- Экскурсанты, - повторил Гусейнов. - Они часто сюда приезжают на катерах и автобусах. Смотрят на Советский Союз.

- Может, нам лучше уйти? - посоветовала Маруся.

- Ничего, стойте. Пусть видят, что и к нам экскурсии приезжают.

Парни разделись и как по команде бросились в море.

- Все в белых трусиках, - вслух отметил Батурин.

Гусейнов молча кивнул.

Над морем пронзительно кричали чайки. Одна из них пролетела так близко, что был виден ее немигающий красный глаз.

- Не хотите ли и вы искупаться? - предложил Гусейнов.

- А можно?! - обрадовались Маруся и Дуся.

- Почему же? Пожалуйста!

- А что это никто из пограничников не купается?

- Они тоже будут купаться. Только в определенное время...

Девчата отошли подальше, а Батурин разделся тут же и полез в воду. Майор остался на берегу.

- А вы? - спросил Батурин и смутился от неуместности своего вопроса.

- Я посижу.

...Вечером шефы вручили солдатам подарки, поздравили с 1 Мая и рассказали о делах своей фабрики. Их слушали с вежливым вниманием, дружно аплодировали, особенно Марусе и Дусе. На Батурина посматривали с каким-то странным отчуждением, хлопали жидко, и он отнес это за счет того, что вот он, здоровый мужчина, а работает на швейной фабрике. И ему вдруг пришла в голову нелепая мысль: хорошо, если бы на заставе сейчас что-нибудь случилось, и тогда он себя покажет.

От пограничников выступил рядовой Краснов, тот самый Краснов, по которому стреляли на границе и который задержал нарушителя на берегу моря. Он неуклюже подошел к столу, стеснительно посмотрел на Марусю и Дусю, развернул бумажку и неестественно громким голосом заверил дорогих шефов, что советские пограничники будут и впредь бдительно и самоотверженно охранять священные рубежи Отечества. О себе он не сказал ни слова. Потом прогромыхал сапогами на свое место и оттуда до конца собрания украдкой посматривал на Марусю и Дусю.

Остальные ораторы тоже заверяли шефов, а один ефрейтор скороговоркой, будто стыдясь, провозгласил здравицу в честь дружбы между швейной фабрикой и подшефной заставой.

"Понятно, солдаты, говорить не умеют", - подумал Батурин, гордясь тем, что так хорошо знает солдатскую душу.

После собрания были танцы, и девушек приглашали нарасхват. Батурин стоял в сторонке и ревниво наблюдал за ними. "Женихи" все были как на подбор, ладные, в новеньких, надетых по случаю праздника гимнастерках. Время от времени дежурный выкликал фамилии, и танцующие пары распадались, вызванные поправляли фуражки и уходили в казарму. Танцевали на волейбольной площадке, под баян. Когда баян умолкал, было слышно, как вздыхало вечернее море. Прозрачный месяц встал в темнеющем небе. Рядом с ним зажглась Венера. Вскоре стало совсем темно, и танцы пришлось прекратить.

Раскрасневшиеся, оживленные Маруся и Дуся еле добрались до канцелярии, повалились на диван и о чем-то зашушукались, обмахиваясь платочками. Батурин хмуро поглядывал на них, обдумывая, как бы отчитать построже - за излишнее веселье. Но в это время по какому-то делу вошел Краснов. Девушки сразу умолкли, потом Дуся спросила:

- А почему вас не было на танцах?

- Я не танцую, - ответил Краснов и покосился на Батурина.

Тот понял, что никакого дела у Краснова в канцелярии не было, он просто хотел поболтать с девчатами наедине и вот теперь не знает, как ему быть.

- Разрешите задать вопрос. Вы нам рассказывали, что у вас на фабрике нет отдела технического контроля, - быстро нашелся солдат. - Значит, главный контролер - совесть?

- Конечно! - подтвердила Маруся. - А почему это вас интересует?

- Нас многое интересует, - сказал Краснов и вдруг добавил: Приезжайте к нам почаще, рассказывайте!

Краснов еще немного поговорил в том же духе, потом Маруся попросила:

- Расскажите, пожалуйста, как в вас стреляли?

- Мария! - строго одернул ее Батурин, однако на него не обратили внимания.

Девчата усадили солдата рядом с собой и заставили рассказывать. Рассказ был до обидного прост и скуп. Ничего особенного не произошло, двигался ночью по дозорке, освещал фонарем контрольную полосу, ну, и стрельнули с той стороны. Пуля над головой пролетела, ветку с дерева сорвала. Ну, он фонарь выключил, прилег, в оттуда еще стрельнули. Опять ветка упала. Ну, он, конечно, не отвечал на провокацию. Дождался майора Гусейнова, потом они искали пули в деревьях, но не нашли. Вот и все. В общем, неважный стрелок попался, а то бы "отдал концы".

- А зачем вы пули искали? - спросила Маруся после продолжительной паузы.

- Как зачем? Чтобы доказать ихнюю провокацию.

Девчата с восхищением смотрели на Краснова, а Батурин придвинул ему пачку "Казбека".

- Спасибо, - отказался Краснов и опасливо покосился на дверь: как бы не вошел командир.

- Курите, курите - улыбнулся Батурин, поняв опасения солдата.

Краснов закурил, но папиросу прятал в ладонь, огоньком внутрь.

- Что это вы так? - поинтересовался Батурин.

- Привычка.

- А-а!.. Интересно. Ну, а что еще вытворяют соседи?

- Камнями бросаются, затворами клацкают, кричат: "Стой, руки вверх!"

- По-русски?

- По-русски.

- Смотрите-ка! Выучили.

- Выучили, - спокойно ответил Краснов и пояснил с усмешкой: - В общем-то, это они все больше от страха. Когда ночью на сухую ветку наступишь или камешек пнешь.

Батурин вдруг почувствовал холодок в сердце.

Вошел майор Гусейнов. Краснов спрятал руку с окурком, потом попросил разрешения и вышел. А Маруся и Дуся набросились на майора с просьбой отправить их ночью в наряд и непременно на самый опасный участок. Это так интересно, так интересно, а они теперь все знают и не боятся.

- Товарищ майор, мы вас очень просим! - умоляюще заключила одна из девушек.

- Как, отправим, товарищ Батурин? - подмигнул ему Гусаннов, хотя лицо его оставалось серьезным.

- Этого еще не хватало! - озлился Батурин. - Девчата, прекратите! А если что случится?

- И ничего не случится, - обиделась Дуся.

- Вот увидите, не случится, - подхватила Маруся. - Мы посидим немного на пляже, посидим и вернемся.

- Посидим немного на пляже... - передразнил Батурин. - Что вам здесь, курорт?

- Смелые девушки, - похвалил Гусейнов и выжидательно посмотрел на Батурина.

- Разрешите, лучше я схожу! - вскочил тот со стула. - На берег, к урезу, а? Тряхну стариной, а!

Гусейнов немного подумал.

- Ну что ж, тряхните, - он перевел взгляд на Марусю и Дусю. - Не обидитесь, девчата?

Девчата тяжко вздохнули и смирились.

...Батурин долго не мог уснуть. Ворочался на узкой жесткой койке, прислушивался к гулким шагам в коридоре, к телефонным звонкам и все ждал, что вот сейчас что-нибудь случится.

Дежурный называл себя по телефону "анодом", а вызывал каких-то "чаек" и "бакланов".

- Анод слушает, - отвечал он на звонок, а потом долго и однообразно повторял: - Так... так... есть... понятно.

- Чайка, алло, чайка? - кричал он через некоторое время. - Ну, выловили корягу? Ноль два приказал прибуксовать к берегу.

Разговоры были непонятные и это еще больше взвинчивало Батурина. "Неужели я боюсь? - думал он и тут же успокаивал себя: - Пустяки! Не в таких переделках бывали. Держи себя в руках. Спи".

Но сон не приходил. Все-таки здорово, что он пойдет в наряд! Надо что-нибудь взять на память о границе. Подобрать несколько камешков там, на урезе, и привезти домой ребятишкам. Да, камешков, обязательно камешков...

С этой мыслью он и уснул.

Разбудили его в два часа ночи. Ему принесли солдатские сапоги и брезентовый плащ. Он облачился и пошел в канцелярию. Майор бодрствовал. Они выкурили по одной папиросе, потом майор проводил Батурина до крыльца. Там их ожидал солдат с автоматом. Гусейнов дал знак рукой, и они пошли.

После света глаза ничего не видели. Где-то неподалеку глухо шумело море. Солдат сразу куда-то исчез, и Батурин подумал, что если отстанет от него, то заблудится и пропадет. Пугаясь, почти наугад, он догнал его и пошел впритирку, чуть не наступая ему на пятки.

Постепенно глаза привыкли, и Батурин стал различать не только фигуру солдата, но и окружающие предметы. Вот миновали калитку, вот прошли мимо какой-то постройки, вот слева зачернели кусты. Солдат шел медленно, как бы нехотя, неслышно ступая на вытянутые носки. Очевидно, это и была знаменитая пограничная походка. Стараясь ступать легче, сдерживая дыхание, Батурин старался не потерять из виду плывшую впереди спину и не пнуть ногой какой-нибудь камешек. Но сапоги то и дело наступали на что-то хрустящее, в одном месте он запнулся о корень. Корень загудел как бубен. Солдат приостановился и взглянул на Батурина.

Они пошли дальше. Слышнее стал шум морского прибоя. Внезапно где-то сбоку, на берегу, заработал мотор и вспыхнул прожектор.

- Ложись! - шепотом приказал солдат.

Они упали рядом на теплую жесткую землю. Луч освещал море, но отсвет от него бледно озарял все вокруг. И Батурин вдруг увидел, что они находятся совсем рядом с заставой, там, где проходили вчера вместе с майором, Марусей и Дусей. Черт возьми, отвык старый солдат от ночных походов!..

Но вот луч потух, мотор заглох и стало еще чернее вокруг и таинственнее. Под ногами загремела галька, значит они вышли к пляжу. Тут из-за коряжины их кто-то тихо окликнул, солдат присел на корточки, и они о чем-то там пошептались.

- Ну как, все тихо? - услышал Батурин шепот своего провожатого.

- Тихо.

- И на нашей и на той стороне?

- Да.

Это был наш наряд. Проходя мимо коряжины, Батурин так и не различил рядом с ней человека.

Теперь они шли вдоль пляжа, к пограничным вешкам. Оглушительно гремела галька, от этого грома некуда было деться, куда бы ни ступила нога. Они шли к самой границе, и впереди них, наверное, уже не было никого.

"Пуля над головой пролетела, ветку на дереве срезала", - вспомнил Батурин слова Краснова.

И еще о чем-то он хотел вспомнить, но никак не мог. Какая-то мысль временами не давала ему покоя, но тут же ускользала, вытесняемая оглушительным грохотом гальки. И тогда его охватило ощущение беззащитности. Самым скверным в его положении было то, что он не знал, как действовать, если что-нибудь случится. И плохо, что при нем не было оружия. Но он шел и шел, потому что рядом с ним шел солдат.

Вот солдат припал на четвереньки, пополз куда-то в сторону, и Батурин последовал его примеру. Тут их снова тихо окликнули, и солдат снова о чем-то пошептался. К Батурину подполз тот, кто окликнул их, и он узнал в нем Краснова. А солдат, провожавший его, отполз назад и пропал в темноте.

Краснов знаком велел Батурину приблизиться вплотную к нему и зашептал в самое ухо:

- Обстановка такая. В десяти метрах от нас граница. Еще в десяти метрах, на той стороне, прямо напротив нас, расположен ихний наряд в составе двух человек. Слышите, переговариваются?

Батурин и впрямь услышал, как впереди, в темноте приглушенно бубнят два голоса.

- Это они от скуки, - пояснил Краснов. - Наша задача - охранять всю полосу пляжа, от уреза до прибрежных кустов. Ясно?

- Ясно, - машинально ответил Батурин, прислушиваясь к голосам.

А Краснов так же серьезно, распорядительно, по-хозяйски продолжал:

- Вы заляжете вон там, ближе к воде. Наблюдаете в сторону моря и границы. Я смотрю в тыл и влево. Связь держать будем так: один камешек брошу, вы отвечаете тоже одним. Два камешка брошу - это изготовиться к задержанию. Три камешка - это значит спешите на помощь. Понятно? На самом урезе лежит младший наряда, с ним такая же связь. Свою задачу не забыли?

- Нет, - прошептал Батурин, зубря про себя со старательностью ученика: "Два камешка - изготовиться к задержанию... три камешка - спешить на помощь"...

Потом он пополз за Красновым к тому месту, где должен был находиться, и послушно залег там. Краснов еще раз повторил ему насчет сигналов и отполз на свое место. Батурин остался один. Ни Краснова, ни младшего наряда у воды не было видно. Совсем один.

Острая мелкая галька больно впивалась в колени и локти. Пахло камнем и морской водой. Море шумело тревожно и глухо. Впереди тихо бубнили два голоса.

Там - уже другая страна. "Другая" - не то слово. Чужая, враждебная, пожалуй, самое враждебное из всех государств, граничащих с нами. Батурин смотрел не на урез, не на море, а только туда, в темноту.

И огневые точки вокруг заставы, и настежь открытые двери в казарме, и неулыбчивое, строгое лицо майора, и даже то, что он не купался вместе с ним, а остался на берегу, - все это приобрело для Батурина совершенно определенный смысл. А два выстрела по Краснову? А нарушитель, прошедший здесь, по урезу? А парни в белых трусиках? Кто они, где они сейчас?

Батурин сделал над собой усилие, посмотрел влево и вправо: ни Краснова, ни его помощника. Один, совершенно один, впереди всех, впереди всей страны, кончающейся у его ног.

А голоса бубнили совсем рядом. Не так ли было июньским рассветом сорок первого года? Пограничники лежали в секретах, прислушивались к подозрительной возне, к позвякиванию металла по ту сторону рубежной черты... Догадывались ли они, что через каких-нибудь пять минут весь этот вороватый шум обернется войной? Они, конечно, ждали ее, они всегда ждали, но где и когда наступит этот рубеж между жизнью и смертью?

Батурин снова стал смотреть туда, в темноту. Вот кто-то прошел с фонарем. Вот где-то залаяла собака. Вот хрустнула галька. Голоса смолкли. Наступила такая тишина, что можно было пересчитать камешки, уносимые волной с берегового уреза. Прошло десять, пятнадцать минут. Никто не бубнил. Почему они замолчали? Батурин затаил дыхание. Он не дышал так долго, что в висках застучала кровь.

Тишина не предвещает ничего хорошего. Тишина - это подготовка к атаке, когда достают гранаты и приподнимаются на колено, перед последним броском. И нужно встретить этот удар не дрогнув, самое главное - не дрогнув. Батурин напряг все свои мускулы, твердые камешки острее впились в его тело.

Вспыхнул прожектор, и Батурин облегченно перевел дух. Длинный голубой луч медленно пополз по морю слева направо, потом справа налево. В его сиянии блестели белые гребешки волн, порхали ночные бабочки, два или три раза выпрыгнула из воды какая-то рыбешка. Батурин повернул голову еще круче назад и вдруг увидел белое пятно, приближающееся к нему сзади. Он замер. Белый комок скачками приблизился почти к самым ногам, остановился, фыркнул и покатился обратно. Это был белый заставский кот. Батурин узнал его в свете прожектора. Фу, черт, напугал как! Потом снова обрушилась темнота. И Батурин снова остался один.

Все, что вчера было таким ясным и понятным, сейчас стало таинственным и тревожным. На фронте, пожалуй, все было понятней и проще, а главное там была война; здесь же в тридцати шагах от противника лежал начальник кадров швейной фабрики, привезший подшефной заставе подарки. И в него могли выстрелить; и на его участке шириной в тридцать или сорок метров не должен пройти ни один человек.

А Краснов, в которого стреляли два раза и который задержал нарушителя, лежал здесь и вчера, и позавчера, и много ночей подряд. И будет лежать еще много ночей, до конца срока военной службы. Как это он сказал? "Главный контролер - совесть"? А каким же словом можно оценить его труд?!