Суровая зима

— Не выдам, малыш, не бойся.

— Нам сходить, — напомнила девочка.

— Мне тоже, — бесстыдно солгал Леамо.

Ребятишки поглядывали на Леамо с уважением, даже с гордостью.

— А вам, собственно, куда? Не боитесь одни ходить по улицам?

— А чего бояться?

— Конечно, конечно, — пробормотал Леамо. — Так куда же?

— Его веду в начальную школу Святого Маглуара, а сама иду в среднюю — Святой Берты. До войны мы ходили в городскую, а теперь у сестры хватает денег платить за частную. Говорит, это престижней.

— Еще бы, — промямлил Леамо.

— Вы меня правда не заложите? — спросил мальчик.

— Приходите к нам в воскресенье, месье Леамо, — предложила девчушка.

— Обязательно приду, — заверил Леамо, — и все вместе пойдем в кино.

Потом вдруг спохватился:

— Откуда вы знаете мою фамилию?

— Вы же сами дали нам и фамилию, и адрес, — объяснила девочка, показывая конверт с названием полка. — Разве не нарочно?

И убежала. Но нет, вернулась и сообщила:

— Меня зовут Аннетта.

IV 

По воскресеньям, после мессы, Леамо обедал у своего брата, сенатора Леамо. Тот не верил ни в богов ни в чертей (так он уверял), но считал, что религия укрепляет нацию. Легковесная религиозность его молодой жены Терезы тут же улетучилась под напором воинствующего свободомыслия сенатора. Во время войны ей, однако, вышло послабление — сенатор позволил супруге молиться за здравие ее пасынка, попавшего на фронт.

В церкви Бернар пристраивался у входа, при первом удобном случае смывался и ровно в полдень был уже у брата.

— Что Шарль? — поинтересовался Бернар.

— Прекрасно. В теплых окопах, а вот фрицы, скоты чертовы, все замерзнут.

— Почему это?

— У них уголь кончится.

— Думаешь, в окопах буржуйки?

— Опять начинается, — вступила Тереза. — Ну отчего вы такой пессимист?

— Я просто говорю правду.

— Правда для тебя только черное, — заявил сенатор.

— Не скажи. Тереза — красивая женщина. Это тоже правда.

— Ладно, за стол. Умираю от голода! Я открыл банку сардин на закуску, а вот масло, прямиком из Изиньи.

— Масло превосходное, — согласился Бернар. — Но не смейтесь над хлебом из дерьма. Скоро и вас прижмет.

— Поживем увидим. Ты ведь и сам не ешь хлеба из дерьма. Готовится наступление, фрицы уже выбились из сил. Последний год воюем.

— Только в твоем воображении это самое наступление.

— Как, — удивилась Тереза, — вы не верите в нашу победу?

— Верю, но не в такую уж скорую.

— Не каркай, — возмутился брат.

— А каковы рабочие! Отсиживаются на заводах, лакомятся курочкой, как мы с тобой. А крестьяне и буржуа идут на фронт.

— Считай, что им повезло. Салату положить? Когда Гогенцоллернов и Габсбургов упрячут в кутузку, все народы разоружатся. Правда, не будет и военной формы. То-то дамы пожалеют.

— Дурачок, — бросила Тереза.

— Разве не правда, — не унимался сенатор, — что женская добродетель капитулирует при виде мундира?

— Значит, ты утверждаешь, — заметил Бернар, — что большинство женщин — шлюхи.

— Как всегда клевещешь, — возмутился сенатор. — Ничего такого я не говорил. Попробуй лучше камамбер. Знаешь, как я отвечаю на пораженческие речи — смеюсь над ними: ха-ха-ха!

— И правильно, — согласилась Тереза. — Если к вам прислушиваться, Бернар, помрешь от меланхолии.

— Но я-то не помер, — возразил Бернар.

— Еще бы, ты только ею и живешь.

— Я объективен.

— Ладно, хватит. Эти апельсины мне прислал некий швейцарец.

— Мне тоже.

— Может, навестим их? — предложила Тереза.

— А почему бы и нет? — оживился сенатор. — Если Лали теперь Гейфер, то она же не перестала быть нашей кузиной? Кузен Адольф! Страшно подумать, что у нас теперь родственник с подобным имечком. Но Лали славная бабенка. Ты, помнится, когда-то лапал ее без зазренья совести.

— Перестань, — произнесла Тереза.

После кофе Бернар быстренько распрощался с братом и в половине второго уже стоял у двери, которую сторожил фаянсовый пес.

Открыла ему Аннетта.

— Ой, как я рада, как я рада!

— Здравствуй, малышка.

— Здравствуйте, месье Леамо, — ответствовала малышка.

— Зови меня Бернар.

На крыльцо вышла старшая сестра Мадлена в кимоно персидского облика с внушительным разрезом, что делало ее очень даже смахивающей на шлюху.

— Входите же, месье, — воскликнула она.

Он вошел. Она сердечно пожала ему руку и впустила в комнату, именуемую гостиной, увешанную флагами самых разнообразных стран и народов и фотографиями офицеров союзных армий, по большинству британской.

— Мои крестники, — подмигнула Мадлена и тут же отправилась за бутылкой виски. В это время появился мальчуган по имени, как выяснилось, Поло, в воскресном костюмчике. Мадлена вскоре вернулась.

— Очень мило с вашей стороны сводить их в кинематограф. У меня-то времени нет. Бьюсь с ними с пятнадцати лет. А разве на заводе мне хватило бы, чтобы дать им приличное воспитание? Так что виновато общество, а не я.

— И не я, — буркнул Леамо, не признававший и намека на осуждение общественных устоев.

— Я не жалуюсь, — заверила Мадлена. — Дети мне сказали, что вы что-то вроде переводчика.

— Нечто вроде, — согласился Леамо. — Г-м, г-м, виски у вас превосходный.

— Главное задарма, — встрял Поло.

— Это подарок, — подтвердила старшая сестра.

— Ну мы пошли, — вздохнул Леамо, вставая.

И очень вовремя, так как вот-вот должен был подчалить некий капитан Анзак.

— Очаровательная у вас сестра, — сообщил Леамо.

— Это точно, только поведения не слишком честного, — уточнил Поло.

— Хи-хи, — прыснула Аннетта. — Ну и сволочь ты.

— Ш-ш-ш, — укорил ее Леамо, — разве так можно?

У кинотеатра «Омниа-Патэ» бурлила толпа, медленно всасываясь в здание, тяжелая и вонючая, как жидкий асфальт.

— Черт возьми, нам билетов не хватит, — ругнулся Поло.

— Если хоть раз еще чертыхнешься, отправлю домой.

— Правильно, месье Бернар, — одобрила Аннетта.

— Дудки, — заявил Поло. — Мадо не велела оставлять вас одних. А как мы, все-таки, войдем?

— Я взял билеты заранее.

— Какой вы милый, месье Бернар, — вновь одобрила Аннетта.

Взволнованный Леамо украдкой смахнул слезу. Затем усадил детишек по обе стороны от себя. Сзади оказались две чопорные дамы. После сербского и итальянского гимнов, порядком утомивших публику, грянула «Марсельеза». Тут уж все встали по стойке смирно.

— Ну и скукотища, — пожаловался Поло, — сдохнуть можно.

Тут стало темно, как безлунной ночью, и на экране замелькал журнал Патэ.

— Еще похлеще! — не унимался Поло.

— Верно! — подхватила Аннетта.

— Журнал Патэ — это весьма поучительно, — произнесла одна из пожилых дам. — Он мог бы немало поспособствовать народному просвещению. К сожалению, народ упорно не желает просвещаться.

Журнал Патэ закончился к большой радости галерки.

— Гляди, Поло — Гигитта, — сообщила Аннетта. А Леамо пояснила. — Подруга сестры.

Обе дамы покосились в указанном направлении. Гигиттой могла быть только роскошная шлюха по соседству с австралийским офицером.

Наконец свет вновь погас, галерка опять оживилась. Затем были показаны приключения Ника Уинтера в трех частях. После чего дирекция осчастливила публику антрактом.

— Хотите выйти? — спросил Леамо.

— Нам и здесь неплохо, — сказал Поло. — В кои-то веки посидеть в партере.

— Ну как, Аннетта, понравилось? — поинтересовался Леамо.

— Еще бы, я хочу стать сыщицей.

— Чего-чего?

— Или шпионкой. Разве плохо, месье Бернар? Работать скучно, а тут — пали себе из пистолета и дуй шампанское. Вот это жизнь!

— Офигетьневстать, наверняка промажешь, — вставил Поло.

— А вы фрицев убивали, месье Бернар?

— Нет, — признался Леамо.

— Да-а, что же вы тогда делали на войне?