История каннибализма и человеческих жертвоприношений

Дело не в том, что мы инстинктивно наслаждаемся, наблюдая за страданиями другого человека, а в том, что мы наделены способностью научиться наслаждаться этим. Осуществление на практике этой скрытой возможности играло важную роль в таких общинах, как племена тупинамба и гуронов. Существовали даже общины, в которых юношей специально обучали проявлять особую жестокость к своим врагам на поле брани. Подобные уроки усваиваются гораздо быстрее, если представить, что с тобой самим произойдет то же самое, что с этим попавшим к тебе в руки человеком. К ценности любого пленника следует добавить его живое тело, которое может стать мишенью для тренирующихся воинов, и даже его труп, так как он поможет обучению неопытных пока врачей. И здесь мы подходим к самому ритуалу убийства – жертвоприношению, чтобы умилостивить, задобрить богов, к палачам с их священным и магическим снаряжением, воздержанию от половых сношений и т. д. Для того чтобы все это понять, нужно осознать, что для сельских общин, племен война – это прежде всего ритуальное убийство, вне зависимости от того, где именно враг убит: на поле сражения или дома. Отправляясь на войну, воины расписывают свои тела, украшают себя перьями и кусками ткани, вызывают души предков, принимают галлюциногенные наркотики, чтобы установить контакт со своими духами-хранителями, а также усиливают убойность своего оружия с помощью разных магических заклинаний. Враги, поверженные на поле сражения, – это тоже жертвоприношение, так как их смерть угодна предкам или богам войны, как угодны им пытки и смерть пленника. Наконец, остается проблема каннибализма – вопрос, который, когда его кто-то задает, демонстрирует полное непонимание сути происходящего. Люди могут научиться любить вкус человеческого мяса или же относиться к нему с отвращением, но как можно научить наслаждаться сценами пыток или же приходить от них в ужас? Совершенно очевидно, что существует множество обстоятельств, при которых приобретенный вкус к человеческой плоти может найти свое место в системе мотиваций, подталкивающих общины людей к войне. Более того, съесть труп врага – это означает почерпнуть еще больше сил после его уничтожения. Теперь только требуется объяснить, почему в тех человеческих культурах, где без всяких угрызений убивают врагов, должны воздерживаться от следующего шага – съесть их. Однако это такая загадка, разрешить которую пока нам не под силу.

Если это небольшое отступление в область подсчета военных расходов и объяснений «комплекса» «пытка – жертвоприношение – каннибализм» кажется вам несколько формальным, то позвольте заверить вас, что авторы вовсе не отрицают существования двойственных психологических мотиваций, подобных тем, которые порождает «эдипов комплекс» в милитаристских обществах, прославляющих мужское превосходство. Представляется, что война вызывает противоречивые эмоции у участников и означает для них одновременно нечто совершенно различное. Вовсе не отрицается, что каннибализм может выражать одновременно и любовь, и ненависть к жертве, но можно решительно выступить против утверждения, что специфические образцы межгрупповой агрессии можно объяснить какими-то неясными, противоречивыми психическими элементами, смело абстрагируясь при этом от других причин, заставляющих людей воевать друг с другом, и в первую очередь таких, как природные условия, нехватка продуктов питания и белков и инстинкт продолжения рода.

Возвращаясь к рассказу об ацтеках, можно с полным правом сказать, что единственным вкладом их религии в культуру было не введение в религиозный обиход человеческих жертвоприношений, а дальнейшая разработка этого ритуала в разрушительном направлении. Прежде всего, ацтеки трансформировали человеческие жертвоприношения, превратив случайное везение на поле боя в тошнотворную рутину, когда не проходило и дня, чтобы очередную жертву не опрокидывали спиной на жертвенный камень, на алтари таких больших храмов, как храмы Уицилопочтли и Тлалока. Подобные жертвоприношения проводились и в менее крупных храмах, вплоть до небольших часовен. Одна из них – низкое, круглое, с плоской крышей строение около шести метров в диаметре – была обнаружена при прокладке метро в Мехико. Теперь она стоит за стеклом на одной из самых оживленных станций. Для любопытных пассажиров на ней вывешена табличка, на которой указывается, что древние мексиканцы были «очень религиозными людьми». Так как армии ацтеков в тысячи раз превышали боевые отряды таких племен, как уроны или тупинамбе, то, вполне естественно, они могли захватить в плен тысячи вражеских воинов только в ходе одной-единственной битвы. Кроме повседневных жертвоприношений небольшого числа пленников и рабов в стране проводились и массовые расправы над сотнями и даже тысячами жертв для празднования каких-либо особо важных событий. Испанские историки, например, сообщили, что в 1487 году во время освещения большой пирамиды Теночтитлан перед ней на расстоянии двух миль были выстроены в четыре ряда пленники для принесения их в жертву богам. Палачи, выбиваясь из сил, работали день и ночь в течение четырех суток. Демограф и историк Шеберн Кук считал, что если на каждое жертвоприношение уходило по две минуты, то общее число жертв, убитых только во время этого события, равнялось 14 100. Масштабность подобных ритуалов можно было бы считать преувеличенной, если бы не свидетельства Бернала Диаса и Андреса де Тапии, которые собственными глазами видели аккуратно сложенные в кучи тысячи черепов. Их, таким образом, можно было легко подсчитать на площадях ацтекских городов. Диас, например, пишет, что на площади города Ксокотлан «лежали горы человеческих черепов аккуратными рядами, их весьма легко можно было подсчитать, мне кажется, их там было около ста тысяч».

Тапия также рассказал, что видел множество аккуратно разложенных черепов в самом центре города Теночтитлан: «Шесты стояли друг от друга на расстоянии одной вары (приблизительно одного ядра), а на поперечных палках снизу доверху были нанизаны проткнутые у висков черепа по пяти штук на каждой поперечине; один писатель по имени Гонсало де Умбрия, подсчитав количество шестов и умножив эту цифру на пять, получил точное количество жертв – их, как выяснилось, оказалось сто тридцать шесть тысяч».

Но это еще далеко не все. Тапия еще описывает две высокие башни, сложенные целиком из человеческих черепов, скрепленных известью.

Все традиционные объяснения таких широких масштабов кровавой бойни представляют нам ацтеков как одержимых идеей, что их боги жаждут жертвенной крови, и они, оставаясь людьми глубоко верующими, отважно отправлялись на войну, чтобы исполнить свой священный долг. Сустель спрашивает: «Откуда же взялось такое обилие жертв? Ведь нужно было постоянно кормить и поить богов… Где найти столько драгоценной крови, без которой поблекнет солнце, а все мироздание будет обречено на уничтожение? Поэтому было очень важно для ацтеков постоянно находиться с кем-либо в состоянии войны… Война не была просто политическим инструментом достижения целей, она превращалась прежде всего в религиозный обряд, в священную войну…». А таких священных войн в истории хоть пруд пруди! Иудеи, христиане, мусульмане, индусы, греки, египтяне, китайцы и римляне – все они отправлялись на войну, чтобы умилостивить своих богов, чтобы выполнить волю божию. И только одни ацтеки считали своим священным долгом идти на войну ради того, чтобы обеспечить своих богов достаточным количеством человеческих жертв. И хотя все остальные древние и не столь древние государства принимали активное участие в кровавой массовой бойне и совершали массовые зверства, им в голову никогда не приходила идея делать это только ради того, чтобы ублажить небесных правителей, удовлетворить их ненасытное желание постоянно пить человеческую кровь. Как мы позже увидим, отнюдь не случайно боги многих древних государств предпочитали пить мед, амброзию или нектар, впрочем, они вообще не заботились о том, чем им питаться на следующий день. Ацтеки так торопились привести пленников, чтобы принести их в жертву своим богам, что зачастую даже не пытались развивать успех на поле боя, опасаясь, что возьмут слишком много пленников до окончательной капитуляции. Такая странная тактика обошлась им недешево в стычках с отрядами Кортеса, которые, на взгляд ацтеков, поступали непредусмотрительно, убивая все живое, что попадало в поле их зрения.

Шерберн Кук стал первым современным антропологом, который развенчал сентиментальный подход к разгадке тайны ацтекских жертвоприношений. «Каким бы непреодолимым ни оказалось религиозное рвение, его нельзя успешно поддерживать в течение любого продолжительного отрезка времени, не принимая во внимание элементарные экономические расчеты». Кук предположил, что войны и жертвоприношения ацтеков – это лишь часть системы, регулирующей рост населения.

Он подсчитал, что общее число потерь на поле боя и в результате жертвоприношений вызывало ежегодное повышение уровня смертности на 25 процентов. «Так как население достигло почти минимума того, что могло прокормить государство… то последствия войн, как и человеческих жертвоприношений, могли оказаться достаточно эффективным фактором, сдерживающим дальнейший его рост». Хотя его теория отличается от теории его предшественников, она все-таки неверна в своей основной предпосылке. Ацтеки не могли контролировать рост населения в Мексиканской долине ни с помощью войн, ни с помощью жертвоприношений, так как в своем большинстве павшие на поле сражения и убитые в ходе жертвоприношений приводили лишь к 25-процентному увеличению уровня смертности и это были в основном мужчины. Эти 25 процентов могли легко восполниться 25-процентным повышением рождаемости. А если ацтеки хотели бы на самом деле снизить рождаемость, то они приносили бы в жертву своим богам молодых девушек, а не взрослых мужчин. Более того, если бы целью их жертвоприношений было сдерживание деторождения, то почему бы ацтекам просто не убивать своих врагов в бою, как поступают все армии мира? Объяснения, приводимые Куком, не учитывают особенности такой мезоамериканской практики. Почему ацтеки устраивали кровавые расправы на вершинах своих пирамид, а не на поле брани?

Обычные описания человеческих жертвоприношений у ацтеков заканчиваются сценой сбрасывания трупа с крутых ступеней вниз с вершины пирамиды. Зачарованный страшной картиной жертвоприношения, когда в простертых к небу руках жреца трепещет еще живое сердце, читатель может забыть поинтересоваться, а что же происходило со сброшенным по ступеням телом? Эту проблему исследует Майкл Гарнер из «Новой школы», причем с такой рассудительностью, интеллигентностью и смелостью, что теперь мы будем в основном придерживаться его трактовки. Он один вполне заслуживает доверия за решение загадки ацтекских человеческих жертвоприношений.

Как подчеркивает Гарнер, никакой особой тайны не существует, так как все очевидцы едины в своих выводах. Любой человек, знакомый с практикой избавления от своих ритуальных жертв у таких племен, как туринамба или гуроны, и других сельских общин, тоже придет к такому заключению – их просто съедали. Приводимое Бернандино де Саагуном описание не вызывает и тени сомнения: «Вырвав сердце у жертвы и наполнив похожую на бутылку тыкву его кровью, которую забирал себе главный палач, подручные скатывали кубарем труп по крутым ступеням пирамиды. Тело оставалось лежать на небольшой площадке внизу. Через некоторое время к нему подходили старики, которых называли «кваквакильтин», и уносили его в храм своего племени, где расчленяли, а потом съедали».

Де Саагун говорит об этом неоднократно: «После того как жертву убивали и вырывали из груди сердце, палачи оттаскивали его к краю площадки и сбрасывали вниз по крутым ступеням. Когда труп оказывался внизу, на земле, ему отрубали голову, протыкали ее железным штырем, а потом уносили труп в дом, называемый «кальпулли», где его расчленяли, готовя к употреблению.

…Они вырывали жертвам сердца, потом отрубали головы, а позже расчленяли тело на куски и делили их между собой…».

Подобное описание мы встречаем и у Диего Дурана: «Вырванное сердце предлагалось солнцу, а кровью от него окропляли солнечное божество. Подражая заходу солнца, палачи сбрасывали труп с вершины пирамиды. После жертвоприношения начинался большой праздник – воины пели, танцевали и пировали, пожирая куски мяса разрезанных на части мертвых тел…».

Все эти описания уточняют некоторые детали в отношении ацтекского «комплекса»: война – жертвоприношение – каннибализм. Гарнер замечает, что у каждого пленника был свой хозяин – им мог оказаться офицер, командир отряда солдат, захватившего его в плен. Когда его доставляли в Теночтитлан, то обычно помещали во дворе дома владельца.

Нам почти ничего не известно о том, как долго его там держали и как с ним обращались, однако можно предположить, что он не испытывал нужды в кукурузных лепешках, чтобы, не дай бог, не похудел. Можно с такой же уверенностью предположить, что у старших по чину командиров обычно было под рукой несколько дюжин пленников, которых они усердно откармливали, готовя к праздничным дням или важным семейным событиям, таким как рождение, смерть или бракосочетание. По мере того как день принесения жертвы богам приближался, несчастных могли подвергать пыткам впрок – для развлечения членов семьи хозяина и его соседей. В день жертвоприношения хозяин со своими солдатами сопровождал пленника до подножия пирамиды, чтобы там наблюдать за ритуалом в компании таких же сановников, чьи пленники должны были в этот день разделить печальную судьбу. После того как у жертвы вырывали сердце, труп не просто сбрасывали с пирамиды – его скатывали по ступенькам помощники палача, чтобы он нигде не застрял по пути вниз. Старики, которых де Саагун называет «кваквакильтин», забирали тело и отвозили его на двор владельца, где его расчленяли на части и готовили для употребления в пищу. Самым любимым кушаньем была мясная похлебка с перцем и помидорами. Де Саагун замечает, что они клали в мясо «цветки тыквы». По его же словам, тыкву в виде бутылки, наполненную кровью убитого, жрецы передавали законному владельцу пленника. Нам известно, что сердце помещалось в жаровню и сжигалось с горстью благовоний, но мы не знаем, сгорало ли оно дотла. Остаются и некоторые вопросы, касающиеся дальнейшей судьбы трупа и его органов и головы с мозгами. В конечном итоге череп занимал свое место в ряду других, о чем писали Андрес де Тапия и Бернал Диас. Но так как большинство каннибалов просто обожают человеческий мозг, то можно предположить, что его извлекали либо сами жрецы, либо зрители, до того как череп оказывался на своем месте на страшной выставке. И хотя Диас утверждает, что труп обычно выбрасывался для пропитания плотоядных животных, птиц и змей в царском зоопарке, вполне можно предположить – и это подтверждает Тапия, – что служащие перед этим, конечно, сдирали с него все мясо.

Мы намеренно пристально следили за дальнейшей судьбой трупа убитой жертвы, делая это для того, чтобы доказать, что ацтекский каннибализм не был лишь церемониальным опробованием лакомых кусков. Все съедобные части трупа использовались точно так же, как и мясо домашних животных. Ацтекских жрецов можно назвать ритуальными массовыми убийцами в поддерживаемой государством системе распределения и перераспределения значительного количества животного белка в виде человеческого мяса. Само собой, у жрецов были и другие обязанности, но ни одна из них не имела столь большого практического значения, как их палачество.

Причины, способствовавшие возникновению каннибальского царства ацтеков, требуют своего внимательного изучения. Повсюду в мире возникновение новых государств и империй приводило к исчезновению первоначальных обрядов жертвоприношений и каннибализма. В отличие от ацтекских богов, высшие боги Древнего мира накладывали свое табу на потребление человеческой плоти. Почему же только боги Мезоамерики поощряли каннибализм? Как предполагает Гарнер, ответ на этот вопрос следует искать как в значительно истощившихся экосистемах Мезоамерики в результате их интенсивной эксплуатации на протяжении веков и роста народонаселения, а также в использовании человеческой плоти как дополнительного источника животного белка, который обходился гораздо дешевле.

Как уже говорилось выше, Мезоамерика к моменту открытия ее европейцами оказалась в весьма плачевном состоянии, так как ее животные ресурсы были сильно истощены – как ни в одном другом регионе мира. Постоянный рост населения, интенсификация производства под жестоким авторитарным правлением классических высокогорных империй фактически привели к исчезновению мяса животных со стола простых людей. Представители правящего класса со своими слугами, вполне естественно, продолжали потреблять мясные деликатесы. Но простолюдины, как отмечает Гарнер, несмотря на расширение сельскохозяйственных угодий – «чинампас», часто были вынуждены есть водоросли, растущие на поверхности вод озера Тескоко. Если кукуруза и бобы в достаточном количестве могли обеспечить все потребности в основных аминокислотах, постоянные кризисы в производстве того или иного продукта на протяжении всего XV столетия сокращали процентное содержание белка в организме человека до такого опасного уровня, который с биологической точки зрения оправдывал тягу к мясу, даже человеческому.

Могло ли распределение человеческого мяса, остающегося после религиозных жертвоприношений, в значительной степени увеличить количество белка и жиров в организмах всей нации ацтеков? Если учесть, что население Мексиканской долины в те времена насчитывало два миллиона человек, а число пленников, приносимых в жертву богам, не превышало 15 тысяч в год, то ясно, что ответ может быть только отрицательным.

Но и сам вопрос поставлен неверно.

Главное заключается не в том, в какой степени каннибальское распределение человеческой плоти способствовало укреплению здоровья и сохраняло жизненные силы среднего, простого гражданина, а в том, как вознаграждение этим жертвенным мясом избранных групп в критические периоды правления могло вызвать благоприятные изменения в проведении устойчивого политического курса. Если голодный человек мог только рассчитывать на палец руки или ноги жертвы, то политическая система государства, вероятно, не смогла бы функционировать нормально.

Но если человеческое мясо поставлялось в значительном количестве знати и их приближенным, высшим военным чинам и солдатам, если такие поставки компенсировали нехватку сельскохозяйственных продуктов, то сам Монтесума и весь правящий класс могли оставаться спокойными и не опасаться краха своего политического режима. Если наш анализ верен, то можно все это выразить несколько иначе. Обилие одомашненных животных сыграло огромную роль в запрете на каннибализм в государствах и империях Старого Света, оно привело к развитию религий, основанных на любви и милосердии. Христианство, можно сказать, стало для нас, скорее, даром агнца, чем святого младенца, который родился в его яслях.

Глава 4

Обычаи и мифы североамериканских индейцев

Многие из американцев воспитаны на книгах Фенимора Купера, таких как «Последний из могикан», на рассказах о краснокожих и ковбоях, на знаменитой «Песни о Гайавате» Лонгфелло. В этой поразительно большой поэме сосредоточено все богатство американского фольклора, самые романтические рассказы о коренных жителях Американского континента.

Они, эти сказания, представляют собой мифологию таких племен, как делавары, могикане, чокто, каманчи, шошоны, черноногие, гуроны и оджибве, и многих других, которых для удобства Лонгфелло в своей поэме разместил на берегу озера Верхнего со стороны штата Висконсин, на истинной родине индейцев оджибве.

На территории Северной Америки индейцы вели беспощадную войну со вторгшимися сюда захватчиками-христианами, проявляя при этом неслыханную жестокость по отношению к захваченным пленникам, своим жертвам. Они, как и многие южноамериканские народы, тоже использовали их в своих священных ритуалах, которые поразительно напоминали обряды, принятые в Старом Свете. Если на таких ритуальных церемониях и менялось снаряжение палача, то этот факт лишь отражал уровень развития технологии на данном этапе; так, если для этой цели в XVIII веке в Африке использовался меч, то в Мексике – острый нож из застывшего вулканического стекла, а в странах Южной Америки – деревянная дубинка. Каннибализм хотя и был здесь распространенным явлением, но не носил универсального, всеобщего характера.

Мы не располагаем убедительными свидетельствами о прибытии в Америку каких-либо путешественников из Старого Света до Колумба, за исключением, может, викингов, которые, правда, оставили после себя очень мало следов. Подобные близкие параллели между двумя полушариями убедительнее всего можно объяснить существованием на том месте, где сегодня Берингов пролив, узкой полоски суши, «этого мостика», связывающего когда-то Северо-Восточную Азию с Северо-Западной Америкой. Эта полоска земли ушла под воду только около 12 000 лет назад. Культ «человеческих черепов» существовал и в Америке задолго до того, как она была отделена от Азии. Этот культ наравне с другими примитивными формами религии стал общим наследием для «охотников за черепами», часть которых перебралась в Новый Свет, а часть осталась на прежнем месте, в Азии. Таким образом, и местные обычаи развивались в том же направлении, что в Евразии и Америке, – у них были одни и те же глубокие общие корни.

Вряд ли стоит повторять длинный список ритуальных убийств, совершенных на территории Америки, – точно такие же происходят и в тех местах, которые мы выше назвали. В этой главе я намерен дать свои характеристики лишь тем народам Нового Света, которые отличаются чем-то своеобразным, необычным. Например, если в других регионах идея о том, что жертва должна быть одновременно и другом и врагом, давала о себе знать лишь подспудно, не очень ясно, то в обеих Америках она выражалась куда более открыто. Как в Южной, так и в Северной Америке у некоторых туземных племен существовал странный обычай вначале радушно относиться к своей будущей жертве. Таким образом, между жрецом и «козлом отпущения» устанавливались отношения любви-ненависти. Жертва уже не была чужаком, а становилась членом семьи хозяина, захватившего ее в плен, и так продолжалось довольно долго, до дня жертвоприношения, иногда в течение целого года.

Нужно подчеркнуть, что, скажем, в отличие от ацтеков в Новом Свете от жертвы требовалось более активное участие в религиозных ритуалах, в ходе которых она должна была принять смерть. От пленника требовали, чтобы он, словно в исступлении, пел и танцевал – это было частью предусмотренного заранее «шоу» для зрителей. Другой отличительной чертой жертвоприношений у североамериканских индейцев было применение пыток. При этом мучители добивались особенно продолжительной и интенсивной агонии такими же разнообразными методами, что и инквизиция, а это заставляет предположить, что индейцы оказались способными учениками в этом отношении и сумели многое перенять у своих европейских захватчиков. Некоторые религиозные обряды в районе Миссисипи в Соединенных Штатах не только сильно напоминают подобные, существовавшие когда-то, в древней Мексике. Когда испанцы завоевали эту страну, а испанские миссионеры все увереннее продвигались дальше на север, индейцы превратились не только в стойких защитников христианского Евангелия, но еще и прекрасно усвоили испанскую технику пыток, которым подвергали своих врагов. Когда индейцы гуале (ныне штат Джорджия) восстали против испанских миссионеров в 1597 году, то захватили в заложники священника, превратив его в обыкновенного раба. Более того, однажды, когда он в чем-то провинился, они, привязав его к столбу, разбросали вокруг него кучу хвороста, имитируя тем самым испанское аутодафе. Однако, в отличие от несгибаемых инквизиторов, они все же его отпустили. Первые испанские путешественники, посетившие юг Соединенных Штатов, редко упоминали индейские методы пыток. Такие сообщения большей частью поступали значительно позже от английских и французских искателей приключений. Поэтому, даже если у индейцев существовали свои ритуальные пытки до их вступления в контакт с европейцами, можно с полной уверенностью утверждать, что эти контакты только вдохновляли их на разработку новых методов – сжигание жертвы живьем было, несомненно, заимствованной технологией расправы.

В начале XVIII века англичане с севера, а испанцы с юга вступили в боевые действия с индейским племенем ямассе, которое обитало к северу от реки Саванны. Эти смельчаки перебирались на другой берег, захватывали на завоеванных чужеземцами землях испанских пленников, привозили их в свои поселки и там подвергали таким жестоким пыткам, о которых ничего не было известно другим североамериканским индейцам. Одних ножами и томагавками медленно, кусок за куском, расчленяли, других погружали по шею в воду, а индейцы с небольшого расстояния стреляли в них из луков, метя стрелой в голову. Был и еще один вариант: пленников привязывали к дереву и пронзали самые чувствительные части их обнаженных тел горящими заостренными с одного конца головешками – такая изощренная пытка стала одной из самых распространенных. Но даже подобные злодейства не остановили испанцев, и в 1715 году они заключили дружеский союз с племенем ямассе, чтобы с их помощью изгнать из страны англичан. Таким же образом индейцы пытали и захваченных в плен англичан.

Подобным описанием ритуальных пыток и убийств, совершаемых североамериканскими индейцами, мы обязаны главным образом исследованиям антрополога Натаниэля Ноулза, который рисует нам живую, сочную, потрясающую картину, дает страшную иллюстрацию этой малоизвестной темы. Ноулз приводит рассказ очевидца об особой пытке, которую применяли индейцы племени натчезов, обитавшие в нижнем течении реки Миссисипи. Вначале они вгоняли в землю два шеста, которые соединялись вверху двумя поперечными. Жертву подвешивали так, чтобы несчастный чуть касался ногами земли, и в таком виде оставляли его на время оплакивать свою горькую судьбу, а сами индейцы рассаживались вокруг для трапезы.

Закончив трапезу, они подходили к сооружению, на котором висела, покачиваясь, жертва. Несколько раз поворачивали его вокруг оси, чтобы все хорошенько видели. Затем тот воин, который взял несчастного в плен, обрушивал свою дубину ему на затылок, отчего тот издавал ужасающий вопль, и принимался методично снимать с пленника скальп, стараясь не порвать кожу. Пока воин стаскивал с еще живого пленника скальп, юноши племени отправлялись на поиски сахарного тростника. Измельчив сухие стебли, они загоняли острые кусочки в ту часть тела пленника, которая им понравилась. Тот, кто считался его хозяином, брал в руки сухой стебель и, поджигая его, этим факелом тыкал несчастного. Но прежде всего его внимание привлекала правая рука жертвы, та, которой пленник оказывал сопротивление в бою. Другие, вытащив изо рта дымящиеся трубки, прижигали ими ноги несчастного. В общем, каждый из индейцев действовал по своему усмотрению, чтобы причинить жертве боль любым способом, покуда у нее еще сохранились силы и она не умерла.

Если пленник еще был жив, они заставляли его петь песню смерти, которая представляла собой череду горестных воплей, стонов, криков. Некоторых пленников индейцы заставляли постоянно в течение трех дней и трех ночей «репетировать» свою роль, не давая жертве воды, чтобы утолить жажду, даже если она униженно умоляет их об этом. Но, по сути дела, пленники никогда с такими просьбами к своим палачам не обращались, заранее зная, что у их врагов каменные сердца.

Иногда такой пытке подвергались и европейцы. Известны два случая – в 1729 и 1730 годах, – когда подобной процедуре подверглись два француза. Перье сообщил, что после подавления мятежа племени натчезов он отдал приказ заживо сжечь четырех мужчин и двух женщин. Племя чикасов, жившее по течению реки Миссисипи, на этом не остановилось. В 1736 году, когда французы объявили им войну, они сожгли на медленном огне живьем двадцать шесть французских солдат и семерых офицеров. Племя чероки тоже славилось своими ритуалами, но самыми изощренными заплечных дел мастерами были племена ирокезов, гуронов, маскали и прочие их соседи на севере страны. Очевидцем таких пыток стала Мэри Джемисон, которая была приемной дочерью в племени ирокезов. Она рассказывает, как индейцы из Кентукки пытали белого пленника в 1759 году, нанося ему многочисленные порезы по всему телу, а потом избивая маленькими прутиками. Она даже приводит описание различных технических приемов. Среди них: прикладывание горящих головешек, тлеющих углей и раскаленного металла к разным частям тела; посыпание нагретым песком и тлеющими углями головы, с которой только что был снят скальп; вырывание всех волос на голове и в бороде; связывание тела горящими веревками; нанесение увечий: уродование ушей, носа, губ, языка и других частей тела; прижигание изуродованных частей тела; вырывание ногтей; выламывание пальцев; насаживание обрубков на маленькие вертела, вытягивание жил из рук. В 1782 году шошоны поджарили на медленном огне английского офицера по имени Кроуфорд.

В отличие от южных племен, которые применяли для пыток сооружение типа дыбы, северяне чаще всего возводили что-то вроде эшафота с платформой, на которой пленники встречали свой печальный конец. Сообщения о ритуальных пытках среди этих племен поступали на протяжении более двух веков. Французские путешественники и миссионеры впервые столкнулись с племенами алгонкинов и ирокезов в районе реки Святого Лаврентия в начале XVII столетия. Иезуиты создали живые, леденящие душу описания всех их жестокостей и злодейств, из которых явствовало, что любой контакт с этими индейцами мог завершиться жесточайшими пытками и смертью. Детали таких издевательств несколько изменяются в разных племенных группах. Отец Ле Жен, которого часто цитирует Ноулз, составил в 1637 году доклад по поводу того, как гуроны относились к ирокезам, и нарисованная им картина приводит любого человека в ужас.

По словам Ле Жена, ритуал начинался с наступлением сумерек, когда зажигались одиннадцать костров. С радостными воплями и стар и млад высыпали на деревенскую площадь либо с горящей корой в руках, либо с факелом. Жертву заставляли бегать между кострами, а его преследователи пытались догнать его и прижечь или применить какую-либо иную пытку, а когда преследуемый терял сознание, его приводили в чувство. Среди индейцев не было никаких ссор по поводу того, кто первым должен прижечь пленника, – каждый это делал по очереди. Пока одни наслаждались пыткой, другие придумывали все новые способы, как сильнее помучить жертву. Как только вопли несчастного стихали, все начиналось снова. Факелы затухали, и их приходилось постоянно поджигать. Для этой цели все дружно раздували костры. Однако и этого казалось мало. Тогда несколько человек, обвязав пленника веревками, поджигали их, чтобы насладиться его страшной агонией. Никто не оставался в стороне, каждый стремился перещеголять своего собрата в изощреннейшей жестокости.

Как только светало, мучители гасили костры, и теперь солнце освещало кровавую сцену. Пленника отводили в сторону. Два индейца, схватив его за руки, заставляли жертву подняться на эшафот высотой шесть или семь футов. Несчастного привязывали к растущему рядом дереву, что позволяло ему более или менее свободно передвигаться по платформе, затем начинали прижигать его горящими факелами еще более энергично, чем прежде, не оставляя теперь на всем теле живого места. Когда пленник уклонялся от факела одного из палачей, его доставал факел другого. Пытка шла беспрерывно – жертве заталкивали горящие головешки в горло, в задний проход, выжигали глаза, раскаленными докрасна лезвиями топоров рубили плечи, шею, спину. Так мучители издевались над пленником, покуда у него не прерывалось дыхание. Тогда ему вливали в горло воды, а главный палач кричал, что несчастный может немного отдохнуть. Он уже ничего не слышал, лежал неподвижно, рот у него был широко раскрыт. Опасаясь, что жертва может умереть в любую минуту, но не от ножа, один из палачей поспешно отсекал ему руку, второй – ногу, а третий отрубал голову, которая летела в толпу.

Однако не всех пленников ждала такая страшная судьба. С теми, кому особенно повезло, обращались с лаской и любовью и даже принимали их в состав племени. В судьбе пленников решающее слово было за женщинами, и у самых сильных и здоровых появлялся шанс стать членом племени. Довольно часто какая-нибудь вдова обретала таким образом нового мужа. Однако, даже если пленника принимали в племя, это еще не означало, что ему гарантирована жизнь. Так, некий вождь племени ирокезов принял в свое племя более сорока пленников, но потом всех до одного сжег живьем. Даже те из них, кто заменил вдовам утраченных мужей, могли подвергнуться ужасным пыткам и даже умереть, если только, по словам их новых жен, они оказались не на уровне в постели.

Хотя многие сведения об обычаях североамериканских индейцев поступали в основном от миссионеров, они сильно отличаются от рассказов францисканского монаха де Саагуна и других испанцев, побывавших в древней Мексике. Если де Саагун вникал в каждый аспект туземной религии, иезуиты и другие священнослужители, описывающие нравы и обычаи североамериканских племен, в основном сосредоточивали свое внимание на обращении их с пленниками, не останавливаясь особенно на их религиозных верованиях и причинах, вызывавших такое жестокое обращение с чужаками. Довольно часто клирики говорят о том, что во всем виновата чисто индейская жестокость, та радость, которую испытывают индейцы при виде человеческих страданий, или все объясняют их страстью к человеческому мясу. Тем не менее многочисленные свидетельства очевидцев не могут скрыть того убедительного факта, что, какими бы дикарями американские индейцы ни были, все их действия оставались религиозными по своей природе. Ле Жен, например, подчеркивает, что гуроны вначале, как правило, очень ласково относились к своим жертвам, очень мягко, по-родственному. Пленника заставляли все время танцевать и петь в каждой деревне на пути к дому своего хозяина. Далее каннибализм объяснялся религиозным ритуалом, а сердце пленника, которое вырывали у него из груди, часто отдавали юношам племени. Среди индейцев ирокезов богу войны приносились в жертву и женщины, если у них в этот момент не оказывалось пленников-мужчин, в таком случае они устраивали в честь этого божества праздник, на котором ели медвежье мясо, если человеческого не было под рукой. Ле Жен отмечает, что когда в жертву приносился пленник из племени ирокезов, то вождь племени, взявшего его в плен, сообщал своим соплеменникам, что на этой торжественной церемонии будут обязательно присутствовать бог солнца и бог войны.

Интересно отметить и отношение американских индейцев к скальпам. Это тоже был тщательно разработанный религиозный обряд, особенно на юге нынешних Штатов, где прежде с жертвы снимали скальп, а только после этого подвергали остальным пыткам. Так, иссиу, жившие на берегах Миссури, вначале развешивали скальпы на деревьях, распевая религиозные гимны в их честь, после чего помещали их в золу от вечного огня, поддерживаемого в храме, выставляя перед ними в качестве приношения еду. Индейцы племени пауни применяли скальпы в качестве церемониальных даров своим богам. Старые женщины из племени натчезов надевали на себя скальпы во время ритуальных танцев, когда молили солнце принести победу своему племени. Повсюду на юго-востоке американские индейцы считали скальпы религиозными приношениями, и там, где это практиковалось, например в Мексике, черепа жертв обычно складывались в кучи рядами перед входом в храм.

На противоположной оконечности Североамериканского континента племена индейцев, живших на северо-западном побережье Канады, практиковали такие экзотические способы каннибализма, которые почти ни в чем не были похожи на подобные обычаи в Старом Свете. Как и в случаях каннибализма в Западной Африке, все основывалось на тайных обществах. Племена индейцев квакиутль обитали на расстоянии двух тысяч миль от североамериканских племен, к западу от озера Верхнего, на американо-канадской границе, где она, делая крюк, огибает по заливу Хуан-де-Фука южную оконечность острова Ванкувер.

Члены племени, разумеется, были охотниками, как и все североамериканские индейцы, – охотниками, умеющими ставить капканы. Но еще и рыбаками, что было обусловлено местами их проживания. Горы и леса Британской Колумбии были их «глубинкой», а холодное побережье Тихого океана с одной стороны и высокая гряда Скалистых гор с другой – границей. У них не было никакого желания проникать через эту преграду, ибо они, по существу, были замкнутой самодостаточной общиной, состоящей из множества кланов, – это было очень сплоченное общество, связанное особенно крепкими узами со своими великими богами, как злыми, так и добрыми, со своим главным Духом-хранителем и подчиненными ему духами.

Как и все подобные сильно изолированные общины, в силу своего географического местоположения и других разнообразных причин квакиутль стремились сосредоточиться только на самих себе. Созданные ими легенды, рассказы, сказания – все теснейшим образом связано с их собственными межплеменными отношениями, с их богами и духами-хранителями. Квакиутль совсем не интересовали люди и племена, жившие за пределами их территории. Стоит ли в таком случае удивляться, что индейцы квакиутль разработали такую своеобразную племенную мифологию, подобную которой очень трудно найти во всем мире.

Они по-разному трактуют свое происхождение. Мифический предок их племени, по их поверьям, либо спустился на их нынешнюю территорию с небес, либо пришел из подземного мира или даже возник из океанской пучины. Как давно это было, они не ведают. Но, как явствует из громадного количества их легенд, этой поразительной саги, по сравнению с которой «Песнь о Гайавате» Лонгфелло всего лишь небольшая записная книжка, это было давным-давно. У каждого племени – свои покровительствующие божества, у каждого – свой набор духов, как добрых, так и злых, и их нужно постоянно умилостивлять, нужно им льстить или даже остерегаться их. Именно такая, явно ненормальная, «закрытость», такие тесные взаимоотношения между племенами, кланами, племенными богами и духами объясняют необычайное богатство очаровательных подробностей, фантастическую смесь реального и ирреального, что свойственно только индейцам квакиутль. Все эти рассказы и повествования на протяжении долгих лет собирались, запоминались и должным образом интерпретировались. Для них в гораздо большей степени, чем для ацтеков, религия и повседневная жизнь племени, как коллективная, так и индивидуальная, были абсолютно личным делом, что, вполне естественно, требовало постоянной бдительности, присутствия здравого ума, предприимчивости, смелости и свежести восприятия.

Только одно осложнение беспокоило их в жизни: сбивающее с толку предположение, что сверхмогущественные силы – их боги и духи-хранители, которые были столь благожелательно настроены по отношению к их предкам, – не утрачивая своей симпатии к ним от поколения к поколению, могли вполне изменить свое отношение к потомкам. Какой ужас! К счастью, как они считали, есть еще и другие духи, которые по собственному волеизъявлению готовы вступить в контакт с индейцами, готовы на всякий случай наделить их толикой своего сверхъестественного могущества. Главная проблема заключалась в том, чтобы выяснить, кто есть кто и что есть что.

Первое дело для любого индейца квакиутль, вполне естественно, – это заручиться благожелательным к себе отношением, а значит, и защитой, со стороны одного из духов-хранителей племени. Он, например, может заручиться поддержкой Виналагили, отважного воина, который живет далеко на севере, редко появляется дома, ибо он – дух беспокойный и ему больше всего нравится скитаться по земле и вести в одиночестве войну там, где он этого захочет. Он способен настигнуть любого, не выходя даже из своего каноэ. Защита со стороны Виналагили обеспечит юноше из племени квакиутль любое из трех главных достоинств, которое наверняка поможет ему в любом случае на протяжении всей жизни: он будет неуязвим, он обретет власть над духом болезней, этим невидимым червем, который, постоянно перемещаясь по воздуху, способен наносить смертельные удары любому, на ком он остановит свой выбор, и, наконец, если его ранят, он не будет испытывать никакой боли, а может, вообще сумеет избежать любого ранения.

К тому же он может искать защиты и у Матем, этой странной птицы, которая, по слухам, обитает на вершинах некоторых деревьев и в состоянии наградить любого представителя племени квакиутль способностью летать.

Более того, и здесь мы сталкиваемся с самым интересным, если не с самым ужасным: юноша из этого племени может просить о защите внушающего леденящий страх Баксбакуаланксиву – это чудовищное, почти непроизносимое имя означает «тот, кто первым съел человека в устье реки».

Его дом где-то на склонах высоких гор. Из трубы его постоянно курится красный дым, образуя над домом зловещее облако. Он живет вместе со своей женой Коминокуой, ужасной женщиной, которая поставляет ему его тошнотворные яства. Ей в этом помогает служанка-рабыня Кинкалалала, обязанность которой – находить новые жертвы и собирать трупы.

У порога этого дурно пахнущего дома притаился еще один раб, черный ворон, Коакскоаксуалануксива, которому предоставлена хозяином неслыханная привилегия – выклевывать глаза тех тел, которые он, насытившись, выбрасывает прочь. У него есть подружка Гоксгок – волшебная птица, обладающая могучим клювом, чтобы выклевывать мозги из черепов, разбиваемых обычно хозяином одним точным, тяжелым ударом. У владельца дома и у этой разношерстной компании есть еще один слуга – медведь-гризли по кличке Айаликилал.

Юноша племени квакиутль, который решится искать заступничества со стороны Баксбакуаланксивы, если ему в этом повезет, присоединится к гамацу. Они занимали в племени весьма привилегированное положение – им разрешалось есть человеческое мясо сколько влезет, от души, независимо от того, кто стал жертвой: враг, погибший на поле брани, пленник, захваченный во время вылазки, или же их соплеменник. Короче говоря, гамацу были узаконенными каннибалами, главной привилегией которых, даже обязанностью, было разделять страсть своего повелителя Баксбакуаланксивы к человеческой плоти. Однако, как мы скоро увидим, такая привилегия обусловливалась необычными обстоятельствами и множеством табу.

Так как у главного духа их племени был такой свирепый нрав, то, вполне естественно, все легенды о нем должны были быть куда более тщательно разработанными, более ужасными в каждой детали по сравнению, скажем, с такими более беззлобными и относительно мягкими божествами, как Циналагили или Матем. В легендах рассказывается о том, как их предки во «мгле прошлого, в бездне времени» установили первые контакты с этим духом.

Вот что говорится в одной из легенд. В стародавние времена у вождя племени квакиутль по имени Нанвакаве было четверо сыновей, которые постоянно только тем и занимались, что охотились на горных козлов. В те дни члены племени квакиутль постоянно самым таинственным образом куда-то исчезали один за другим. Скоро, плакались женщины, у нас не останется ни мужей, ни братьев, ни сыновей, так как в первую очередь, конечно, исчезали мужчины.

Наконец чаша терпения индейцев переполнилась, и в один прекрасный день разгневанный вождь заявил, что пора выяснить, что происходит с людьми, куда они деваются. Ему единственному было известно о могущественном горном духе, который, вероятно, и был причиной исчезновения индейцев. Он также знал, что, разрешая своим четверым сыновьям охотиться в горах на козлов, он тем самым подвергал их жизнь серьезной опасности. Тем не менее ему, как вождю племени, предстояло раскрыть эту тайну. Итак, наступило время, и призвал он своих сыновей – старшего – Тавиксамае, второго по старшинству – Коакоасилилагили, третьего – Якуа и самого младшего – Нилилоку – и попросил их внимательно прислушаться к его словам.

– Сыновья мои, – сказал он им, – отправляйтесь в горы и, когда увидите на склоне горы дом, из трубы которого валит дым, красный, как кровь, не смейте в него входить, иначе никогда не вернетесь обратно. Это дом Баксбакуаланксивы. Не входите и в другой дом на том же склоне, из трубы которого курится серый дым, – это жилище медведя-гризли по кличке Айаликилал. Туго придется вам, коли войдете к нему. А теперь ступайте, мои дорогие сыновья, да глаза раскрывайте пошире, чтобы все видеть вокруг, не то не будет вам пути назад.

На следующий день рано утром юноши, попрощавшись с отцом, пустились в дорогу и к вечеру подошли к дому, из трубы которого курился серый дым.

– Вот оно, жилище гризли, – догадался старший. – Этот негодный медведь, видно, и слопал наших индейцев. Давайте проверим, прав ли был наш отец, наказывая нам не входить в него?

Когда они подошли поближе к дому, на порог вышел медведь. В зубах он держал кусок человеческого мяса, с которого на землю капала кровь.

– Вон, глядите! – закричал старший. – Это, должно быть, кровь одного из наших людей. Пошли, давайте поскорее убьем медведя!

Весь остаток дня четверо братьев отважно боролись с медведем-гризли, который то и дело угрожающе обнажал свои большие желтые клыки, пытаясь схватить ими кого-нибудь из нападавших. Но вот наступили сумерки, и старшему наконец удалось нанести по медведю ловкий удар дубиной и расколоть ему череп. Медведь замертво повалился к их ногам. Заглянув в дом медведя, братья были поражены – там повсюду были разбросаны человеческие кости и черепа.

– Ладно, пошли дальше, – сказал старший, – наше путешествие еще не закончилось.

Шли они, шли, уже наступила глубокая ночь, и ничего впереди не было видно, хоть глаз выколи. Наконец измученный младший брат Нилилоку, споткнувшись, упал без сил на землю. Он уже не мог двигаться. Тогда остальные улеглись рядом с ним и заснули до рассвета.

На следующее утро братья продолжили свой путь. Шли они, шли, карабкались вверх по крутому горному склону долго-долго, наконец вдали увидели дом, из трубы которого валил красный, как кровь, дым, коромыслом поднимаясь в небо. Сразу все поняли, что перед ними жилище свирепого Баксбакуаланксивы.

– Пошли, братья, – сказал старший. – Посмотрим, прав ли был наш отец, наказывая нам не входить к нему.

Они, прибавив шагу, подошли наконец к порогу дома на склоне горы, из трубы которого валил кроваво-красный дым, поднимаясь коромыслом к небу, застилая его грозным облаком. Старший постучал. Никакого ответа. Внутри ничто не двигалось. Ни шороха, ни звука. Старший снова постучал – тот же результат. Тогда братья, широко распахнув двери, вошли в темную комнату.

Вдруг откуда-то из плотной темноты до них донесся женский голос:

– На помощь! – кричала женщина. – Корнем своим я глубоко ушла в землю. На помощь! Помогите мне, и я помогу вам. Ах, как долго я вас ждала!

– Но что мы должны для этого сделать? – спросил старший.

– То, что я скажу вам, нужно исполнить в точности, – ответил женский голос из темноты, в которой они ничего не могли разобрать. – Когда дым рассеется, не обращайте внимания на то, что увидите. А сами пока выройте глубокую яму в полу. Набросайте камней в очаг и, когда они накалятся докрасна, бросьте их в яму.

Когда братья все сделали, как им велели, она сказала:

– Ну, а теперь закройте яму досками. Как только Баксбакуаланксива вернется с охоты, он, надев маску, начнет танцевать. Это его дом, вы знаете?

Не успела еще женщина договорить до конца, как братья живо закрыли досками яму, в которую набросали раскаленных докрасна камней. Едва справившись с этим, они услыхали свирепый свист с крыльца. Возле двери вначале потемнело, а потом оттуда брызнул яркий солнечный свет – это в комнату втиснулась громоздкая фигура всемогущего духа. Постояв с минуту у двери, он завопил страшным голосом:

– Хап! Хап! Хап! Хап! Есть! Есть! Есть хочу!

А за ним в один голос закричали и странная птица Гоксгок с громадным, с человеческую руку, клювом, твердым, как камень, и черный ворон Коакскоаксуалануксива, любитель выклевывать глаза у несчастных жертв:

– Хап! Хап! Хап! Хап! Есть! Есть! Есть хочу!

Улегся Баксбакуаланксива, растянулся на земляном полу, и четверо братьев, даже младший, укрывшийся за спинами старших, увидели, что все тело его покрыто разинутыми, испачканными кровью ртами. Поднявшись с пола, чудовище рыскало туда-сюда в пропитанной едким дымом темноте, все время вскрикивая:

– Хап! Хап! Хап! Хап!

И голос его выдавал нетерпение. А ворон, покрытый густыми перьями от клюва до хвоста, исполнял тем временем какой-то странный неистовый танец перед очагом, а оттуда поднимался красный, как кровь, дым и исчезал в дыре в крыше. К ним присоединилась, наконец, и невиданная птица с большим, твердым, как камень, клювом, и вся троица заплясала перед огнем, то и дело выкрикивая:

– Хап! Хап! Хап! Хап!

Крики с каждым мгновением становились сильнее, свирепее, настойчивее. А темп их дикой пляски все убыстрялся.

Вдруг из дальней комнаты вышла жена духа Коминокуа. И она принялась танцевать и громко кричать:

– Хап! Хап! Хап!

За ней пришла и рабыня Кинкалалала и тоже подключилась к неистовой пляске, покрикивая:

– Хап! Хап! Хап! Хап!

Наконец, ступни ног великого духа оказались на краю той ямы, которую братья выкопали в полу. Изловчившись, старший выхватил укрывавшие ее доски, и Баксбакуаланксива рухнул на самое дно на раскаленные камни, краснеющие в глухой темноте.

– Ну, а теперь не мешкайте! – взвизгнула женщина. – Поскорее закапывайте его!

С быстротой молнии четверо братьев принялись метать в яму раскаленные камни, дерн и землю, покуда не завалили ее до краев.

Баксбакуаланксива умирал. Тело его шипело на камнях, из него вырывались струи пара, а дым смешивался с красным, как кровь, дымом, устремлявшимся к дыре в крыше. И он умер. И в то мгновение, когда он умер, вместе с ним испустили дух его жена со своей рабыней, а две диковинные птицы исчезли.

– Вот, возьмите его украшения, сделанные из коры красного кедра, – сказала женщина, – его маски, свистки и тот темный столб, это столб гамауу. Но до ухода отсюда вам нужно выучить песнь Баксбакуаланксивы. Я вас сейчас научу.

Но старший ответил:

– Прежде мы вернемся домой и расскажем отцу, что видели, слышали и делали с того времени, как расстались с ним. Потом, может, вернемся вместе с ним – пусть он во всем убедится собственными глазами.

С тем и ушли. Братья быстро спустились по крутому горному склону, перебрались через реку, встретились с отцом, все рассказали ему.

– С радостью пойду туда с вами, чтобы поглядеть на такое чудо, – сказал вождь.

И вот на рассвете все они вновь отправились к дому духа, вверх по горному склону.

Шли они, шли и наконец пришли к тому дому, из трубы которого валил красный, как кровь, дым, коромыслом поднимаясь в небо. Та женщина, которая в первый визит была вкопана в землю, говорит им:

– А теперь вам придется станцевать. Но прежде разделите между собой маски: маску каннибала, маску гамауу, маску ворона и маску Гоксгока, а также кору красного кедра. И еще свистки Баксбакуаланксивы. Но прежде позвольте мне научить вас тайным песням.

Кончила эта женщина петь, а вождь ее и спрашивает:

– А теперь скажи мне, кто ты такая?

Засмеялась в ответ женщина ужасным, леденящим душу смехом и говорит:

– Ты на самом деле не знаешь, кто я такая? Ну, я… я твоя давно пропавшая дочь, которую Баксбакуаланксива, знаменитый каннибал, не хотел съесть, а лишь закопал по пояс в землю, чтобы изливать на меня свое презрение до скончания времен.