Я все равно тебя дождусь!

– Лидочка, я знаю, ты всегда поступаешь по-своему. Я для тебя давно уже… не авторитет…

«Лидочка» нахмурилась: что она еще придумала?!

– Но, пожалуйста, послушай меня хоть раз в жизни!

– Я слушаю.

– Лидочка, он очень хороший человек! Очень! Почему бы вам не пожениться, а? Он же не против!

– Если ты надеешься, что я уеду в Трубеж и оставлю тебе квартиру, то не обольщайся!

– Ну при чем тут квартира!

– А то ни при чем?

– Вы могли бы жить у нас!

– Да что ты? И где именно? На кухне? Мам, не лезь в мои дела, я сто раз тебя просила! Я сама как-нибудь разберусь. Меня… Нас с Марком все устраивает. Тебя, как мне кажется, тоже.

– Я хочу, чтобы ты была счастлива!

– Только у меня свои представления о счастье, извини. Твой вариант меня не устраивает.

– Лидочка, мне кажется… Мне кажется, папа тоже одобрил бы Марка!

– Вот только не надо! Не надо мне рассказывать про папу!

– Да, да! Я знаю, я виновата! Вечно виновата. – Люсик заплакала. – Мне было всего восемнадцать, девчонка! Что я понимала! Мне просто хотелось… радоваться жизни! А он… Я его и не видела! Экспедиции, университет! А я одна… с ребенком. Теперь ты! Такая же… как отец…

– И горжусь этим!

– Вот и живи со своей гордостью! Черепки твои тебе дороже людей!

Подхватив Ильку, Лида вышла из комнаты и хлопнула дверью.

Мать уехала, и Лида сразу же вздохнула посвободней. Ольга Аркадьевна была очень мила с ней, но без фамильярности. И ни разу не назвала Лидочкой, только – Лидия: в ее устах это звучало так изысканно, что Лида, которая с детства ненавидела свое имя, пожалуй, готова была с ним примириться. На самом деле Марк довольно долго готовил мать и к известию о рождении сына, и к приезду Лиды. Ольга Аркадьевна, как и Людмила Владимировна, никак не могла постичь, что мешает «молодым» пожениться и что такого необыкновенно важного в Лидиной науке, что ею нельзя заниматься в Трубеже!

– Ну и что? Переехала бы к нам, что такого! Наука… И что это за наука – археология? Возиться с грязными черепками! Это так… неженственно. Я же уехала из Москвы – и ничего. Все бросила! А как счастливы были с Колей!.. – И ее глаза наполнялись слезами.

Конечно, Ольга Аркадьевна потихоньку присматривалась к Лиде, и та все время чувствовала на себе взгляд удивительных глаз «мадам Шохиной». Огромные, светлые, с длинными ресницами – сияющие «весенние» глаза, как говаривал, любуясь, отец Марка. Только познакомившись с Ольгой Аркадьевной, Лида смогла, наконец, осознать, что такое настоящая женственность: «мадам Шохина» обходилась без кудряшек и оборочек, но в любом ее строгом наряде, в любом скупом жесте было в миллион раз больше изящной и притягательной женственности, чем во всех модных ухищрениях и кокетливых ужимках Люсика.

Не сознавая этого, Лида незаметно поддавалась влиянию Ольги Аркадьевны: переставала сутулиться, старалась не махать руками и не класть локти на стол, а садясь, думала о том, как поизящней пристроить длинные ноги. «Мадам Шохина» не делала ей замечаний, не лезла с советами – одним своим присутствием Ольга Аркадьевна заставляла Лиду как-то подтягиваться. Теперь Лида понимала, от кого Марк унаследовал свое неотразимое обаяние! Она не могла не замечать, с каким восторженным обожанием смотрят на Ольгу Шохину ученики, коллеги, друзья, поклонники, – и сама невольно поддавалась ее чарам, недоумевая: как? Как она это делает?!

– Ах, девочка, наша сила – в нашей слабости. Мужчина должен чувствовать себя немножко рыцарем, это поднимает его самооценку.

Но Лида не понимала, что хорошего в слабости, и с трудом переносила рыцарственное отношение Марка – она привыкла быть на равных с мужчинами, во всем полагаться на себя. Лида умела организовать работу большой экспедиции, и ее страшно забавляло, что по приезде в Трубеж она тотчас превратилась в изнеженное создание, хотя в экспедициях Лида таскала такие рюкзаки – мама дорогая! Ей не позволялось заниматься никакой тяжелой работой – не женское это дело! – а она с удовольствием покопала бы грядки, уж лопату держать в руках приходилось не раз.

Оказалось, что у Шохиных совсем не такая тихая и спокойная жизнь, как представлялось Лиде. Первое время Лида думала, что «мадам Шохина» собирается куда-то идти, раз так наряжается с утра пораньше: всегда тщательно причесана, в элегантной блузке с юбкой или в платье, всегда при серьгах и каких-нибудь бусах, губы тронуты помадой…

Но вовсе нет! Ольга Аркадьевна редко выбиралась «в свет». К ней с пониманием относились и в училище, и в художественной школе: ученики приходили на дом, и она занималась с детьми то на веранде, а то и прямо в саду. Каждый день заглядывал кто-нибудь из знакомых, а по субботам собирался небольшой кружок друзей и устраивалось что-то вроде музыкально-литературного вечера – Ольга Аркадьевна и сама немного играла на фортепьяно.

– Это что! – сказал Марк. – Раньше у нас каждый месяц бывали большие «Шохинские субботы», столько народу приходило! Поэты приезжали, музыканты.

– Да у вас просто какой-то культурный центр!

– Так и было. Сейчас мама сильно сдала, уже не до того.

Лида никогда раньше не жила такой жизнью! Она привыкла к одиночеству с детства, особенно после ухода отца, когда отгородилась от матери стеной «до неба» и наотрез отказалась ездить с ней к морю во время летнего отпуска. Люсик обожала санатории, особенно военные, куда каким-то образом доставала путевки. После череды скандалов Люсик позвонила бывшему мужу, и Алексей Георгиевич взял дочь в экспедицию, что неожиданно устроило всех: и дочь, и отца, и Люсика, у которой освобождалось все лето.

Все свое время Лида проводила с книжками – друзей у нее было мало. Школа, потом институт, библиотеки, музеи – вот была ее среда. В компании она не вписывалась, потому что сильно стеснялась, зажималась и могла говорить только об археологии, которую знала лучше всего, а все эти бабские штучки – шмотки, романчики, сплетни – не интересовали ее вовсе. А когда однажды пришла в гости с книгой вместо бутылки водки, которую должна был принести, ее и вовсе перестали звать – книгу она купила на последние деньги, и на водку уже не хватило. Но книга была ей важнее.

Экспедиционный опыт шел ей на пользу – индивидуалисту было там не выжить. Она научилась не обижаться на шутки и розыгрыши, быть своей и в то же время держать дистанцию. Ее уважали: Михайлова – хороший товарищ, замечательный организатор, умница и настоящий ученый. И если бы Лида смогла увидеть ситуацию со стороны, то поняла бы, что в экспедиции – да и в музее, где она работала, – ее не просто уважают, а любят и ценят за доброту, справедливость, умение разрешить любой конфликт и спасти любую ситуацию.

Лида всегда четко планировала свою жизнь и сейчас чувствовала себя странно: ее жизнь больше от нее не зависела! Теперь сын держал в своих крошечных ручках штурвал их общего корабля. И, прокладывая курс, приходилось учитывать существование Марка Шохина. Собираясь в Трубеж, Лида предполагала, что поживет там, как посторонняя дачница, но у Шохиных было свое мнение на этот счет: ее приняли в семью. Первое время она страшно стеснялась и все время спрашивала: «А можно, я возьму вот этот тазик? Ничего, если я вот тут повешу белье? Можно, мы с Илькой посидим на веранде?» Пока Ольга Аркадьевна не сказала:

– Девочка, не надо спрашивать! Вам все можно. Это ваш дом. Вы тут такая же хозяйка, как я.

Но Лида совсем не чувствовала себя хозяйкой в шохинском доме. Она вообще не понимала, на каких она тут правах, и все время боялась вопросов – и от самой Ольги Аркадьевны, и от знакомых. Но никто ничего не спрашивал, все принимали как должное ее присутствие в доме Шохиных, а Марк однажды сказал, увидев, как Лида напрягается при знакомстве с новыми гостями:

– Артемида, перестань дергаться. Ну что ты, в самом деле!

Она посмотрела на него несчастными глазами:

– А что ты говоришь про меня, когда спрашивают? Что ты сказал маме?

– Что ты моя жена. – У Шохина было странное выражение лица, он не то веселился, не то злился, а Лида совсем испугалась: жена! – Да не волнуйся ты так! Вот тоже! У нас с тобой гражданский брак, и все. Неофициальный. Успокойся, я не собираюсь насильно тащить тебя в загс.

Ее нынешняя жизнь казалась Лиде сплошным отпуском: дача, сад, шохинские вечера, шашлыки в саду, поездки на дальние пруды, разговоры на веранде. Марк познакомил ее с друзьями. Лида, краснея, вспоминала, как Синельников у нее за спиной выразительно показал Марку большой палец – супер! Классная баба! А увидев, что заметила, поцеловал ей руку, за что получил шуточный подзатыльник от своей смеющейся Наташки. Синельникову Лида действительно очень понравилась – великую шохинскую любовь Александру он терпеть не мог и не понимал, почему Марк так с ней носится.

– Вот что ты в нее уперся, а? Ничего в ней нет такого необыкновенного, в твоей Никаноровой!

– Ты не понимаешь.

– Да уж, конечно, где нам понять! Мы академиев ваших не кончали! В искусстве вашем и вовсе не разбираемся! Зато понимаем, что Никанорова – дохлый номер и тебе там ничего никогда не обломится. А тратить свою жизнь на выдуманную «любов», когда рядом такая баба, как Лидка, глупо! Ты посмотри на нее! Умная, эффектная, добрая, надежная…

– Я ей не нужен.

– Не нужен! Так стань нужным. Подумаешь, один раз ему отказали! Мне вон Наташка пять раз отказывала, и что?

– И что?

– И ничего! Все равно поженились! Смотри, отобьет кто твою Артемиду – будешь тогда локти кусать…

Все это казалось Лиде кинофильмом, сериалом: «Дворянское гнездо», «Неоконченная пьеса для механического пианино», в общем, «сумерки, природа, флейты голос нервный, позднее катанье», вспоминала она Окуджаву. «Нервный голос флейты» – это была она сама. А Марк… «На передней лошади в голубом кафтане», как же еще – принц на черном коне!

Принц Лиду тоже удивлял: если раньше ей казалось, что Марк совершает подвиг, взяв отпуск и помогая ей на первых порах с ребенком, то теперь Лида понимала: никакой это не подвиг, для него это естественно. И думала: Ольга Аркадьевна воспитала хорошего сына, настоящего мужчину! Как ей это удалось?!

Марк спокойно делал все домашние дела – Лида помнила, что отца невозможно было заставить купить продукты или вынести мусор, он просто забывал. А Марк помнил обо всем, все замечал – забирал у нее тяжелую сумку, придерживал дверь, в метро или троллейбусе никогда не садился. Он всегда видел, кому надо помочь: один раз вдруг ринулся через улицу, чтобы поддержать какого-то инвалида, спускавшегося по лестнице, а в другой – влез в мальчишескую драку, разнял пацанов и долго о чем-то говорил с «потерпевшим». Шохин ловко справлялся с Илькой и однажды ночью, когда разразилась такая страшная гроза, что Лида и сама испугалась, забрал у нее рыдающего малыша, и тот почти мгновенно успокоился у него на руках. Лида тоже чувствовала себя защищенной рядом с Марком. Это чувство было для нее внове и пугало. «Я не хочу зависеть от Марка!»

Постепенно она перестала так трепетать перед Ольгой Аркадьевной, хотя все равно слегка ее побаивалась. Побаивалась, но незаметно для себя самой раскрывалась перед «мадам Шохиной» все больше и больше. Они часто беседовали, и Ольга Аркадьевна потихоньку выпытала из Лиды все: и про развод родителей, и про несбывшиеся надежды Лиды на жизнь с отцом, и про «холодную войну» с матерью. А Лида так увлеклась, что в один из вечеров даже пересказала Шохиным всю свою диссертацию.

Однажды ясным июльским утром они завтракали на веранде – солнце, пробивающееся сквозь разноцветные стекла, пускало яркие зайчики по полу и столу. Лида кормила Илюшку, а он вырывал у нее ложку, пытаясь действовать сам. Вытерев измазанную кашей мордашку сына, Лида спустила его на пол, и он тотчас направился к отцу, шустро передвигаясь на четвереньках – Илька уже пробовал ходить, но на своих четырех пока получалось лучше.

Ольга Аркадьевна с улыбкой проводила его взглядом, а потом обернулась к Лиде:

– Лидия, знаете, что-то мне захотелось вас написать. Давно я не брала в руки кисть!

– Меня?! – Лида даже поперхнулась. – Да что во мне такого… живописного?!

– Не скажите! Вы очень даже живописная. Но только не в этом наряде, конечно, хотя он и очень милый.

Лида быстро себя оглядела: шорты, завязанная на животе рубашка без рукавов… Волосы кое-как схвачены заколкой… Да-а, красавица, ничего не скажешь. Она покосилась на Ольгу Аркадьевну – та была идеально причесана, белую кофточку у ворота украшала брошка, а длинная легкая юбка казалась свежевыглаженной, хотя Ольга щеголяла в ней уже который день. Неужели она гладит эту юбку каждое утро?!

– Надо подобрать вам что-нибудь! Сейчас посмотрю. – И Ольга вышла.

Лида жалобно посмотрела на Марка, но тот был серьезен:

– Пожалуйста, попозируй маме. После смерти отца она впервые захотела работать. Тебе же не трудно?

– Не трудно, – пробормотала Лида. – Но как-то странно. Неловко. Кошмар какой-то…

– Лидия! – Ольга Аркадьевна позвала ее из глубины дома. – Идите, взгляните, что я нашла для вас!

– Иди-иди! – сказал Марк. – Я присмотрю за Илькой.

Ольга Аркадьевна держала в руках что-то нежное, кружевное, а когда расправила, показывая Лиде, оказалось – это ажурное одеяние кремового цвета.

– Что это? Какое красивое!

– Это длинный жакет – наверное, можно так назвать.

– Старинный?

– Да, начало века. Уже прошлого. Прикинем, – и Ольга приложила одеяние к Лиде. – Замечательно! Примерьте. Ну, девочка, не на это же! Сейчас… где же она… Вот!

И Ольга Аркадьевна подала ей длинную, шелковую, бледно-лилового цвета сорочку на тоненьких бретельках, украшенную по вырезу вышивкой – мелкие фиалки с зелеными листиками.

– Я думаю, вам будет впору. Но лучше прямо на голое тело – там хорошая выкройка, позволяет. Я отвернусь.

Лида, стесняясь, сняла рубашку и шорты – хорошо хоть лифчик приличный! И трусики. Потом проворно разделась догола и натянула сорочку – шелк ласково скользнул по телу.

– Вы очень хорошо сложены.

Оказалось, что Ольга видит Лидино отражение в зеркале шкафа.

– Простите, не удержалась – подглядела. Надо бы написать вас обнаженной, но вы вряд ли согласитесь? А жаль. Такая кожа…

Лида мгновенно залилась краской – от макушки до пяток, как ей показалось.

– Ну ладно, ладно! Я не настаиваю. Хотя не понимаю, что здесь такого? Я же художник. Конечно, до Зинаиды Серебряковой мне далеко – она прекрасно писала обнаженное женское тело. Да, пожалуй, никто лучше ее и не писал. Но я тоже неплохой художник, правда. Так, посмотрим…

Лида, вся розовая от смущения, изумленно рассматривала себя в зеркале: «Это я? Не может быть!» Она никогда не носила ничего лилового и кремового, а оказалось, что ей необыкновенно идут эти цвета. Кожа светилась, волосы сияли золотыми искрами, а глаза на взволнованном лице словно стали больше. Кружевное одеяние было довольно длинным и так хорошо сидело, что Лида казалась себе очень стройной и… соблазнительной?! От кружева чуть заметно пахло лавандой.

– Ну вот! Замечательно! Еще надо что-то сделать с волосами.

Лида, сама себя не узнавая, покорно позволила уложить ей волосы. Ольга Аркадьевна расчесала их на прямой пробор и слегка подняла вверх, закрепив собственными гребнями – после смерти мужа она коротко постриглась.

– Всегда мечтала о девочке. Но не получилось, – вздохнула Ольга Аркадьевна. А Лида подумала: «Она играет в меня, как в куклу!»

На веранде Лида села в кресло около круглого стола – напротив уже стояли мольберт и стул для Ольги Аркадьевны, принесенные Марком.

– Ну что? Начнем, благословясь! А ты сам не хочешь – за компанию?

– Нет. Мы с Илькой пока погуляем. Тебе еще что-нибудь нужно?

– Да, пожалуйста, принеси-ка вазу – ту, зеленую, помнишь? Потом я букет соберу, а пока так. Подожди… Посмотри, Марк! Мне что-то не нравится, как она сидит…

Лида непроизвольно выпрямилась.

– Вот! Так уже лучше! Что делать с руками, мы сейчас подумаем, а ноги… Мне кажется, надо Лидии что-то под ноги – чуть приподнять.

– Я знаю что!

Лида покосилась на свои ноги, потом на руку, лежавшую на столе. Рукав ажурного одеяния, довольно узкий, расширялся от локтя широкой оборкой, и рука в пене старинного кружева выглядела необыкновенно изысканно – тонкое запястье, длинные пальцы… У Лиды пробежали мурашки по коже: это какое-то колдовство, не иначе, подумала она.

Марк принес маленький пуфик, обтянутый вытертым гобеленом, и опустился на пол – подвинул пуфик Лиде под ноги, посмотрел и вдруг быстрым движением снял с нее шлепанцы, в которых она так и уселась позировать – это лишнее. Рука Марка нежно скользнула по ее ступне, он взглянул на Лиду, тут же отвел глаза, встал и быстро отошел, забрав у матери Ильку. От прикосновения его пальцев Лида чуть не подпрыгнула – то, что Марк хочет ее, было написано на его лице, и теперь ни о чем другом Лида уже и думать не могла!

Она просидела в кресле на веранде часа полтора, пока не ушел свет, и все это время томная чувственность словно настаивалась в ней – как настаивается чай в заварном чайнике, делаясь крепче. Снимая сорочку, Лида чуть не застонала – так подействовало на нее прикосновение гладкого шелка, скользнувшего по коже, словно ласкающая ладонь Марка, – она помнила, помнила это ощущение!

И хотя рассудок твердил ей: нельзя, не надо, ни к чему, держись от него подальше, – тело говорило свое, да что там, требовало! К ночи Лида совсем изнемогла, вертясь на горячих простынях, как уж на сковородке. Она встала и подошла к кроватке Илюшки – он спал, слегка приоткрыв ротик. Как всегда, Лиду охватило чувство невероятного счастья: «Господи, это же мой сын! Мой собственный!» И Марка – услужливо подсказал ей внутренний голос. Ну да, и Марка. Если бы не Марк, никакого Илюшки вообще бы не было! Разве Марк не заслужил… немножко благодарности? И что тут такого? Это будет просто… секс! Секс без обязательств. Это ничего не значит, совсем ничего! И, успешно подавив пытавшийся протестовать рассудок, Лида опять надела шелковую – заколдованную! – сорочку и вышла из комнаты.

А Марк действительно с трудом мог оставаться равнодушным, глядя на Лиду, щеголявшую в коротких шортах и обтягивающих майках. Материнство ее преобразило, и хотя Ольге Аркадьевне при первом знакомстве Лида показалась «удручающе неженственной», Марк-то видел, как она изменилась и похорошела. Она пополнела, что ей очень шло, а некогда маленькая грудь с трудом помещалась в старые лифчики – Лида совсем недавно перестала кормить.

А Лида ничего не замечала. Она так была увлечена сыном, так неуверенно чувствовала себя в чужом доме, что все остальное для нее просто не существовало. Она была искренне уверена, что у Марка есть своя, неизвестная ей личная жизнь – Лида еще так мало его знала!

Дверь в комнату Марка была приоткрыта, но внутри – никого. Лида прошла на кухню, потом подошла к двери Ольги Аркадьевны, из-под которой пробивался свет – вдруг Марк зашел к матери поговорить? Но там было тихо, и, заглянув в щелочку, Лида увидела, что Ольга спит, уронив книгу. Лида вышла на крыльцо, постояла, обхватив себя за плечи, – ночь была свежей, на небе в разрывах облаков мерцали звезды. И Лида покосилась на них с неодобрением – это все вы виноваты! Откуда-то потянуло дымком. Она присмотрелась: в глубине сада слабо мерцал огонек. Медленно ступая по невидимой в темноте дорожке, Лида приблизилась. Марк сидел на скамейке, помешивая старой кочергой остывающие угли.

– Артемида? Это ты? Словно призрак!

Лида села рядом. Они почти соприкасались плечами, и у обоих сразу же закололо кожу – Лида почувствовала, как напряглись мышцы Марка.

– Ты не озябнешь? – Голос у него дрогнул, но сам он не шевельнулся.

Лида поняла, что Марк так и будет сидеть, помешивая угли, – первый шаг придется делать ей.

– Марк…

– Да?