Проклятые

Когда мы вернулись из школы, сосульки еще висели, но прогноз погоды обещал потепление в течение недели.

– Надо сохранить хотя бы одну, – сказала Эш. – Они слишком красивы, чтобы просто умереть.

Она заставила меня принести стремянку. Когда я вернулся, она указала на сосульку, которую выбрала, и приказала забраться на лестницу и достать ее.

– Будь осторожен! Не сломай! – В ее голосе звучала такая неподдельная тревога за ледышку, какой я никогда у нее не слышал в отношении людей.

Когда я передал сосульку Эш, она бережно взяла ее на руки, словно ребенка, и понесла в гараж, где запрятала в морозильнике под пакетами со свиными отбивными.

Прошло несколько месяцев. Как-то по весне мы с нею вдвоем смотрели что-то по телевизору – полицейский боевик, в котором убийца использовал ледяные пули, чтобы прострелить череп своей жертвы. В луже крови, оставленной на полу, на месте убийства были найдены лишь капельки воды, что озадачило детективов. «Лед! – воскликнул обвинитель в ходе процесса. – Лед практически невозможно обнаружить!» Той ночью, отправляясь спать, Эш напевала эту строчку, словно припев из любимой песенки.

После той передачи я заметил, что она никогда не упоминает о сосульке, как, впрочем, и я. Хотя не было ни дня, чтобы я не думал об этом куске льда. Я представлял жгучую боль, которую испытаю, когда острая ледышка войдет мне в горло, пока я сплю. Ждал, что открою среди ночи глаза и увижу сестру, стоящую надо мной и держащую обеими руками сосульку, словно осиновый кол. И ее лицо при этом превратится в бесцветную маску (как это происходит всегда, когда она не притворяется), которая как раз наиболее полно отражает ее внутреннюю суть.

Затем пришло лето. Наступили долгие тягостные дни ожидания чего-то, что неотвратимо должно случиться.

И это случилось.

Я вышел во двор и направился в гараж в поисках какой-то ерунды, а вместо этого обнаружил собаку. Несколькими неделями раньше отец принес из службы помощи бездомным животным молодого лабрадора. Очередной жест, чтобы соответствовать норме.

Эш тогда все время слушала «Секс Пистолз», поэтому назвала щенка Сидом в честь Сида Вишеса.

День стоял жаркий, и вокруг тела Сида уже жужжали толстые синие мухи, словно искали, как бы залезть ему под кожу. Их привлекла кровь. Красная, густо-глянцевая, еще не запекшаяся. Она вытекала из глазницы собачьего черепа. Самого глаза не было…

Оскаленная морда щенка казалась улыбающейся. Словно он выполнил команду «Лежать!» или «Замри!», а теперь ждал, что ему скомандуют вставать.

Вокруг его головы растеклась лужа розовой воды. Я опустился на колени и дотронулся до лужи.

Все еще ледяная.

Одновременно с прикосновением родилась мысль, и она была озвучена, но не моим голосом, а голосом сестры.

– Это никогда не кончится…

От нее пытались избавиться.

Конечно, самой Эш они это преподнесли иначе. Это называли «великолепной возможностью».

Вообще-то родители не могли себе позволить обучать нас в частной школе типа Крэнбрука, но отец сказал, что дело стоит того и неважно, во сколько нам это встанет. А Эшли он сказал, что для нее это «шанс изменить жизнь».

Нам тогда было тринадцать.

Я помню, как отец вез нас с сестрой в Блумфилд-Хилс, где мы должны были ее оставить. Я сидел впереди, Эш – сзади. Она не сопротивлялась, не спорила. Слез расставания не было ни с ее стороны, ни с нашей. Она просто сидела и смотрела на мелькающие за окном зеленые домики нашего пригорода, как они сменяются другими районами, более роскошными, и в уголках ее губ играла затаенная улыбка. Словно это была ее идея поехать учиться в другую школу.

После того как ей показали ее комнату, она закрыла за нами дверь без единого слова. А потом я отчетливо почувствовал, как неторопливо шагавший рядом со мной отец с трудом удерживается, чтобы не побежать к машине.

Отец повез меня к себе в офис. Мы проехали по Вудворд-авеню и через весь Детройт к центру «Ренессанс». Отец сказал, что ему нужно забрать у себя в кабинете какие-то документы, но на самом деле он просто не торопился домой, а хотел продлить ощущение праздника. Нас было только двое – я и он. Мы подшучивали друг над другом, папа рассказывал о своей молодости истории, которых я от него никогда не слышал. И вокруг нас сверкал огнями прекрасный город.

Я не уверен, что кто-то действительно думал, что это сработает. Однако в течение трех месяцев Эшли отсутствовала, она была где-то там, по дороге на Блумфилд-Хилс, и что-то вроде покоя снизошло на наш дом. Своеобразный курс реабилитации для ветеранов – мы трое были ранены, но с каждым днем нам становилось все лучше, мы набирались сил. Я обрезал волосы, и теперь всякий мог видеть мои глаза. Мама стала меньше пить. И даже попробовала приготовить биф «Веллингтон», его рецепт она нашла в кулинарной книге Джулии Чайлд, к которой не прикасалась много лет. Это осталось самым вкусным воспоминанием в моей жизни.

Иногда я думал о сестре и напоминал себе, что Эшли никогда не делала мне прямого зла. Угрозы, манипуляции, запугивание – это да. Но со мной она никогда не вела себя так, как с остальными. Я был единственным, кого она щадила, кого допускала к себе; просто она не умела любить. И когда я рассуждал обо всем этом, ощущение счастья моментально уступало чувству стыда. Но все-таки жизнь без сестры дарила свободу, открывала безграничные горизонты, и я только сильнее желал заглянуть за них как можно дальше.

А потом я однажды пришел домой из школы и увидел отца. Он стоял посреди кухни с багровым лицом и молча читал письмо. Рядом на полу валялся конверт с печатью школы Крэнбрук, и я понял, что Эшли дома, что мы никогда не попытаемся снова отправить ее назад, а за первую свою попытку избавиться от нее мы все будем наказаны.

Ее исключили из школы. Это все, что отец сказал по этому поводу, хотя в письме содержалось значительно больше информации. Перечислялись специфические проступки, которым не нашлось названия. Пока отец все это читал, выражение его лица менялось на глазах. Черты осунулись, оно помертвело.

Отец закончил чтение, сложил письмо несколько раз – так, что получился прямоугольник размером не больше визитки. И покинул дом, сжимая письмо в руке.

Когда я поднялся по лестнице, дверь в комнату Эш была открыта. Это означало приглашение зайти, что случалось крайне редко. Она сидела на краешке кровати и спокойно что-то записывала в свой дневник.

Почувствовав мое присутствие, Эшли подняла на меня глаза. На ее губах появилась недовольная гримаса. Веки накрашены так, что тени больше напоминали синяки. Она моргнула и произнесла:

– Скучал без меня?

Глава 3

После неудавшегося эксперимента с Крэнбруком наша семья продолжала или, по крайней мере, пыталась жить как прежде. Проще говоря, мы жили с обостренным предчувствием «по-настоящему плохих событий», которые, как мы знали, скоро произойдут.

За месяцы, пока мы с Эш взрослели, наши различия стали еще более глубокими. Моя нелюдимость превратилась в состояние хронического перформанса – своеобразную форму ухода от действительности, вроде той, которую мы наблюдали однажды в телепередаче, когда индийский мудрец забрался в пластиковый ящик и оставался там несколько дней, ни с кем не разговаривая и не двигаясь. Что касается Эш, то ее очарование и привлекательность для окружающих только усилились, а внутреннее бессердечие, заметное лишь нам, обострилось. Это ни в коем случае не было следствием пубертатного возраста. Она не взрослела в общепринятом смысле. Она становилась кем-то еще. И хотя мама, отец и я никогда открыто не обсуждали, что происходит с Эш, думаю, мы все трое смутно, с нарастающим ужасом представляли, какие нечеловеческие формы это может принять.

Когда умерла мама, стало еще хуже.

Наш отец, вернувшись с работы, обнаружил маму в ванне без признаков жизни и перед смертью явно принявшую значительную дозу спиртного. В день ее похорон, после погребения, сестра попросила меня зайти к Брэндону Оливеру, парню, с которым она тогда встречалась, и проводить ее потом домой. В любом случае это была странная просьба, в особенности учитывая, что всего пару часов назад, утром, мы стояли перед ямой на кладбище Вудлон и смотрели, как в нее опускают нашу мать. Но это же моя сестра! Никаких предрассудков, никаких сожалений и печалей. Все, на что она оказалась способна, так это принять образ девочки с дрожащими губками, как будто собиравшейся «вот-вот расплакаться». Затем она бросилась к арендованному лимузину и помчалась, чтобы позвонить Брэндону и убедиться, что тот дома и желает повидаться с ней.

Был дома. И желал.

– Дэнни, сможешь зайти попозже к Брэндону? Мне надо поговорить с тобой кое о чем, – сказала Эш, навела земляничный блеск на губы и шагнула через порог. Ее слова не были просьбой. И я знал, что она не собирается мне ничего говорить, она хочет что-то показать.

Вскоре после пяти часов я подошел к дому Оливеров на Дерби-авеню и нажал на дверной звонок в полной уверенности, что мне никто не ответит. В свои семнадцать лет Брэндон был старше всех парней, с которыми тусовалась Эш: старшеклассник с квадратной челюстью, капитан баскетбольной команды, обладающий физическими данными для того, чтобы в следующем году выступать за клуб «Огайо», и известный своими успехами среди девчонок. Это был тип того агрессивного, язвительного, самоуверенного парня, который ни в чем не сомневается и, совершая что-то, не задает вопросов. Он не очень часто нарушал закон, но лишь потому, что в нашем мире сам представлял собой этот закон.

Учитывая, что машина родителей Брэндона отсутствовала, все вышесказанное означало, что они с Эш, скорее всего, где-то в доме. Наверняка он в эту минуту мурлыкает с нею в одной из тех комнат с зашторенными окнами. И, уж конечно, он не обратит внимания на дверной звонок, пока занят.

Я задался вопросом, зачем, собственно, Эш пригласила меня сюда. И едва я об этом подумал, как внезапно, впервые за день, на меня обрушилась настоящая печаль. Осознание того, что мама ушла навсегда, накрыло удушающей пеленой; я чуть не задохнулся и перестал видеть окружающее. Я схватился за перила, зажмурился и стоял так некоторое время, пока снова не смог видеть улицу, деревья на ней и все остальное. Только тогда я повернулся к дому Оливеров и увидел за декоративным стеклом входной двери размытый, яркий свет в холле. И еще звук. Низкий гул работающего механизма.

Эш что-то говорила о том, что у папаши Брэндона за домом в гараже есть мастерская. Направляясь туда по дорожке, я пытался размышлять. Если я знаю, что там есть мастерская, значит, сестра хотела, чтобы мне это стало известно. Даже вывод, который неизбежно за этим следовал, – если я собираюсь заглянуть туда через окно, значит, она этого хочет, – не остановил меня. Я взялся за ободранную раму и почти прижался носом к оконному стеклу, стараясь разглядеть, что происходит внутри.

Сначала показалось, что эти двое танцуют.

Обхватив друг друга, они словно покачивались в такт медленной песне, которую я не мог слышать. Эш прижималась щекой к груди парня, а он изгибался над ней вроде вопросительного знака. Но это не было танцем. Тем более на Брэндоне не было рубашки. И их движения скорее напоминали единоборство: он пытался повалить мою сестру на пол, где вместо матраса валялась его куртка с капюшоном, а она старалась удержаться на ногах, упираясь Брэндону в грудь и одновременно притягивая его к себе рукой, как будто собиралась поцеловать в губы.

Не поворачивая головы, Эш бросила взгляд на окно. И увидела меня.

По выражению, мелькнувшему в ее глазах, я сразу понял две вещи. Во-первых, она ждала, пока я появлюсь именно там, где на тот момент находились они с Брэндоном. И теперь она могла начинать действовать.

И второе – прямо у нее за спиной стоял готовый к работе станок. Ленточная пила.

– Какая острая! Как зубы!

Я услышал ее голос, каждое слово, прозвучавшее за мгновение до этого и эхом отозвавшееся во мне. Эшли страстно вздохнула, и Брэндон не мог не почувствовать жар ее дыхания. Притворно-испуганного, притворно-влекущего. Но возбуждение ее было настоящим.

– Ты не включишь ее, Брэндон?

Я видел, как он поцеловал сестру, и она изогнулась и подалась ему навстречу. Глаза у нее были закрыты. А взгляд его широко распахнутых глаз напоминал взгляд совы, наблюдающей за своей маленькой, обреченной жертвой, копошащейся где-то внизу, в траве. Он безучастно смотрел на то, как Эш взяла его руку в свою ладошку и направила прямо к матово поблескивающей поверхности станка, над которой легкой дымкой равномерно металось полотно пилы.

Все произошло стремительно, но все же недостаточно быстро.

У Брэндона хватало времени на то, чтобы увидеть, что происходит, и избежать угрозы. Он мог успеть отдернуть руку, отпрыгнуть и заорать, какого черта моя сестра вытворяет. Но вместо этого он (и я тоже) наблюдал, как Эшли положила его ладонь на гладкую поверхность станка и направила его широко расставленные пальцы к лязгающим зубцам.

Если он и закричал, то я не слышал этого. Помню только, что прежде, чем я побежал прочь со двора, прежде чем я услышал свой собственный вопль, Эшли открыла глаза. Она хотела убедиться, что я видел все.

Но не жестокость произошедшего поразила меня, не она была важнее всего, и не зрелище того, с какой легкостью лезвие отделило два пальца от кисти Брэндона Оливера, и даже не то, что брызнувшая, словно из сопла, кровь застыла на стене в форме сердечка от «валентинки», а то, как моя сестра заставила его проделать это над собой. Он не сопротивлялся, не протестовал. Казалось, Брэндон наблюдал за происходящим с таким же напряженным любопытством, как и я. Впоследствии его родителям сказали, что это был несчастный случай; с ним расторгли контракт на выступления за «Огайо». Потом я еще несколько лет встречал его на улицах Ройял-Оук, бродившего в одиночестве с выражением показного смирения на лице. Только тогда, много позже, он осознал, что красивая девушка в отцовской мастерской не просто лишила его части тела, но сломала всю его жизнь.

Глава 4

Если поинтересоваться в полиции Детройта, где хранятся материалы по делу Эшли Орчард, то вам ответят, что оно относится к разряду нераскрытых преступлений. Девушка решила отметить свое шестнадцатилетие с подругами, они отправились на велосипедах на дневной сеанс фильма «Общество мертвых поэтов» в «Мейн Арт Театр», но вместо этого потянула их на Вудворд-авеню в центр города.

Четыре девушки должны были понимать всю сумасбродность велосипедной прогулки по Детройту: там они оказались бы в мире, который обычно видели только из окон родительских автомобилей. Заброшенные дома, которые горят каждый год накануне Хэллоуина. Банды из Хэмтрэмк-сити и Хайленд-парка, предоставленные сами себе, поскольку полиция давно махнула на них рукой. Целые кварталы, постепенно превращающиеся в заросшие бурьяном поля, среди которых, словно могильные курганы, возвышаются горы кирпичей.

Подруги Эш хотели знать, зачем они туда направляются. Почему она заставляет их туда поехать.

– Я хочу вам кое-что показать, – сказала она.

Она не стала медлить и помчалась вперед, отчаянно нажимая на педали своими загорелыми, стройными, как у балерины, ногами, а ее длинные соломенно-светлые волосы развевались у нее за спиной, словно посылая прощальный привет.

В конце концов Лайза Гудэйл заставила остальных повернуть назад. Лайза Гудэйл была хорошенькой девочкой, игривой, как котенок, которая, казалось, никак не могла повзрослеть. Она с третьего раза сдала экзамен по математике за девятый класс, зато со знанием дела учила остальных девчонок технике минета (однажды я спустился в цокольный этаж в школе и застал ее в окружении подружек, показывающей с бананом в руке, как это делается). Именно она в тот день закричала:

– Эш! Ну, серьезно! – и повернула к бордюру на углу Вудворд и Уэбб-стрит.

Сначала казалось, что Эш даже не услышала. Но потом она остановилась и послала им одну из своих убийственных улыбок.

– Вам, что, не любопытно? – спросила она.

– Нет, – сказала Лайза, и это было неправдой.

А Эш все улыбалась и улыбалась. Хотя меня там не было, меня позвали на ее поиски потом, я отчетливо вижу ее лицо – так, будто стоял там, на углу, с ее подружками. Возможно, даже более отчетливо, потому что с тех пор я всегда вижу эту улыбку. Этот взгляд, в котором читается что-то вроде: «Вы не можете знать то, что знаю я». Или: «Однажды я покажу вам все, на что способна». Или, например: «Я всегда побеждаю. Вы ведь знаете это, правда?»

А потом она сказала:

– Ну и ладно.

Нажала на педали и помчалась вперед на хорошей крейсерской скорости. А девчонки смотрели, как она удаляется, постепенно растворяясь в знойном мареве, поднимавшемся от нагретого асфальта мостовой, и ее волосы развевались и словно напоминали им об обещании хранить тайну, которого они никогда не давали.

И только когда она исчезла из поля зрения и девушки не могли ее больше видеть, они повернули назад.

После того как девушки уехали, Эшли покатила (или ее повезли, или потащили, или отнесли) к заброшенному дому на Альфред-стрит, в котором никто не жил уже до нашего рождения. Туда, где она сгорела заживо. В том самом подвале, где также обнаружили останки Мэг Клеменс, нашей одноклассницы, пропавшей десятью днями ранее. Две девушки одного возраста. Два тела, почти полностью уничтоженные огнем, за исключением того, что во второй раз что-то пошло не так. Тот, кто это сделал, кто бы он ни был, не успел сжечь Эш полностью. Она кричала там и звала на помощь, без всякой надежды быть услышанной.

В случае с Мэг Клеменс свидетелей практически не было. Еще меньше известно о том, что она делала и куда направилась после того, как мать дала ей десять долларов и закрыла за дочерью дверь их дома на Фредерик-стрит в квартале от того места, где жили мы. Мэг писала статьи в школьную газету, публиковала там отчеты о «пищевых злоупотреблениях» в школьной кафешке. Она носила несколько великоватые очки в черепаховой оправе, которые очаровательно сползали на ее носик. Мэг регулярно отказывалась от приглашений погулять с мальчиками, поэтому заслужила несправедливую репутацию «гордячки» и «задаваки». Это все, что о ней знали. Ну, или то, что знал о ней я.

Две девушки, выросшие в одном районе, игравшие на одних площадках, учившиеся в одной школе, жившие в типичных домах на Ройял-Оук с непременными американскими флагами над входными дверями. Естественно, возникли опасения, что эти преступления как-то взаимосвязаны, хотя полиция говорила о недостатке улик. Родители тем не менее шептались о вероятности появления в нашем районе маньяка и гнали своих чад с улицы в дом.

Загадочное исчезновение Мэг Клеменс положило начало умонастроениям, которые неизбежно вели к возникновению паники. Многие воображали, какими могут быть разгадки этой тайны, но ни одно из предположений не выдерживало критики. Однако в течение десяти дней все-таки говорилось о единичном «несчастном случае». А потом погибла Эшли Орчард, и пришлось признать очевидное. В новостях появились фото двух девушек, достаточно взрослых для того, чтобы назвать их «молодыми женщинами», и объявления с просьбами сообщить полиции, если что-то известно об их местонахождении незадолго до трагедии. «Молодые женщины» – означало, что они наслаждались независимостью и вели загадочную и беспокойную жизнь, когда родители их не видели.

А еще это означало секс. Словосочетание «молодые женщины» подразумевало, что они занимались сексом, тогда как слово «девушки» на это не указывало.

После пожара, когда я лежал в госпитале, следователи спрашивали меня, не имелось ли у сестры причин совершить самоубийство, и я ответил, что этого просто не могло быть. Без вариантов. Просто невозможно было представить, чтобы Эш отказалась от всего, чего она добилась в Ройял-Оук. От школы, которую она почти закончила, «лучших подруг», которых она с легкостью заводила и так же бросала безо всяких на то причин, от мальчишек из старших классов, готовых ради одного ее взгляда буквально из кожи лезть и прыгать с крыш в сугробы и бассейны, лишь бы она удостоила их подобием внимания. К тому же она бы ни за что не бросила меня, своего брата. Большую часть своей жизни она желала моей смерти, но одновременно нуждалась во мне, хотя никто из нас не смог бы объяснить почему.

Я это знал, потому что был в том доме и пытался спасти ее.

Раньше это был роскошный особняк. Тогда этот район города еще не превратился в развалины, а кирпич и стекло не заросли травой. Величественный дом какого-нибудь доктора или городского подрядчика, теперь стоявший в запустении и смотревший на мир широкими черными провалами окон. Из них клубами валил дым, когда я подогнал автомобиль нашей матери к бордюру и бросился в открытую дверь.

Я побежал внутрь. Потому что сестра была там, сражаясь за жизнь. И ждала меня.

Я не видел ее в густом дымном мраке. Не слышал ее голоса. Я просто знал, что она там, потому что мы были близнецами, а близнецы знают такие вещи. Они чувствуют друг друга, даже если не хотят этого, без слов и резко, как болевой шок.

Я обнаружил Эшли у подножия лестницы, которая вела в подвал. Только самой лестницы там больше не было, в клубящейся черноте я увидел только ее лицо и ее протянутые ко мне руки. Девочка на дне колодца.

– Дэнни!

Она еще держалась на ногах. А волосы обуглились.

– ДЭННИ! Не оставляй меня здесь!

Она говорила не о пожаре и не о доме. Она имела в виду смерть. Она умоляла меня не бросать ее наедине с тем, что должно было наступить после всего…

И я сделал так, как она просила.

Даже зная, что она вытворяла, зная, какой она была, я не мог оставить ее. Я лег на уже занимавшийся огнем пол и протянул ей руку, чтобы вытащить. Но Эш была слишком далеко внизу. Я крикнул ей, чтобы она подпрыгнула, вернее, хотел крикнуть, попытался, но от горячего дыма перехватило горло.

Я потянулся к сестре, и она потянулась ко мне. Но наши руки хватали только огонь.

Она не хотела умирать. Языки пламени все же захлестнули ее.

И меня тоже…

Глава 5

Когда вы мертвы, то прекрасно это осознаете.

Вы постоянно слышите о других людях, оказавшихся в том же положении, о душах, нуждающихся в помощи при «переходе», о растерявшихся близких, бесплотные образы которых, как это показывают в телешоу, толпятся у изножья кровати и ждут, когда им скажут, что пора уходить. Но в моем случае невозможно было ошибиться и спутать это состояние с жизнью, так как нечто, куда я направился после огня, было лучше, чем быть живым. Следовало бы назвать это «раем». Воспроизведение в несколько видоизмененном виде самого счастливого дня в моей жизни.

Мне тогда было тринадцать лет. Отец сидел за рулем своего «Бьюика Ривьеры», и мы с ним направлялись по Вудворд-авеню прямо к круглым черным башням центра «Ренессанс», где он в ту пору работал. Стоял яркий солнечный день, и мы мчались по городу, а за тонированными стеклами автомобиля пролетали магазинчики, пустые мотели, городские кварталы.

Это был тот самый день, когда мы отвезли Эш в Крэнбрук. День, когда я позволил себе вообразить, что она может остаться в прошлом.