Держи ухо востро!

— Конечно, я это повторяю, — подтвердил Престон, смахнув с живота песок. — В этом ведь весь смысл. Неизменная похожесть, отсутствие сюрпризов и тревог, вечная, ничем не замутненная приятность нынешнего нашего существования приводит к тому, что я просто обязан охарактеризовать каждый бессмысленный, неспешный и ленивый день одной и той же банальной фразой. Удивляет только то, что ты не говоришь этого каждый день.

Алан нахмурился. Престон подозревал, и не впервые, что Алан не особо-то обращал на него внимание.

— Что не говорю каждый день?

— Это не говоришь каждый день.

Алан состроил обезьянью мордочку, глядя на этого умника в шляпе от Рэд Сокс и солнцезащитных очках.

— Что сказать каждый день?

— О, боже, — простонал Престон.

Ему надо начать все с самого начала, что ли? А смысл? Вместо этого он произнес:

— Ты и понятия не имеешь, как надо вести себя оплаченному компаньону, так ведь?

— Я прекрасный компаньон, не согласился Алан. — Я здесь в полном твоем распоряжении, участвую в разговоре, приношу и отношу, я задвинул на второй план собственные предпочтения и свою индивидуальность, и я никогда не спорю с тобой.

— Ты споришь со мной прямо сейчас.

— Нет, не спорю.

Снова тупик. Престон вздохнул, и его взгляд пробежался сначала по собственной груди; потом по рыхлому розовому животу, нависшему на пояс его алых плавок; поверх кончиков его пальцев ног; дальше, на ту сторону белых деревянных перил, огибающих веранду, где он лежал в гамаке; мимо тонкой полоски опрятных цветочных кадок по бокам выложенной кирпичом дорожки, бегущей вдоль береговой линии; мимо прибоя; и дальше — к зеленому и пенистому морю, пестрому от ныряльщиков с трубками, и летающих виндсерферов, то и дело сталкивающихся с лодками. Даже простое наблюдение за этими деятельными людьми забирало все силы.

— Ненавижу это место, — заявил Престон.

Эти слова Алан без сомнений тоже уже слышал не раз.

— Мы можем поехать куда-нибудь еще, — предложил он.

Престон фыркнул.

— Куда? Везде одно и то же, разве что есть места и похуже. По крайней мере, тут с погодой проблем нет.

Алан махнул рукой вокруг.

— Сейчас август, Престон. Все северное полушарие сейчас такое: нет снега, совсем мало дождей. Ты можешь поехать куда захочешь.

— Ты же прекрасно знаешь, — Престон уже явно начал раздражаться, — что единственное место, куда я хотел бы поехать, и куда, увы, не могу — это мой дом — Нью-Йорк. Там моя квартира. Это мой город, мои клубы, театры, рестораны, мой совет директоров, мои пятисотенные проститутки, говорящие по-французски. И куда я не могу уехать, и ты об этом отлично осведомлен. И ты, также, знаешь почему я этого не могу сделать, так как я об этом постоянно говорю, и это меня угнетает.

— То есть ваши жены.

— Иметь бывших жен это обычная часть сделки. Это всего лишь продукт страстного желания. Однако не предполагается что бывшие жены объединят свои усилия и разденут своего бывшего благотворителя до трусов, после чего еще и трусы подпалят!

— Ты, вероятно, над ними издевался, — предположил Алан.

Престон широко развел руки.

— Ладно, я посмеивался над ними. Экс-жены для того и предназначены, чтобы над ними подшучивали. Мозги с горошину, жадные свиньи.

— И они собрались вместе.

— Ну, как предполагалось, они не должны были объединятся; они должны были ненавидеть друг друга. Если бы эти четыре женщины обижались каждая по отдельности как и предполагалось, то я бы не находился в бегах, преследуемый до самого края земли сворой жадных адвокатов по разводу.

— «Мед Клуб» вообще-то не такой уж край земли, — сообщил ему Алан.

— Он и есть, — настаивал Престон. — Это не сердце, не пульс и даже не главный нерв всей моей жизни, короче это не Нью-Йорк. Нет, Алан, это не Нью-Йорк.

— Согласен.

— Благодарю.

Престон какое-то время помолчал, а потом выдал:

— Если бы я мог вернуться домой, Алан, я бы метнулся туда со скоростью выстрела, как ты прекрасно понимаешь. И, понятное дело, больше не пользовался бы услугами платного компаньона, отчего ты, без сомнения, сдох бы в какой-нибудь канаве от голода. И ты это заслужил. Разве существует что-либо более бесполезное, чем оплаченный компаньон?

— Возможно нет. Конечно же, приятные люди заводят себе компаньонов бесплатно.

— И стоят каждого пенни. А что ты имеешь в виду под «приятные люди»? Я приятный человек! Я улыбаюсь обслуге, шучу с другими гостями.

— Ты язвишь и дразнишься, — не согласился Алан. — Тебе нравится делать больно людям. И мне, будь у меня чувства. Используешь длинные слова, которых они не понимают и ведешь себя так высокомерно, что удивляюсь как ты все еще без тоги ходишь.

— Ага, и не забыть бы лавровый венок, — рассмеялся Престон. — Знаешь за кем я скучаю?

— Ты скучаешь за кем-то? — удивился Алан.

— Мне не хватает малыша Олбрайта. Того мошенника, или кем он там был. Парень словно из фильмов про бродяг.[1]

— Ты скучаешь за ним, — эхом повторил Алан.

— Да, — улыбнулся Престон, вспоминая. — Вот ты говорил что то, что я дразню людей. Он был моим самым лучшим предметом для язвительности. Олбрайт совершенно неподходящая для него фамилия. А когда он выпивал!

— Ты и сам выпиваешь.

— Ну, да, чуть-чуть, — отмахнулся Престон. — Достаточно чтобы поддержать ему компанию, чтобы он мне мог рассказать забавных историй.

— Ты и сам ему рассказал парочку.

— Да? — и Престон задумался, пытаясь вспомнить, что же он растрепал этому малышу Олбрайту. — Да что же, черт возьми, я мог рассказать-то этому Арни?

— Ну, не знаю. Что-то личное рассказывал, когда вы оба были навеселе. Может он и не вспомнил ничего потом. Но, знаешь, мне показалось, что он зачастил к тебе, именно чтобы напоить и расколоть.

— Расколоть? Меня?! Не глупи! Арни Олбрайт был таким же неумехой как и тот инструктор по дайвингу, которого ты мне подсунул.

— Если ты вернёшься к нему, он тебя утопит.

— Это одна из причин почему я не вернусь. Так вот, Арни Олбрайт. И расколоть меня! Он приходил каждый день.

— Потому что идти ему было некуда, как и тебе.

— Платные компаньоны не прерывают своих нанимателей. Он возвращался ко мне потому что в его маленьком сереньком мозге теплилась надежда что однажды он поднимется до одного со мной уровня. Так забавно было за ним наблюдать — косноязычный, с красным курносым носом в попытке найти остроумный ответ.

— И не находил.

— Могу заверить — да. Где бы он сейчас не был, вернулся в город, мне вот интересно — хоть иногда он вспоминает меня?

5

Дортмундер пришел на пять минут раньше, и Келп опоздал на cтолько же, все как обычно. Вообще-то Дортмундер знал, что загаженная квартирка Арни находится на втором этаже, и что окна не выходят на эту улицу, а смотрят на невзрачную вентиляционную шахту с обратной стороны. В любом случае здесь, на Западной 89-ой между Бродвеем и Вест-Энд Авеню он чувствовал себя словно на ладони — а вдруг Арни как-нибудь через окна другой квартиры выглянет и увидит, что Дортмундер торчит тут и вовсе не спешит к нему в гости?

И вот, наконец, появился Келп. Он шел по улице насвистывая, руки в карманах простеньких хлопковых штанов, в голубой футболке-поло с бледным рисунком пантеры на груди слева — видимо Анна Мари срезала лейбл производителя.

— Давно ждешь? — поинтересовался Келп.

— Нет, только что подошел, — решил не давать дружку повода позлорадствовать Дортмундер. — Пойдем.

Он повернулся уже к дому, но Келп возразил:

— Не хочешь сначала обсудить все?

— Что обсудить? — не понял Дортмундер.

— Ну, типа, каков план или цель нашего похода.

— Энди, он еще нам ничего не предложил. Мы обсудим все после того, как будет что обсуждать. Ты просто будь рядом. Пошли уже.

Дортмундер вновь двинулся к подъезду, и в этот раз последовал за ним. Первый этаж в доме занимал магазинчик, торгующий видео играми и увешанный сногсшибающими плакатами со сценами насилия и секса. Входом же в здание служил незаметный проход слева. Они протиснулись сквозь толпу, и Дортмундер нажал кнопку напротив замызганной карточки с фамилией Олбрайт. Затем, устало взглянул на зарешеченное отверстие динамика, уже зная что за этим последует.

— Дортмундер? — проскрипел динамик.

— Так точно, — желал бы он отрицать, но увы не мог, и отвратительный металлический лязг указал им, что дверь открыта. Внутри узкого коридорчика, замусоренного ветхими остатками макулатуры, была крутая лестница на второй этаж, где торчал и глазел на них Арни Олбрайт собственной персоной, изображая на лице гримасу, как он вероятно сам думал, похожую на радушную улыбку.

— Так, вы, значит, вдвоем, — приветствовал он их.

— Я так и знал, что он про меня и не думал! — пробурчал Келп, когда они поднялись на второй этаж. Дортмундер не удостоил его ответом.

Арни повернулся к открытой двери своей квартиры со словами:

— Ладно, заходите уже. Только на меня не пяльтесь, я все еще похож по цвету на армейские штаны.

По правде говоря, выглядел он даже хуже. Загар лег на белую Кожу истинного горожанина словно макияж, что делают покойникам в мертвецкой. Если вдруг кому интересно станет поглядеть как будет Арни Олбрайт выглядеть в гробу — то вот он шанс. Во всем остальном он не изменился — такой же седой, сварливый старик с носом, похожим на причудливый корень дерева. Одет он был в футболку с принтом кинофестиваля Сохо, ярко-голубые шорты и кожаные шлепанцы, видимо сделанные из того же дерева, что и его нос. Его квартирка с маленькими комнатками, небольшим количеством мебели и большими окнами с видом на вентиляционную шахту, в основном была декорирована его коллекцией календарей. Все стены украшали всевозможные январи разных лет вперемешку с длинноногими девушками, хрустальными ручьями, милыми котятами и классическими машинами. Среди них встречались и некомплекты, как называл их сам Арни — календари, начинавшиеся с июня или сентября.

— Садитесь за стол у окна. Только здесь не слышно этого запаха, — предложил им хозяин дома. Так что они уселись по разные стороны кухонного стола, заклеенного некомплектами, и Арни тоже придвинул стул для себя.

— Не так уж тут и воняет, Арни, — заявил Дортмундер.

— Здесь — нет. А ты бы в спальне понюхал! Давайте-ка я вам про свою реабилитацию расскажу.

— Конечно, если хочешь.

— Ты такое называешь предысторией, — пояснил ему Арни. — Я туда и поехал-то из-за того, что моя обожаемая родня вполне ясно дала понять, что альтернативой может быть только внезапная смерть. Уж поверьте, не то, чего пожелаешь ближнему своему.

— Жаль это слышать, — посочувствовал Дортмундер.

— Во-первых, там солнце, — и Арни безотчетно поскреб свою цвета сурового полотна руку. — Его прелести переоценивают. Смотреть на него невозможно, сбежать от него некуда и от него все чешется. Ну, я по крайней мере, чешусь. Еще там океан.

— Слышал, ты там на острове был, — вставил Келп.

— Был, прости Господи. Куда не пойдешь — десять футов и — бульк! Но, вот чего я никогда не понимал в океане… Вот вы думаете это вода, но это не вода.

Келп заинтересованно спросил:

— Не вода?

— Это выглядит как вода, звучит как вода. — Арни пригнулся к ним, и прошептал: — Это соль.

— Ну, конечно, это же соленая вода, — подтвердил Келп.

— Забудь про воду. Это соль! — Арни состроил рожу, отчего сделался еще страшней. — Фу! Не знаю, сколько мне надо было выдуть пива, чтобы избавиться от этого мерзкого привкуса во рту. Потом мне сказали, что, мол, не надо пить столько пива на солнце, что лучше выпить Маргариту. Я выпил Маргариту, а она тоже соленая! Издеваетесь?! Там все соленое. Можно сморщиться как мумия!

— Что-то долгая предыстория, Арни, — перебил его Дортмундер.

— Точно, — согласился Арни. — Я теперь не такой противный как раньше, зато болтаю больше. Это как, знаешь, когда дорвешься до радостей. Так вот о нашем объекте — имя объекта Престон Феавезер. Дортмундер повторил имя и сказал:

— Никогда о таком не слышал.

— Ну, он и не кинозвезда. Он венчурный инвестор. У него денег больше, чем на монетном дворе. Такой вложится в ваше новое дело, а когда все устаканится — эй, гляди-ка, а партнер-то твой куда богаче тебя! А на том курорте он по простой причине — прячется от адвокатов.

— Тех людей, кого надул? — спросил Келп.

— Типа того, — согласился Арни. — но не в бизнесе. Похоже, Престон женился на половине хорошеньких женщин Северной Америки, и они теперь сообща ему решили отомстить. Так что он спрятался на этом острове, и ждет, что они когда-нибудь остынут, что вряд ли. Но дело в том, что этот мудак еще противнее, чем я был раньше. Все его там ненавидят за его заносчивость, которую он и не скрывает, но у него же куча денег, так что все терпят. Он и мне пару раз нахамил, но мне-то что — как с гуся вода, еще один неприятный привкус, как тот океан и все. Но потом мне про его тутошнюю квартиру рассказали.

— Квартира, — задумчиво протянул Дортмундер. — Чувствую, мы добрались до сути.

— Так и есть, — согласился Арни. — У Престона Феавезера шикарный двойной пентхаус в здании на Пятой Авеню. Вид на парк, все дела. И в этой квартире он держит свою коллекцию картин, и испанское серебро и еще много всякого добра. Ну, вы в курсе, что меня-то как раз интересует такое добро, это ведь и есть основа наших взаимоотношений уже долгие годы. Так что я вернулся к этому парню. Зависал с ним; пил, и делал вид что пью; прикидывался, что его мелкие подколки достают меня; и всю дорогу узнавал подробности об этой квартире. Потому что, кажется, я знаю людей — это я про вас, ребята — которые заинтересовались бы в такой квартирке.

— Вполне возможно, — кивнул Дортмундер.

— Зависит от деталей. Как, например, вход и выход, — высказался Келп.

— Вот почему я с этим козлом и тусовался. У него есть парень, личный секретарь или помощник, или как они там называются, я не знаю, по имени Алан Пинклтон и он как раз довольно смышленый. Я пару раз даже подумал, что он раскусил меня, но вроде в итоге все оказалось нормально. И вот к моменту как я вызнал все, что хотел я понял — Престон, этот сукин сын, вылечил меня. Вы можете в такое поверить?

— Престон тебя вылечил? — недоверчиво переспросил Келп.

— Я за ним наблюдал. Видел людей окружающих его, как они на него реагировали и я вдруг осознал — точно так же раньше люди смотрели и на меня! Я, конечно, не был таким же мудаком как Престон, не делал больно намеренно и специально не насмехался над людьми, но все равно. И я сказал себе: «Я не хочу быть Престоном Феавезером! Даже случайно». Вот так я и выздоровел, и вернулся домой, и позвонил тебе, Джон Дортмундер, и вот такое мое предложение.

— Я готов, — ответил Дортмундер.