Помоги проекту - поделись книгой:
— С хлебом мы положение улучшим. Это вопрос жизни или смерти. Непременно должны улучшить… А остановки движения ни в коем случае не допускайте…
Вспоминаю этот разговор по памяти спустя почти полвека, возможно, и не каждое слово Ленина передаю точно, но за смысл ручаюсь. Именно так все и было.
Оконфузился я при отправке поезда. Уже вошли все в вагон, уже попрощались с провожающими, а я все еще жду команды, находясь под впечатлением разговора с Владимиром Ильичем. Вдруг открывается вагонное окно, и я вижу лицо Ленина. Он смотрит на часы, хмурится:
— Почему поезд не отправляется, товарищ комиссар?
— Еще не было распоряжения, Владимир Ильич.
— Какого распоряжения? На отправку поезда? Значит, мы опаздываем?
— На три минуты, товарищ Ленин.
Ничего не сказав, Владимир Ильич с досадой махнул рукой и закрыл окно. Я, понятно, сразу подал знак начальнику станции, поезд медленно тронулся.
Уже в поезде, не находя покоя, я рассказал Надежде Константиновне о глупой своей оплошке.
— Нельзя ли мне зайти к Владимиру Ильичу и все ему объяснить?
— Подождите, товарищ Щевьев, сейчас узнаю, — сказала Надежда Константиновна и вошла в салон, где за столом работал Ленин. Через несколько минут она вышла и принялась меня успокаивать:
— Не беспокойтесь, пожалуйста, Владимир Ильич и не думал на вас сердиться. Он понимает, что вы рабочий человек, на железной дороге недавно и, видимо, еще не поняли, какое значение имеет точность движения поездов. Владимир Ильич просил передать, чтобы не обижались, но принять вас не может, к утру ему нужно подготовить срочный документ.
На этом и разрешился неожиданный инцидент с опозданием поезда. Всю ночь я, разумеется, бодрствовал, выходил на остановках, где паровоз набирал воду, следил за порядком. И всю ночь горел свет в окне салон-вагона, всю ночь Ленин работал.
В Москву мы прибыли по расписанию. Прощаясь, Владимир Ильич подошел ко мне, взял мою руку обеими руками и, улыбаясь, сказал:
— Большое спасибо, товарищ Щевьев! Доехали мы с вами вполне благополучно и даже… вчерашнее опоздание, кажется, наверстали… Спасибо вам и до свидания!
Василий Васильев. ПОМОЩНИКИ ДЗЕРЖИНСКОГО
В Петроградскую ЧК меня направили летом 1918 года, сразу после выздоровления.
Делалось это по тем временам просто. Поправился товарищ, подзалечил фронтовые раны на лазаретной койке и вызывают его в партийный комитет: так, мол, и так, уважаемый Василий Александрович, есть мнение направить вас в Чрезвычайную Комиссию на должность начальника отдела и члена президиума.
Знаешь ли ты особенности и тонкости чекистской деятельности, имеешь ли соответствующие практические навыки— никого особенно не интересует. Обязан научиться, коли не знаешь, на то и большевик. Обязан в кратчайший срок стать умелым сотрудником ЧК, этого требуют от тебя интересы революции.
Партийный мой стаж был уже порядочный — с весны 1907 года. За плечами было подполье, имелся кое-какой опыт конспирации. Стало быть, рассуждали товарищи в партийном комитете, все остальное приложится.
Должен сказать, что в ЧК мне пришлось тяжеловато. В особенности на первых порах, пока не освоился и не присмотрелся, поучившись у более знающих работников.
Уж очень напряженное и сложное было время! На севере страны, в Архангельске и Мурманске, господствовали английские оккупанты, целясь на Красный Петроград— колыбель Октябрьской революции. Невиданно обострилась классовая борьба, находя свое выражение в контрреволюционных заговорах, террористических актах, саботаже, мятежах и восстаниях. Продовольственные трудности привели к расцвету спекуляции.
ЧК называли тогда «обнаженным мечом» пролетарской диктатуры. Но меч этот мог разить врагов лишь с помощью, причем самой повседневной, самой заинтересованной помощью, широчайших масс трудящихся. Иначе бы он оказался бесполезным и даже вредным.
Таких, как я, то есть не имеющих достаточного опыта, среди чекистов было много, а ведь бороться нам приходилось против сильных капиталистических разведок. Взять хоть Интеллидженс сервис, секретную службу английских империалистов с ее умением плести хитроумные интриги, с ее вышколенными кадрами. Разве можно было противостоять проискам Интеллидженс сервис, своевременно разгадывая ее замыслы, без поддержки рабочих, красноармейцев, матросов, крестьянской бедноты? Конечно- нельзя! Поддержка масс, помощь масс, своевременные сигналы добровольных помощников о каждом подоврительном факте — вот что составляло нашу силу.
Многое приходит на память, когда вспоминаешь первые годы Советской власти. Запомнилось мне, к примеру, как был раскрыт и ликвидирован знаменитый «Национальный центр» — контрреволюционная организация кадетов и монархистов.
Началось, как всегда, с малого. В июне 1919 года, в дни ожесточенных бое© с Юденичем, недалеко от Луги был перехвачен вражеский курьер. Точнее, перехватить его не удалось. Окликнутый красноармейцами, курьер бросился бежать и был убит.
Среди найденных у него вещей сказался портсигар с папиросами. С виду самый обыкновенный, такие косили офицеры, да и то небогатые. И папиросы обыкновенные, дешевенькие. К счастью, никто их не раскурил. К счастью потому, что при тщательном исследовании в мундштуке одной папиросы нашли записку на тончайшей рисовой бумаге.
Записка была шпионским донесением, адресованным заместителю Юденича генералу Родзянко. Подписал ее какой-то Вик, руководитель контрреволюционной организации, действующей в Петрограде. Из записки следовало, что организация эта наладила связи с Москвой и готовится к известной генералу Родзянко акции.
О случившемся мы немедленно доложили Дзержинскому. Сразу же по указанию Феликса Эдмундовича в Петроград были командированы начальник Особого отдела ВЧК М. С. Кедров и его заместитель И. П. Павлуновский. Михаил Сергеевич Кедров отлично знал Петроград. Это был профессиональный революционер ленинской школы и замечательный человек — неподкупно честный, принципиальный, требовательный к другим и прежде всего к самому себе.
Началась кропотливая работа, потребовавшая от всех нас немалых усилий. С самого начала было ясно, что Вик — это всего лишь псевдоним и что расшифровать, кто за ним скрывается, будет весьма затруднительно. Тем более в Петрограде, где немало еще враждебных элементов.
Зато нам повезло с установлением личности курьера. Удалось точно доказать, что курьером к белогвардейцам направлялся некий Александр Васильевич Никитенко, бывший поручик и сослуживец Булак-Балаховича. Под Лугой его родители имели до революции поместье, там-то он и отсиживался, перед тем как перейти линию фронта. Но дальше дело, к сожалению, не двинулось. Обыски у родственников убитого курьера не прибавили ничего существенного к тому, что мы уже знали.
И вот однажды приглашает меня к себе Николай Павлович Комаров, начальник Особого отдела Петроградской ЧК. Знал я его еще со времен подполья и по привычке называл не Николаем Павловичем, а Федей — такова была его партийная кличка.
— Почитай, пожалуйста, — говорит Федя, — любопытный, по-моему, документик…
Читаю и не могу взять в толк, какое это имеет отношение к интересующему всех нас вопросу. Из документа видно, что в квартире некоей мадам Губченко в Кирпич-; ном переулке собираются по вечерам довольно подозрительные субъекты. По профессии мадам Губченко числится массажисткой и ходят к ней якобы на лечебные процедуры, а в действительности устраивают там пьянки.
— Ну и что? — срашиваю.
— А то, — говорит Федя и едва приметно улыбается, — что нужно тебе, дорогой Василий Александрович, навестить эту дамочку. Явиться, так сказать, с частным визитом… Возможно, и массаж понадобится сделать, ничего, братишка, не попишешь…
— Да ты в своем ли уме, Федя? Это с моей-то внешностью лезть в буржуйский дом! Да она и разговаривать не захочет, сразу догадается что к чему…
— А ты не прибедняйся, — говорит Федя уже серьезно. — Внешность у тебя вполне симпатичная. Приоденешься, конечно, не в кожанке пойдешь… Ну и разговор надо вести светский, обходительный…
Короче говоря, на следующий день меня, как говорится, и родная мать не смогла бы узнать, до того стал пижонистым господином! Превосходный офицерский френч, только погон нет, сапоги с твердыми голенищами, модное галифе. Иду в Кирпичный переулок и опасаюсь, как бы патрули по ошибке не замели, испортят мне всю обедню.
Звоню. Дверь открывает горничная в белой кружевной наколке. Как положено в благородных домах, спешит доложить барыне. А вот и сама барыня, дебелая представительная дамочка лет под пятьдесят, явно из молодящихся.
— Разрешите представиться — полковник Васильчиков! — рекомендуюсь я и для верности сую визитную карточку.
— Чем могу служить?
Не очень-то любезна мадам поначалу, но я не обращаю внимания, продолжаю «светскую» болтовню, стараясь понравиться и произвести впечатление. Желал бы, дескать, принять несколько сеансов массажа, тем более врачи усиленно рекомендуют. Не согласится ли мадам помочь, а что касается гонорара, то это для меня не столь важно. Наслышан, дескать, о золотых ее пальчиках и смею надеяться на сочувственное к себе отношение…
Наконец приглашают во внутренние покои. Обстановка в комнатах шикарная, чувствуется, что живет дамочка в достатке. Усаживаемся в кресла, беседуем.
Мало-помалу ледок настороженности тает, и мадам дает согласие помочь, назначает время. Тогда я завожу разговор более общего характера. Сперва осторожно, а затем все более определенно высказываю свое отношение к существующим порядкам в городе, жалуюсь на свое опостылевшее одиночество. Как бы между прочим, показываю документы. Сработаны они мастерски и, разумеется, производят должное впечатление.
Мадам явно кокетничает с франтоватым молодым полковником. Говорит, что по вечерам у нее бывает общество. Наведываются иногда и особы весьма осведомленные.
— В чем осведомленные? — наивно спрашиваю я.
— Ну мало ли в чем. К примеру, в предстоящих вскоре переменах…
Для первого знакомства решаю особенно не нажимать, чтобы не вызвать подозрения, вежливо прощаюсь и ухожу. Мадам — сама любезность. Провожает до двери, улыбается, хихикает.
Рассказывать обо всех моих визитах довольно долго, да и неинтересно. Скажу только, что вполне они себя оправдали и принесли нам немалую пользу.
В назначенный срок на квартире у мадам Губченко был произведен внезапный обыск. Удалось захватить довольно важных птиц из вражеского подполья, а самым значительным среди них оказался Вильгельм Иванович Штейнингер, довольно крупный деятель кадетской партии и видный столичный фабрикант, глава фирмы «Фосс и Штейнингер».
Не сразу, конечно, выяснилось, что почтенный фабрикант и таинственный Вик — одно и то же лицо. Штейнингер упорно все отрицал. На квартире у него обнаружили отпечатанные на восковке антисоветские воззвания. Не моргнув глазом, он заявил, что знать ничего не знает, а воззвания эти к нему подброшены. Начали его уличать сообщники, прямо говорят, что именно он являлся руководителем петроградского филиала «Национального центра», — все равно отпирается.
Но веревочка, говорят, сколько ни вьется, а конец бывает. Так вышло и с этим отъявленным врагом Советской власти. В конце концов под тяжестью улик он вынужден был сознаться.
Вскоре после этого я был переведен в Москву, во Всероссийскую Чрезвычайную Комиссию, где принимал участие в окончательной ликвидации «Национального центра».
Великое счастье было работать под руководством Феликса Эдмундовича Дзержинского.
О Дзержинском написано немало. Всех, кто его знал, кто был с ним знаком, работал, неизменно поражала кристальная чистота натуры председателя ВЧК, его неутомимая энергия, умение всего себя отдать служению партии.
Меня в. Феликсе Эдмундовиче поражала удивительная мягкость и сердечность в обращении с людьми… Придешь к нему с докладом, дело крайне важное, не терпящее. отлагательств, а он прежде спросит, как здоровье, почему сегодня такой бледный, снова, наверное, не выспался, сидел всю ночь напролет.
Никогда не забуду случай, который взволновал меня и запомнился на всю жизнь. Проводили мы весьма ответственную и нелегкую операцию, кстати, по личному заданию Дзержинского. Домой я вернулся поздно, что-то в третьем или четвертом часу ночи. Только прилег — телефонный звонок. В трубке виноватый голос Феликса Эдмундовича:
— Послушай, товарищ Васильев, знаю, что ты устал, и очень прошу извинить за беспокойство… Только что звонил Владимир Ильич, он очень интересуется этим вопросом… Словом, не мажешь ли приехать на часок? Машину я вышлю…
— Еду, Феликс Эдмундович! — ответил я, искренне не нанимая, почему это извиняется председатель ВЧК: ведь сам он еще работает, и Владимир Ильич бодрствует, несмотря на поздний час, а передо мной вдруг извиняются за беспокойство.
Но таков был Дзержинский. Твердый и безжалостный к врагам Советской власти, он становился воплощением доброты и человечности, когда нужно было помочь товарищу.
И все мы, его помощники, его ученики, старались в меру своих сил быть похожими на Дзержинского.
Иван Батенин. ПАРОЛЬ — 13, ОТЗЫВ — 57
Июльским вечером 1918 года прохожие на Арсеньевской улице стали невольными свидетелями довольно странного происшествия. Двое неизвестных быстро нагнали шедших впереди мужчин и без всякой видимой причины затеяли с ними драку. Раздался выстрел. На помощь нападавшим подбежали еще двое. Один из оборонявшихся кинулся бежать, за ним погнались.
Как всегда в подобных случаях, собрался народ. Молодой мужчина, которого крепко держали за руки, взывал к толпе:
— Люди добрые, что же вы смотрите! Эти бандиты хотят нас ограбить!
— Безобразие! — раздались возмущенные голоса. — Нарвская шпана совсем распоясалась!
— Надо еще разобраться, где тут шпана, — с достоинством ответил один из затеявших драку. — Беляка мы поймали, отъявленную контру, а вы говорите — шпана.
Происшествие на Арсеньевской улице было, разумеется, неслучайным. Недели за две до него слесарь Путиловского завода Петр Васильков возвращался домой с работы. На Петергофском шоссе повстречался ему Николай Корольчук. Хотя и не были они друзьями, но, не видевшись долго, разговорились. Корольчук пожаловался на трудности городской жизни, сказал, что надумал, было, уехать в деревню, а на днях появилась другая, более интересная возможность. Предложили ему, оказывается, работу, причем на весьма выгодных условиях. Заработок не менее тысячи рублей и на дорогу дают тысячу.
Василькова это заинтересовало. Еще больше он заинтересовался, когда узнал, что Корольчука приглашают работать где-то на севере, не то в Мурманске, не то в Архангельске. «Как же это возможно? — думал Васильков. — Там хозяйничают англичане, а в Питере туда набирают на работу?»
Попрощавшись, Васильков направился домой. Из головы не выходила эта удивительная новость. И чем больше он думал об этом, тем тревожнее становилось на душе. Нет, тут что-то неладно. Надо посоветоваться со Степаном Дедовым. Человек он знающий, толк в таких вещах понимает.
Степан Дедов вот уже полгода работал в следственной комиссии Нарвского района. Дел у него было по горло, и он частенько задерживался на новой службе до поздней ночи.
Васильков застал старого заводского товарища в служебном кабинете и сразу выложил все свои сомнения.
— И мне это кажется непонятным, — задумчиво сказал Дедов. — Знаешь что, друг дорогой, нечего нам строить догадки, надо сообщить об этом в Чека, она небось разберется. Давай завтра и поедем вместе. Это правильней, чем попусту гадать…
На другой день они были приняты Урицким — председателем Петроградской Чрезвычайной Комиссии. Васильков подробно рассказал о своем разговоре с Корольчуком.
— Молодцы, что пришли, — одобрил Урицкий. — Империалисты, как известно, начали интервенцию. Они открыто и тайно используют наших классовых врагов. Надо поэтому критически оценивать малейший подозрительный факт…
Позвонив по телефону, Урицкий попросил зайти к нему члена президиума ЧК Бокия.
— Знакомься, Глеб Иванович, — сказал он, представляя путиловцев, и кратко изложил суть дела.
— Сигнал, по-видимому, серьезный, — заметил Бокий. — Это, Моисей Соломонович, чем-то напоминает проводившийся в начале нынешнего года набор бывших офицеров в войска Каледина. Феликс Эдмундович лично занимался этим делом.
Затем Урицкий и Бокий задали несколько вопросов, касающихся личности Корольчука. Васильков сказал, что работает тот автослесарем в гараже, что знает его Васильков около года, но близко никогда не общался.
— А как вы посмотрите, друзья, если мы попросим вас оказать нам кое-какое содействие? — спросил Урицкий.
Оба путиловца, видно, не ожидали такого оборота дела. После небольшой паузы Дедов сказал:
— Надо, значит надо. Я согласен, как ты, Петр?
— И я согласен, — сказал Васильков.
Бокий усмехнулся:
— Товарищ Васильков положил, можно сказать, доброе начало, не выказав Корольчуку своих подозрений и не отговаривая его от поездки. Это облегчит нам проверку…
Как и было условлено, через день Корольчук зашел к Василькову на квартиру. Опять начался разговор о поездке на север.
— Ну, а ты как, хочешь ехать? — спросил Корольчук.
— Я уже решил, — сказал Васильков. — Условия подходящие. Я даже с одним своим приятелем сговорился, он тоже не прочь. Помоги нам обоим…
— Да я, видишь ли, с тем человеком сам незнаком. Могу через своего сослуживца разузнать, а там договаривайтесь.
— Вот и хорошо. Ты с ним поговори, а после зайдешь ко мне и скажешь. Или мне к тебе зайти?
— Договоримся так: завтра я переговорю, а когда он даст ответ, загляну к тебе.
— Заранее тебе спасибо, — поблагодарил Васильков.
Но прошло пять дней, а Корольчук все не приходил.
Васильков начал нервничать. А что, если, думал он, по каким-либо причинам с ними не пожелают встретиться?
Но, Корольчук все же пришел. Сказал Василькову, чтобы явился к нему со своим приятелем, попросил не опаздывать.
Обрадованный Васильков помчался к Дедову.
Поделиться книгой: