Выход дракона

Денис Луженский

Выход дракона

Если меч моего врага острее, чем у меня… что мне делать?!

(вопрос к восточному мудрецу)

— Сколько? — переспросил Рейнборн, приподнимая голову.

— Три к двум! — у Чейза сверкали глаза. — Три к двум… против тебя!

— Серьёзно?

— Олаф, я бываю в таких вопросах несерьёзен?!

Быстрым шагом менеджер пересёк массажный кабинет и грузно упал на диван. Тёмная жидкость в его стакане при этом опасно колыхнулась.

— Я, чёрт побери, с тобой восемь лет уже! И ты мне говоришь…

Он осёкся, перехватив взгляд борца. Вздохнул, отхлебнул виски и вдруг рассмеялся.

— Эй, дружище, не вижу радости на лице! Это же отлично! Ве-ли-ко-лепно! Понимаю, что тонкой душевной организации Белого Тигра претят мысли о презренном металле, но как поверенный в твоих финансовых делах…

— Хэм, — перебил его Рейнборн, — не трепи языком. Я рад. Просто удивлён… самую малость. Многовато идиотов для одного города.

— Эти идиоты платят нам хорошие деньги, — Хэмфри Чейз подмигнул партнёру и глотнул из стакана. — Расслабься, Тигр, зритель тебя любит. Просто победа над непобедимым — зрелище редкое, и потому особенно лакомое. Люди живут ожиданием чуда.

— Не дождутся, — Рейнборн криво усмехнулся и последовал совету своего менеджера: расслабился. Пальцы массажиста плясали по его спине, разминали мышцы, втирали в кожу согревающий гель — ловким плясунам на широких плечах гладиатора было раздолье.

— Месть! Семейная драма! Сын за отца! Зритель любит драму, зрителю к роскошной драке подай пикантный антураж — он за таким зрелищем на край света побежит! Будь моя воля, я бы каждый бой обставлял, как шекспировскую трагедию! И жил бы в пентхаузе Скайполиса!

— Ты и так живёшь в пентхаусе, Хэм.

— Но не Скайполиса! Впрочем, если сейчас сыграть по-умному…

— Зря он вылез, — буркнул Рейнборн.

— Кто? — Чейз недоумённо нахмурился, возвращаясь из приятных грёз на не слишком уютный диван.

— Младший Дзёнсай. Зря он вылез со своей «драмой». Кончит, как папочка.

— Хм… Всё вспоминаешь его? Папочку?

— Редко. Почти забыл.

— Слушай, Олаф… ведь всего два месяца прошло…

— Да хоть две недели, — равнодушно возразил ему Рейнборн. — Какая разница? Старик проиграл. Точка.

Он почти не кривил душой, говоря это. В сущности, Такидзава Дзёнсай мало для него значил. Но всё же Олаф японца помнил. И вряд ли даже через два года он по-настоящему забудет своего противника в финале последнего «Суперфайта». Потому, что тот был в свои шестьдесят четыре крепок, как не всякий прокачанный юнец. Потому, что тот двигался со скоростью атакующего мангуста, а бил — с расчётливой смертоносностью кобры… Потому, что Такидзава умер посреди Амфитеатра. В третьем раунде, от удара Рейнборна.

* * *

Человек поднимается. Медленно, неуверенно, и как бы рывками — короткими, скупыми: левая рука, затем правая, потом отжаться от пола, упереться коленом… так в малобюджетных стереотриллерах «оживают» мертвецы. Очередным рывком человек вздёргивает своё тело вверх, с видимым усилием выпрямляется…

Он встаёт четвёртый раз подряд. Должен был лежать уже после первого падения, но оказывается на ногах снова и снова. Встаёт и поднимает руки на уровень плеч, демонстрируя покрытые мозолями ладони… А через минуту снова падает. И снова повторяется: левая рука, правая рука, колено… С каждым разом всё медленнее, всё неувереннее.

Сидящий посреди арены хищник с интересом наблюдает за каждым движением своей жертвы. Сегодня ему действительно интересно; много интереснее, чем обычно. Сегодня соперник попался на удивление выносливый, и игра вышла весёлой. Гораздо, гораздо веселее прошлой!

Человек наконец-то поднимает мозолистые руки, со свистом выдыхает и идёт вперёд. Что это? Атака?! Хищник не может удержать довольное урчание. Игра ещё не закончилась, она продолжается!

Бросок… Молниеносный удар лапой… Человек с трудом закрывается, бьёт в ответ… Почти попал! Почти! Мр-р-рау! Следующий выпад кажется неотразимым, но вместо того, чтобы вновь покатиться по упругому пластику арены, противник ухитряется уклониться…

…Сильный толчок в плечо вдруг заставляет зверя покачнуться, а миг спустя взрывается резкой болью левый бок. Р-р-ра-ау!..

Потом соперник всё-таки падает. Шумно валится, сбитый с ног… Всё! Больше не встанет! Доигр-р-рался!

Левая рука… Правая рука… Мышцы под желтоватой, немолодой уже кожей напрягаются, обнажённое по пояс тело мелко дрожит от отчаянного усилия… Неужели, снова?! В пятый раз?! Радость внутри хищника растворяется в раздражении: бок саднит, игра перестаёт быть интересной. Игру пора заканчивать.

Вцепившись взглядом в поднимающегося человека, хищник замирает перед последним броском…

* * *

На самом деле, грозную славу Белого Тигра новостные агентства порядком преувеличивали. За пять лет регулярных поединков в Амфитеатре он убил только четверых. Причём, троих — случайно. Чаще дело оканчивалось травмами, и примерно для каждого третьего противника — травмами серьёзными. Зато пять ежегодных «Суперфайтов» взять — такое не каждому по плечу. А Такидзава… ну, что Такидзава? Всего лишь человек, один из многих. Проигравший. Жертва.

«Так какого дьявола я о нём сейчас вспоминаю?» — подумал Рэйнборн с непривычной злостью.

— Заканчивай, Гиф, — обращаясь к массажисту, Чейз выразительно постучал по «ролексу» на запястье. — Двадцать минут до выхода, пора «раскрасочку» делать.

Понятливый Гиф кивнул, выбил пальцами по спине клиента последнюю лихую дробь и быстро покинул кабинет, не сказав на прощание ни единого слова.

— Славный парень, — бросил, проводив его взглядом, Чейз. — Даром что наполовину синтетик.

— На треть, — поправил его Рейнборн, — только на треть.

— Неважно, — менеджер поморщился. — Не люблю я их, полуживых, четвертьживых и вовсе неживых. На кой чёрт улучшать то, что само по себе неплохо работает? Эти новомодные имплантаты и ген-модификации — они меня напрягают. Противоестественно такое со своим телом вытворять. Вот всё же чертовски правильно, что синтетиков не пускают в большой спорт. Состязаться должны люди, а не биопластик и экзоскелеты. Только живая плоть, только настоящие мускулы и настоящие нервы. И больше ничего лишнего. Честный бой.

— Кто бы говорил, — Рейнборн издевательски хмыкнул. — Ты, часом, не забыл, чем оплачен твой пентхауз?

— Не забыл, — Чейз позволил себе снисходительную улыбку. — Всегда помню то, что сам же и придумал. Только это — совсем другая песня, Олаф. Никаких имплантатов, никакой искусственной мишуры… всего лишь небольшая стимуляция твоих собственных физических возможностей. Это ты их побеждаешь, ты сам. А я просто немножко тебе помогаю.

— Да дело твоё, — повёл могучими плечами гладиатор, — не люби кого хочешь. Я вот, к примеру, когда-то азиатов не любил. Япошек, китаёз, русских — всех скопом. Потом понял: кровь-то у всех одного цвета. Когда превращаешь чужую физиономию в сырой стейк, разрез глаз перестаёт тебя беспокоить.

— Русских? — Чейз с иронией приподнял левую бровь. — Русских-то каким местом… а впрочем, неважно. К твоему сведению, мы с тобой своим благополучием обязаны одному русскому яйцеголовому.

— Да ну? — Рейнборн скорчил скептическую гримасу.

— Я серьёзно. Эндрю Стеклов, ты о нём вряд ли слышал… Ладно, хватит болтать, время — деньги.

Покинув диван, Чейз подошёл к офисному столу. Позади высокого эргономичного кресла за стенной панелью скрывался старый добрый «Крез» — небольшой взломостойкий сейф с архаичной панелью кодового замка. «Чем проще, тем надёжнее, — любил говорить менеджер Белого Тигра. — Кто всерьёз захочет открыть, тот по-любому откроет. От спеца не защитишься, а от любителя хватит и нашего дедули». Впрочем, Рейнборн всегда подозревал, что толстяк несколько лукавит, и отнюдь не из прихоти давит на кнопочки замка разными пальцами.

В глубине сейфа негромко лязгнули ригели запоров, крышка мягко откинулась, вспыхнула подсветка. Заглядывать в бронированное брюхо «Креза» Рейнборну давно уже было не интересно, он прекрасно знал, что там лежит: две пачки мелких потрёпанных купюр и картриджи «Татукор Нано» — три с чёрной маркировкой, два с зелёной. Купюры — это, что называется, для отвода глаз, мелочёвка. Красочка, конечно, стоила недёшево, но в сейфе хранилась вовсе не из-за цены. Чейз всего лишь соблюдал обычные меры предосторожности: «Татукор» перед боем могли подменить какой-нибудь токсичной дрянью — такое на его памяти в Амфитеатре случалось всего пару раз, но, как говорится, бережёного «Крез» бережёт.

— Ну, что сидишь? — он усмехнулся. — Лезь в «гроб».

«Гробом» и иногда ещё «железной девой» они между собой называли матричный косметограф, притаившийся в дальнем углу кабинета. Видом он, к слову сказать, больше напоминал полураздавленный кокон гигантского насекомого. Когда-то Рейнборна порядком это нервировало, но потом он привык.

Между тем, толстяк-менеджер быстро скормил косметографу два картриджа с краской — чёрный и зелёный. Затвор вкусно чавкнул, втягивая угощение, аппарат слабо загудел и «кокон» разломился пополам, открывая нежно-розовое мягкое нутро.

— Давай, давай, Олаф, — поторопил гладиатора Чейз, — времени мало.

— Успеем, — буркнул Рейнборн, устраиваясь внутри «железной девы».

Створки плавно сомкнулись, стало очень тесно и темно. Рейнборн расслабился, борясь с приступом слабой клаустрофобии. Полминуты прошло в тихом жужжании сканера, потом перед глазами вспыхнул предупреждающий сигнал и секунду спустя тело борца обожгли одновременные уколы нескольких сотен микроинъекторов. Боли не было, обнажённую кожу словно облили не слишком горячей водой.

Пс-с-с-ст! — удовлетворённо возвестил косметограф и вновь раскрыл свои тесные объятия, выпуская пленника. Всё, конец процедуры.

— Ну, как? — спросил Чейз.

— Как всегда, — Рейнборн хмыкнул. — Как в первый раз, пять лет назад.

Он подошёл к большому, в половину стены, зеркалу и добрых три минуты наблюдал, как на его теле проступает татуировка. Будто незримый художник в бешеном экстазе творения взмахивал кистью-невидимкой. На мускулистом, абсолютно лишённом жира торсе, на руках и ногах чудесным образом появлялись чёрные полосы и пятна. Рисунок охватывал каждый участок кожи, за исключением, разве что, паховой области. Лицо тоже преобразилось — благодаря продуманной асимметрии пятен и полос оно всё меньше походило на человеческое. «Татукор Нано» — «живая краска», коктейль из косметических наноботов — творил обыденное, давно ставшее привычным чудо.

— Мяу, — сказал Рейнборн своему отражению. Чейз за его спиной фыркнул.

— Кр-расавец! Настоящий зверь!

— Пока не настоящий, — гладиатор со значением провёл пальцами по татуированному бицепсу. Где-то там, под контрастно побледневшей кожей, среди каждой тысячи крошечных капсулок «живой краски» затерялись десятки малышей совсем другого роду-племени. Эти чужаки изначально обитали в картриджах с фальшивой зелёной маркировкой, а теперь стоит им лишь на несколько секунд попасть под свет голопрожекторов — все они лопнут, как созревшая лягушачья икра, и их содержимое пойдёт на штурм кровеносной системы…

— Олаф, — в голосе Чейза послышалось едва уловимое напряжение, — я тут обдумывал перспективы…

— Я в порядке, Хэм, — спокойно произнёс Рейнборн. — Всё под контролем.

— Чёрт, — толстяк развёл руками и улыбнулся несколько натянуто, — мне тоже так казалось. Сломанные руки, свёрнутые носы, зубы по всей арене — это нормально, за такое нам и платят. Но когда ты просто берёшь, и у всех на глазах приканчиваешь противника…

— Брось, Хэм. Он просто проиграл. Совсем. Так случается.

Рейнборн с удовольствием потянулся. Сейчас, когда татуировка наконец-то легла на его тело, к нему возвращалась привычная уверенность в себе.

— Помнишь, я ведь выходил в Стакан неделю назад. Никого не убил.

— Не убил, — согласился Чейз, — всего лишь выбил претенденту к чертям коленную чашечку и локтевой сустав в труху превратил. А прошлому оставил на память два сломанных ребра и трещину в лучевой кости.

— Ты это записываешь, что ли? — поинтересовался Рейнборн.

— Записываю. И потом ещё наизусть учу. Олаф, послушай меня…

— Говорю же, я в порядке. Дзёнсай сам напросился. Остался бы лежать — остался бы жить.

Толстяк вздохнул.

— В Лиге не понравится, если ты ещё кого-нибудь уложишь наповал посреди арены. Там будут недовольны. Понимаешь?

— Понимаю, — легко согласился Рейнборн. — Я не стану его убивать, обещаю. Я и не собирался. Я даже этого не хочу. Сломаю парню пару-тройку костей. В назидание. И всё.

* * *

«Это ты их побеждаешь», — сказал гладиатору Чейз. Обычная ободряющая ложь… ну, во всяком случае, полуправда. И оба на этот счёт никогда не питали глупых иллюзий. Собственно, потому бывший нанотехник и выбрал когда-то Олафа — он увидел в глазах борца спокойную трезвую оценку собственных сил. Олаф Рейнборн ясно понимал, что чемпионом ему не бывать. Самое большее — эффектным статистом, красивой грушей для битья. Единственная роль у «груши» — принимать чужие удары, и если очень повезёт — это будут удары будущих звёзд.

«Моё почтение, господа, — прозвучало однажды перед Советом учредителей Лиги гладиаторских боёв. — Меня зовут Хэмфри Чейз. У меня есть человек, который выиграет три следующих „Суперфайта“».

Никому из присутствовавших не было знакомо имя невысокого полноватого брюнета в чистом и тщательно выглаженном, но дешёвом пиджаке. Однако Лигу возглавляли люди практичные. И прагматичные.

«Кто этот человек?» — спросили они.

«Во сколько он нам обойдётся?» — спросили они.

И ещё один вопрос: «Зачем нам нужны в этом деле вы, господин Чейз?»

«А затем, что без меня ничего не будет, — уверенно заявил пришелец. — Ни чемпиона, ни сенсации, ни трёх лет стабильного дохода совладельцам Амфитеатра… минимум — трёх».

Думать учредители Лиги умели быстро.

«Вы в курсе, что у всех нас исключительно надёжная репутация в спортивном и деловом мире?»

«В курсе», — кивнул нахальный брюнет.

«А вы в курсе, что перед выходом на арену гладиаторы проходят очень строгую антидопинговую проверку?»

«В курсе», — толстяк снова кивнул.

«Всё должно быть полностью, совершенно, абсолютно законно».

«Ну, разумеется, господа. Я бы не осмелился предложить вам что-то другое».

Практики-прагматики от спорта и бизнеса посовещались. Совсем недолго.

«Каковы ваши условия? Чего хотите лично вы, господин Чейз?»

«Денег, — развёл руками толстяк. — Достойную оплату моего честного труда и скромные дивиденды за удачно вложенную идею… Я буду агентом вашего чемпиона, господа. Не возражаете?»

Господа ещё немного посовещались, и возражать не стали.

А неделю спустя никому не известный гладиатор-претендент вышел на арену Амфитеатра — «в Стакан», как говорили между собой бойцы — и в двух раундах избил тогдашнего «лучшего из лучших». До полусмерти.

В тот день родился Белый Тигр.

* * *

Чейз решил, что продолжать спор не имеет смысла.

— Год, — твёрдо заявил он. — Самое большее — два. И покончим с этим.