая уверенность, что защитники города сумеют отбить яростный натиск врага.
Ленин всю свою жизнь непоколебимо верил в питерских пролетариев и ни разу в них не ошибся. Не ошибся он и в этот грозный час испытаний.
Без паники, организованно и деловито, наращивал город свои оборонные усилия. Подрывники минировали мосты через Неву, на улицах строили баррикады, окна домов, особенно на ключевых перекрестках, превращались в огневые точки.
Характерная подробность времени. 17 октября белогвардейцы захватили Красное Село и вплотную приблизились к Лигову, угрожая ворваться в город. 20 октября на рассвете они Заняли Царское Село, с ходу принявшись за разграбление дворцовых ценностей. Именно в эти дни, когда смерть глядела прямо в глаза, Петроград с энтузиазмом проводил очередную «партийную неделю». Ряды коммунистов пополнили тысячи рабочих.
Навстречу врагу ежедневно уходили добровольческие коммунистические отряды. Доблестно и самоотверженно бились с белогвардейцами красные курсанты, совсем еще молодые люди из рабочих и крестьян — будущие командные кадры Красной Армии.
Вечной славой овеяли себя в этих жестоких боях балтийские революционные моряки. Экспедиционные отряды, присланные с кораблей Кронштадта, посылались обычно на самые трудные участки обороны.
Фронт под стенами города ревел и грохотал подобно ненасытному чудовищу. Это был фронт видимый каждому, требующий все новых и новых подкреплений.
Был, однако, и другой фронт — в самом Петрограде, в глухом подполье, за непроницаемо зашторенными окнами буржуазных особняков. Фронт незримый и неслышный, фронт ожесточенной тайной войны.
Особое внимание Петроградской ЧК привлекала английская секретная служба — Интеллидженс сервис. Не случайно поэтому задолго до наступления Юденича на Гороховой начали накапливаться оперативные материалы, получившие вскоре название «Английская папка».
Целый ряд фактов, подчас едва заметных и вроде бы несущественных, подсказывал, что в Петрограде зреет новый вражеский заговор и что возглавляет его некий англичанин.
ЧК располагала и некоторыми приметами этого агента английской секретной службы. Правда, до крайности противоречивыми, неопределенными. По одним данным выходило, что он молодой еще человек, высокий, чуть сутуловатый, с худощавым бритым лицом, в красноармейской шинели и в стоптанных сапогах. Другие источники утверждали некое сходство агента с Иисусом Христом: густая вьющаяся борода, удлиненные черты лица, широко раскрытые глаза. По третьим источникам получалось, что это талантливый пианист, едва ли не виртуоз, хорошо известный в артистическом мире.
Коллегия Петроградской ЧК поручила «Английскую папку» сотруднику Особого отдела Эдуарду Отто.
— Вот что, дорогой Профессор, садись-ка и размышляй, — сказал ему Николай Павлович Комаров, начальник Особого отдела. — Рекомендую взглянуть еще разок на дело Кроми, свяжись с Москвой, а самое важное — побольше думай… Себя поставь на их место, это иногда бывает полезно…
Профессором Эдуарда Морицевича Отто прозвали еще в 1905 году. Заведовал он тогда динамитной мастерской в Риге, снабжал самодельными гранатами вооруженные рабочие дружины, а после того как военно-полевой суд вынес ему смертный приговор, умудрился подготовить и совершить неслыханно дерзкий побег из тюрьмы. С тех пор партийная кличка частенько заменяла ему и имя, и фамилию.
Рекомендация Николая Павловича была толковой. И Профессор внимательнейшим образом заново изучил прошлогоднее дело английской миссии. Но, увы, среди выловленных и успевших исчезнуть агентов Интеллид-женс сервис человека с внешностью Иисуса Христа не оказалось. Не было среди них и музыканта-виртуоза.
Запрос, посланный в Москву, прибавил немногое. Из Всероссийской Чрезвычайной Комиссии ответили, что помочь бессильны, соответствующих материалов не имеется. Далее следовали обычные советы и рекомендации, а их у Профессора и без того хватало. Не было у него ниточки, за которую можно уцепиться.
Вскоре, однако, нечто похожее на ниточку появилось. Подкинула ее начавшаяся в Москве ликвидация «Национального центра», крупнейшей антисоветской организации кадетского подполья.
Поделиться книгой: