Синие линзы и другие рассказы (сборник)

– По-моему, да, – ответила она, – но если бы мне дали жареной свинины, меня бы точно стошнило.

– Никто и не предлагает тебе жареной свинины, – удивленно сказала бабушка. – Съешь сэндвич с огурцом. Они освежают.

Дедушка подстерегал осу. Он мрачно и выжидающе следил, как она кружит над его чаем. Внезапно взмахнул в воздухе своей мухобойкой.

– Готова, – торжествующе объявил он и каблуком вдавил осу в ковер.

Дебора подумала про Иегову.

– Не носись по жаре, – сказала бабушка. – Это неразумно. Разве не можете вы с Роджером поиграть в какие-нибудь приятные, спокойные игры?

– В какие игры? – спросила Дебора.

Но бабушка была неизобретательна. Крокетные молотки все поломаны.

– Мы могли бы притвориться гномами и играть головками от молотков, – сказала Дебора и на миг представила себе крокет на четвереньках. Но от этого онемели бы колени. Так играть слишком трудно.

– Я почитаю вам вслух, если хотите, – сказала бабушка.

Дебора ухватилась за это предложение – ведь оно отсрочивало крикет. Она побежала на лужайку и постаралась подать эту идею так, чтобы сделать ее заманчивой для Роджера.

– Я потом с тобой поиграю, – сказала она. – А мороженое, которое у Агнес стоит в холодильнике, ты можешь съесть все. И я поговорю с тобой вечером, когда ляжем спать.

Роджер колебался. Все следовало взвесить: получалось три хороших предложения против одного плохого.

– Помнишь, папа подарил тебе палочку сургуча? – спросил он.

– Да.

– Дашь ее мне?

Пришел черед выбирать Деборе – момент покоя сейчас или утрата длинной и толстой сургучной палочки такого ярко-красного цвета.

– Ладно, – согласилась она неохотно.

Роджер оставил калитки, и они пошли в гостиную. Дедушка при первом же упоминании о чтении исчез, забрав с собой Заплатку. Бабушка убрала чайную посуду со стола, нашла свои очки и книгу. Это был «Черный Красавчик»[31]. Бабушка не держала у себя современных детских книг, и эта книга сближала всех троих. Она читала ту ужасную главу, где говорилось, как конюх, позволив Красавчику сильно вспотеть, напоил его холодной водой и не накрыл попоной. Как раз подходящая история для такого дня. Даже Роджер слушал завороженно. А Дебора, глядя на спокойное бабушкино лицо, под звуки ее негромкого голоса думала о том, как странно, что бабушка смогла с такой легкостью превратиться в Красавчика. Она стала конем, страдающим в конюшне от пневмонии и спасенным мудрым кучером.

После чтения крикет уже не представлял никакого интереса, но Деборе пришлось держать слово.

Ее не покидала мысль о Черном Красавчике, который сам пишет о себе книгу. Бабушка сказала, что это показывает, как хорошо эта книга написана, ведь ни один ребенок ни разу не усомнился в практической стороне дела, ни разу не представил себе лошадь, держащую перо в копыте.

«У современной лошади была бы пишущая машинка», – подумала Дебора и начала подавать мячи Роджеру, улыбаясь про себя при мысли о том, как Красавчик двадцатого века стучал бы обоими передними копытами по клавишам машинки.

В этот вечер, по случаю сильной жары, обычный распорядок изменили. Дети приняли ванну перед ужином, потому что разгорячились и устали после крикета. Потом, надев кардиганы поверх пижам, они сели за стол на террасе. На этот раз бабушка была снисходительна. Было все еще жарко настолько, что простудиться они не могли, а роса пока не выпала. Сидеть в пижамах на террасе оказалось довольно занятно. Как люди за границей, сказал Роджер. Или туземцы в Южных морях, сказала Дебора. Или бродяги на побережье, которые утратили положение в обществе. Дедушка, переодевшийся в белый тропический пиджак, положения в обществе не утрачивал.

– Он – белый торговец, – шепотом сказала Дебора. – Он сколотил состояние на жемчуге.

Роджер поперхнулся. Любая шутка в адрес дедушки, которого он боялся, таила в себе сладкий страх опасности.

– Что показывает термометр? – спросила Дебора.

Дедушка, которому ее интерес доставлял удовольствие, пошел проверить.

– Все еще за тридцать, – с удовлетворением объявил он.

Дебора, когда позже чистила зубы, подумала, каким бледным кажется ее лицо в зеркале над раковиной. Оно было не коричневым, как у Роджера после целого дня на солнце, а изнуренным и желтым. Она перевязала лентой волосы на затылке, нос и подбородок сразу заострились. Широко зевнула, как зевает Агнес на кухне воскресными вечерами.

– Не забудь – ты обещала, что будем разговаривать, – поспешно напомнил Роджер.

Разговаривать… Это было тяжкое бремя. Она так устала, ее тянуло к гладкой белизне подушки, хотелось отбросить в сторону все одеяла, оставив одну лишь простыню. Но Роджер у себя в кровати не спит, дверь между их комнатами широко открыта, и он не отступится. Тут единственный выход – смех, и чтобы довести его до истерического хохота и поскорее утомить, она подробно описала один день в жизни Уиллиса – от первой копченой селедки до последней кружки пива в деревенской гостинице. Приключения, заполнившие этот промежуток, вымотали бы и Гулливера. Восторг Роджера вызвал протестующие отклики снизу, из мира взрослых. Раздался звон колокольчика, а затем по лестнице поднялась Агнес и просунула голову в дверь Дебориной комнаты:

– Бабушка говорит, чтобы вы так не шумели.

Дебора, уставшая от своего сочинительства, откинулась на подушку и закрыла глаза. У нее больше не было сил. Дети пожелали друг другу спокойной ночи, произнесли хором давно установленную фразу, начиная со своих имен и адресов и кончая миром, вселенной и космическим пространством. Затем следовало заключительное, главное «спокойной ночи», после чего ни один из них не должен был ничего больше говорить под страхом неведомого бедствия.

«Надо постараться не заснуть», – подумала Дебора, но у нее не осталось сил. Сон был неодолим, и прошло несколько часов, прежде чем она открыла глаза и увидела, как вздуваются шторы, как вспышка молнии высветила потолок, как на фоне неба мечутся в рыданиях деревья. Она мгновенно вскочила с постели. Хаос пришел. Звезды исчезли. Ночь сделалась зеленовато-желтой. Оглушительный треск расколол небеса, разорвал их надвое. Если бы только пролился дождь, то был бы знак милосердия, и, умоляя об этом, деревья клонились то в одну, то в другую сторону, а отчетливо видимая лужайка простерлась в ожидании, как лист раскаленного металла. Да разверзнутся хляби небесные. Да хлынет ливень.

Внезапно вновь полыхнула молния, и снаружи, живая, хотя и неподвижная, возникла женщина у турникета. Она смотрела на верхние окна дома, и Дебора узнала ее. Тайный мир ждал. Весь долгий день, пока собиралась гроза, он присутствовал здесь, невидимый и недостижимый, но теперь, с наступлением ночи, а с нею – грозы, барьеры исчезли. Послышался новый – мощный и призывный – раскат грома; турникет качнулся, и женщина, опершись на него рукой, улыбнулась и поманила ее.

Дебора выбежала из комнаты и спустилась по лестнице. Кто-то окликнул ее – Роджер, должно быть, – это не имело значения. Заливался лаем Заплатка, но, не пытаясь прятаться, она прошла через темную гостиную и открыла застекленную дверь. Молния обшарила террасу, осветив вымощенный плиткой пол, и Дебора сбежала вниз по ступеням на лужайку, где поблескивал турникет.

Надо было непременно спешить. Если не бежать бегом, турникет может закрыться, женщина – исчезнуть, и тогда все чудеса священного мира будут отняты у нее. Она успела. Женщина все еще ждала. Она протянула руку за билетом, но Дебора покачала головой:

– У меня нет.

Женщина, рассмеявшись, подтолкнула ее через турникет в тайный мир, где нет ни законов, ни правил, и все безликие призраки бежали впереди нее к лесу, гонимые поднявшимся ветром. Потом хлынул дождь. Темно-коричневое небо, пронзенное молнией, распахнулось, и вода с шипением вонзалась в землю, отскакивая от нее пузырями. Папоротники превратились в деревья, деревья – в Гигантов. Все стремительно двигались в исступленном восторге, но ритм движения был сбивчивый и беспорядочный, некоторые клонились назад, засмотревшись на небо, другие ныряли в подлесок, где цеплялись и застревали, исхлестанные.

В мире, оставшемся позади (смеялась на бегу Дебора), это было бы наказанием, но здесь, в тайном мире, это – награда. Призраки, бежавшие рядом с нею, походили на волны. Они были соединены друг с другом, но сделались – каждый из них, и Дебора тоже, – частью той ночной силы, что создает и рыдание, и смех. Молния разветвлялась там, где они пожелают, и гром гремел, когда они взглядывали вверх, на небо.

Пруд ожил. Водяные лилии превратились в руки, воздевшие вверх ладони, а в дальней части пруда, обычно такой неподвижной под зеленой ряской, на поверхность поднимались пузыри, раздуваясь и множась под струями дождя. Все столпились у берега. Призраки склонялись и припадали к кромке воды, и женщина установила турникет посредине пруда, поманив их еще раз. В Деборе всколыхнулось остаточное представление о человеческих порядках, вызвав протест.

– Но мы ведь уже заплатили! – выкрикнула она и секундой позже вспомнила, что сама прошла бесплатно.

Может быть, нужно подтверждение? Может быть, тайный мир – это радуга, которая всегда отдаляется, всегда возникает над следующим холмом, когда вы уже поверили, что стоите под ней? Некогда думать. Призраки уже прошли. Молния белой вспышкой озарила старое мертвое дерево – чудовище в короне плюща, и оттого, что в его сочленениях больше не было упругости, оно не могло приветственно раскачиваться вместе с другими деревьями и папоротниками, а вынуждено было стоять недвижно, будто распятие.

– А теперь… а теперь… а теперь… – повторяла Дебора.

Торжество было в том, что она не боялась, она была полна такой безоглядной готовности… Она вбежала в пруд. Ее живые ноги ощущали ил, сломанные ветки и путаницу старых водорослей; вода поднялась до подмышек, до подбородка. Лилии цепко удерживали ее. Дождь слепил глаза. Женщины и турникета больше не было.

– Возьмите меня с собой! – крикнула девочка. – Не бросайте меня!

В сердце ее бушевало яростное разочарование. Они нарушили свое обещание. Они бросили ее в этом мире. Пруд, затягивавший ее в себя, был уже не источником тайны, а скоплением застойной, мутной, солоноватой воды, подернутой грязной пленкой.

4

– Дедушка говорит, что собирается огородить его, – сказал Роджер. – Это надо было сделать много лет назад. Поставить хорошую ограду – и никогда ничего не случится. Но сначала надо засыпать туда несколько тачек гальки. И это будет просто росяной пруд[32]. Росяные пруды не опасны.

Он смотрел на нее поверх спинки кровати. Статус его повысился: из них двоих теперь только он мог спускаться вниз, служить посредником, носителем добрых или дурных вестей. Деборе было предписано два дня оставаться в постели.

– Я думаю, к среде, – продолжал он, – ты уже сможешь играть в крикет. У тебя ведь ничего не болит. Люди, которые ходят во сне, просто немного не в своем уме.

– Я не ходила во сне, – возразила Дебора.

– Дедушка говорит – похоже, что ходила. Хорошо еще, что Заплатка его разбудил и он увидел, как ты идешь через лужайку…

И чтобы показать, что самое страшное уже позади, он сделал стойку на руках.

Со своей кровати Дебора видела небо. Оно выглядело тусклым и унылым. Это был летний день, переживший грозу. В комнату вошла Агнес с подносом, на котором стоял сладкий творог со сливками и орехами. Вид у нее был очень значительный.

– Ступай себе, – сказала она Роджеру. – Деборе не хочется с тобой разговаривать. Ей нужен покой.

Как ни странно, Роджер повиновался, и Агнес поставила тарелку на столик у кровати.

– Тебе, наверно, есть не хочется, – сказала она. – Неважно, можешь съесть попозже, когда захочешь. Болит? Это бывает по первому разу.

– Нет, – сказала Дебора.

То, что с ней произошло, было делом личным. Ее к этому подготовили в школе, и тем не менее потрясение оказалось сильно, такое не обсуждают с Агнес. Та немного помедлила на случай, если девочка захочет о чем-то спросить, но, видя, что вопросов не последует, повернулась и вышла из комнаты.

Дебора, опершись щекой на руку, смотрела в пустое небо. Тяжесть знания легла на нее – странная, глубокая печаль.

«Я туда больше не попаду, – думала она. – Я потеряла ключ».

Скрытый мир, как рябь на поверхности пруда, который скоро заполнят галькой и оградят, стал недосягаем вовеки.

Эрцгерцогиня

Перевод Н. Роговской

1

Ронда, крошечное государство на юге Европы, со дня своего основания была эрцгерцогством, но теперь уже многие годы это республика. Оковы монархического режима Ронда сбросила последней, и тамошняя запоздалая революция стала особенно кровавой. Переворот, в результате которого на смену привычному единовластию эрцгерцога (его род правил Рондой без малого семь веков) пришло просвещенное правительство Народного фронта, или Корпорация НФ, как его окрестили за умение совмещать интересы крупного капитала с коммунистическими лозунгами, без преувеличения потряс остальной западный мир. В свое время западный мир при первых признаках опасности забил тревогу и, не считаясь с расходами, собрал всех имевшихся в наличии монархов, посадил их на океанский лайнер и отправил в бессрочный круиз. Там они распрекрасно зажили вместе, предаваясь своим излюбленным занятиям – плели интриги и вступали в близкородственные браки, но права сходить с корабля на берег они лишились навсегда, дабы не сеять смуту среди народов Европы, получивших вожделенную свободу.

Почему же рондийская революция стала таким потрясением? Да потому что Ронда была не только черной овцой в передовой семье демократических держав, но и любимейшим местом отдыха туристов со всех концов света. Причины понять нетрудно. Сама миниатюрность этой страны делала ее не похожей ни на какую другую. При этом, несмотря на малые размеры, в ней было все, чего только можно пожелать. Единственная гора, Рондерхоф, поднималась на двенадцать тысяч футов, и совершить восхождение на вершину можно было со всех четырех сторон, а проложенные по склонам горнолыжные трассы не имели себе равных в Европе. Единственная река, Рондаквивир, была судоходна на всем протяжении, до самой столицы; ее низовья изобиловали живописными островками, каждый со своим пляжем и казино, и в теплое время года туристы валили туда толпами. Но главную достопримечательность Ронды составляли целебные воды.

В горах неподалеку от столицы из-под земли били знаменитые на весь мир источники – они испокон веков считались самым ценным достоянием правящей династии, поскольку обладали необычными, прямо-таки уникальными свойствами. Достаточно сказать, что чудодейственная вода могла подарить человеку вечную молодость, – правда, для этого нужно было знать особую секретную формулу. Формула составляла государственную тайну, и владел ею один лишь правящий эрцгерцог; на смертном одре он передавал ее наследнику престола. И хотя воды Ронды были бессильны перед последним, неотвратимым ударом – ибо все люди смертны, будь ты хоть трижды принц крови, – рондийские эрцгерцоги сходили в могилу без единой морщины и без единого седого волоса.

Как уже говорилось, заветную формулу знал только правящий монарх, и он единолично пользовался ею себе во благо; однако любой турист, приехавший в страну, мог сколько влезет пить воду из природных источников и на собственном опыте убеждаться в ее чудесном, поистине животворном действии. До революции люди тысячами съезжались туда со всего света в надежде забрать с собой, в круговерть своей привычной суетной жизни, частицу волшебного эликсира.

Простыми словами нельзя объяснить воздействие, которое оказывала Ронда на туристов. По возвращении их безошибочно узнавали по бронзовому, необычного оттенка загару, мечтательному, отрешенному взгляду и какому-то удивительно легкому отношению к жизни – как будто нет ни проблем, ни забот. Недаром в те времена говорили: «Кто побывал в Ронде, повидал Бога». И верно: их новая манера беспечно пожимать плечами, безмятежно позевывать и загадочно улыбаться говорила окружающим, что во время зимних или летних каникул им открылся какой-то иной, таинственный мир, что они получили доступ к местам, о которых не подозревают те, кто остался дома.

Со временем эффект, конечно, тускнел. Рабочий возвращался к станку, служащий к своим бумагам, а химик к колбам и пробиркам; но стоило им оторваться от дел и задуматься, как все побывавшие в Ронде вспоминали чудодейственную воду высокогорных источников, живописные островки в устье Рондаквивира, кафе на главной столичной площади, под сенью эрцгерцогского дворца… Теперь во дворце скучнейший музей, сплошь увешанный революционными трофеями.

В прежние времена, когда перед дворцом несли караул гвардейцы в великолепных лазоревых с золотым позументом мундирах, на флагштоке развевался императорский штандарт – эмблема живой воды на белом поле, а императорский оркестр играл рондийские народные мелодии – что-то среднее между цыганскими напевами и церковными псалмами, – в те времена туристы после ужина рассаживались на площади и ждали, когда на дворцовом балконе появится эрцгерцог. Это был кульминационный момент дня. Для любого, кто совершил восхождение на Рондерхоф или искупался в Рондаквивире и к тому же отведал живительного местного эликсира, ежевечерний выход правящего монарха служил своеобразным итогом впечатлений, которые получил гость страны, – неважно, с какими намерениями он пожаловал: восторгаться или насмешничать. Выпив лишнего (вино из местного винограда крепкое и очень сухое), слегка переев (рыба, выловленная в Рондаквивире, весьма питательна) и немного взгрустнув (цыганско-церковные мотивы навевают ностальгию), заезжий иностранец забывал про свое рациональное «я» и оказывался вполне готов к эффектному финальному аккорду. Тем не менее торжественный ритуал всегда поражал его заново и даже трогал.

На площади воцарялась тишина. Свет приглушался. Императорский оркестр начинал негромко играть национальный гимн, первая строка которого в переводе звучит примерно так: «Я то, что ты ищешь, я – жизни вода». И тогда открывалась стеклянная дверь, и на балконе возникала фигура в белом мундире. В ту же минуту с дворцовой колокольни выпускали летучих мышей, символизирующих грезы, – картина была жутковатая, но странно красивая: незрячие ночные создания описывали широкие круги над головой эрцгерцога, которая светилась в темноте (все рондийские эрцгерцоги были светловолосые), и полнейшую тишину нарушал только шелест бесчисленных крыльев. Эрцгерцог стоял неподвижно, один, в ярких лучах софитов, искусно вмонтированных в каменную балюстраду; и единственным цветным пятном на ослепительно-белом фоне была алая лента ордена Справедливых. Даже на расстоянии фигура эрцгерцога вызывала невольный прилив патриотических чувств, и к горлу самого отъявленного республиканца подкатывал вполне реакционный ком. Как писал некий иностранный журналист, один только взгляд на эрцгерцога Ронды пробуждал в человеке подспудный верноподданнический инстинкт, чреватый опасными последствиями: подобные порывы, заключал он, лучше душить в зародыше.

Те, кому посчастливилось занять места поближе к дворцу, оказывались в круге света и могли разглядеть все в подробностях. Едва ли не самым удивительным в этом ежевечернем ритуале была его абсолютная неизменность: из вечера в вечер, в одно и то же время, все повторялось, отрепетированное до мелочей. Вблизи эрцгерцог был необычайно хорош: ведь с ним пребывала красота вечной молодости. Он стоял очень прямо, положив руки на эфес парадной шпаги, и от вида его фигуры, озаренной лучами подсветки, у зрителей захватывало дух, хотя насмешники не упускали случая напомнить окружающим, что эрцгерцогу уже за девяносто и свои ежевечерние представления он устраивал задолго до рождения многих из тех, кто им сейчас любуется, – злопыхательств попросту никто не слушал. Каждое публичное появление эрцгерцога как бы воскрешало того самого первого правителя, который явился народу Ронды после великого потопа. Это случилось давно, еще в Средние века: в тот год Рондаквивир вырвался из берегов – страшное наводнение унесло три четверти рондийцев, и казалось, бедам не будет конца, как вдруг, согласно рондийским летописям, свершилось чудо: «Воды сами собой ушли под землю, но горные источники не иссякли, и тогда явился людям царственный отрок, и нес он в руках чашу бессмертия, и стал он владеть ими и править».

Современные историки, разумеется, считают все это полнейшей чепухой и утверждают, что первый эрцгерцог был никакой не чудотворец, а самый обыкновенный пастух с задатками лидера; немногие уцелевшие в наводнении люди, измученные и отчаявшиеся, слепо ему поверили и беспрекословно за ним пошли. Как бы там ни было, древние предания на редкость живучи, и даже теперь, когда Ронда уже много лет именует себя республикой, рондийцы старшего поколения свято чтят образки, которые покойный эрцгерцог успел собственноручно благословить – до того как революционеры повесили его за ноги на дворцовой площади. Однако не будем забегать вперед…

В Ронде, как вы уже поняли, все служило удовольствию, исцелению тела и умиротворению духа. Там каждый обретал все, о чем мечтал. О рондийских женщинах написаны целые тома. Они – не знаю, как сейчас, но раньше были пугливы, как белки, стройны, как газели, и грациозны, как этрусские статуэтки. Ни одному приезжему не удалось вывезти из Ронды жену (браки с иностранцами запрещались), но любовные истории время от времени имели место, и те, кто не нарвался на решительный отказ и не пал от руки ревнивого отца, мужа или брата, по возвращении в свой просвещенный край клялись, что им вовек не забыть страстных объятий рондийской женщины и ее упоительных ласк.

Религии как таковой в Ронде не было, если под религией понимать некие догмы и наличие официальной церкви. Рондийцы верили в целебную воду источников и в хранимую эрцгерцогом тайну вечной молодости, но ни храмов, ни алтарей, ни первосвященников они не знали; как не знали, представьте, и слова «Бог» – в рондийском языке, звучавшем как смесь французского с греческим, само это понятие отсутствовало.

Теперь, увы, все преобразилось до неузнаваемости. После того как Ронда провозгласила себя республикой, в разговорную речь проникли всевозможные западные словечки вроде «уик-энда» и «кока-колы». Запрет на браки с иностранцами отменили; ныне рондийских девушек можно встретить на Бродвее и Пикадилли, и они мало чем отличаются от других девиц. Канули в небытие и такие традиционные рондийские забавы эпохи эрцгерцогов, как ловля рыбы острогой, прыжки через водопады и пляски на снегу. Единственное, что сохранилось в первозданном виде, – это природный ландшафт: величавая гора и полноводная река. Ну и конечно же свет – прозрачный, лучезарный, не затмеваемый тучами, нетускнеющий свет, сравнить который можно разве что с блеском чистейшего аквамарина. Свет Ронды долго виден из иллюминатора взлетающего самолета – аэропорт там построили сразу после революции, – виден, пока самолет набирает высоту, и много позже, когда граница давно осталась позади.

Даже в наши дни, когда страну не узнать, туристу не хочется с ней расставаться. Вот он в последний раз потягивает рюмочку рицо – сладкого, обманчиво мягкого местного ликера, вдыхает дурманящий запах цветов ровлвулы – их золотыми лепестками в конце лета усыпаны все улицы, – машет рукой загорелой купальщице, резвящейся в водах Рондаквивира; и вот он уже стоит в аэропорту, в безликом зале ожидания. Еще немного – и он улетит к себе на запад или на восток, вернется к своим обязанностям, продолжит трудиться на благо ближних; еще немного – и он покинет край неутолимых желаний, распрощается с Рондой…

Пожалуй, наиболее гнетущее впечатление на посетителей современной столицы – помимо дворца, в котором, как я уже говорил, устроили музей, – производит последняя оставшаяся в живых представительница монаршей династии. Здесь ее по старинке все еще титулуют эрцгерцогиней. Почему с ней не расправились, почему не пустили в расход вместе с братом, узнаем ниже. Эрцгерцогиня хранит секрет вечной молодости – она единственная из семьи, не считая самого правящего эрцгерцога, была допущена к тайному знанию. Ее брат перед лицом неминуемой гибели передал ей заветную формулу. Она не доверила ее никому и скорее всего унесет с собой в могилу. Новые власти перепробовали все мыслимые и немыслимые способы, чтобы выведать у нее вожделенный секрет: тюремное заключение, пытки, ссылку, а также новомодные методы психического и психологического воздействия – «сыворотку правды» и промывку мозгов; но все напрасно: формулу эликсира молодости мир от нее не узнал.

Эрцгерцогине теперь, вероятно, за восемьдесят, и в последние месяцы она сильно сдала. Врачи считают, что она вряд ли доживет до весны. Хотя порода – упрямая вещь: эрцгерцогиня еще может посрамить пессимистов. Она по-прежнему самая красивая девушка во всей республике, и слово «девушка» я употребляю совершенно осознанно: несмотря на почтенный возраст, эрцгерцогиня сохранила внешность и повадки юной, прелестной девушки. Золотые волосы, лучистые глаза, грациозность и милая обходительность – все, что так пленяло в ней современников, давно простившихся с жизнью (по большей части зарезанных в Ночь Длинных Ножей), – все это осталось при ней. Она и теперь станцует для вас под аккомпанемент старинных народных мелодий, если вы бросите ей рондип – монету достоинством в доллар. Но для тех из нас, кто помнит ее лучшие времена, помнит, как любил ее народ, – не просто любил, боготворил! – помнит, как она покровительствовала искусствам, помнит про ее трогательный роман с кузеном, графом Антоном, роман, которому подъем революционных настроений помешал завершиться счастливым браком, – для нас, кто все это помнит, мучительно до дурноты, до боли в сердце видеть, как рондийская эрцгерцогиня Паула танцует на потеху туристам, чтобы заработать себе на ужин. У нас в памяти живо то время, когда все было иначе, когда эрцгерцог выходил по вечерам на балкон, а в воздухе неслышно кружились летучие мыши…

Ну что ж… Если вам все еще интересно – кстати, в нынешних учебниках по истории Ронды, которые пишутся в назидание грядущим поколениям, правдивого отчета о тогдашних событиях вы не найдете, – я расскажу вам, по возможности сжато, как пала последняя европейская монархия, как Ронда стала республикой и как в душах людей поселилась смута, – отчасти из-за превратной трактовки мотивов и действий эрцгерцогини, которая, лишившись всех своих привилегий, теперь приседает и подпрыгивает на площади перед дворцом.

2

Предлагаю начать с беглого обзора рондийской истории. Предки современных рондийцев приплыли на эту землю по морю с Крита и пришли посуху из Галлии, а позже к ним примешались цыгане. В начале четырнадцатого века, как вы уже знаете, Рондаквивир вышел из берегов; от наводнения погибли почти три четверти жителей. Первый эрцгерцог восстановил порядок, заново отстроил столицу, приказал обрабатывать поля и выращивать виноград – короче говоря, вернул отчаявшимся людям желание жить.

Успешно справиться с возложенной на себя миссией эрцгерцогу немало помогли воды горных источников. И хотя никто, кроме эрцгерцога, не владел секретом вечной молодости, вода и сама по себе обладала ценнейшими свойствами. Всякий, кто ее пил, каждое утро просыпался с радостным чувством, которое так хорошо знакомо маленьким детям. Ребенок не перестает удивляться открывающемуся перед ним миру. Если он не боится родителей или воспитателей, поутру он открывает глаза с одним-единственным желанием – поскорей спрыгнуть с кровати и босиком выбежать из дома на солнышко. Ведь если заря занялась – она занялась для него. Тот, кто пил рондийскую воду, постоянно испытывал чувство бодрящего обновления.

И дело вовсе не в самовнушении, как порой утверждали скептики. Сегодня ученым доподлинно известно: химические свойства нашей воды таковы, что под ее воздействием в эндокринных железах высвобождаются определенные гормоны, – именно поэтому экспорт бутилированной воды составляет ныне основную статью дохода Ронды. Более восьмидесяти процентов ежегодного объема продукции закупают Соединенные Штаты. Однако в прежние времена, когда все производство было сосредоточено в руках эрцгерцога, воду разливали в бутылки в ограниченных количествах и продавали приезжавшим в страну только на месте. Подумать страшно, сколько денег буквально утекло за минувшие века: вода выходит на поверхность в горной пещере на высоте девяти тысяч футов, оттуда водопадами низвергается по склону Рондерхофа, и сумасшедший поток энергии, которую можно было закупорить и перекачать в жилы утомленных жизнью американцев, с грохотом мчался по голым камням, насыщая влагой воздух и орошая долины, питая и без того плодородную землю и наливая соком золотые цветки ровлвулы.

Жители Ронды, разумеется, получали эту воду с молоком матери: вот откуда их красота, их жизнелюбие и веселый нрав, врожденная неспособность к зависти и тщеславию. Именно эти качества, как учат нас все прежние историки, составляли самую суть национального рондийского характера: умение радоваться тому, что имеешь, и полное отсутствие честолюбия. Зачем убивать, вопрошал Ольдо, знаменитый рондийский поэт, если мы рождены для любви? Зачем горевать, если мы рождены для радости? Зачем, в самом деле, рондийцам одолевать Рондерхоф и стремиться в земли, где вечно царят хворь и мор, нищета и войны? Зачем плыть к устью Рондаквивира и дальше – к берегам, где люди ютятся в трущобах и бараках, где каждый стремится во что бы то ни стало преуспеть в жизни и перещеголять соседа?

У рондийцев таких стремлений не было. В их истории уже случился один великий потоп, в котором погибли их предки. Быть может, когда-нибудь Рондаквивир снова выйдет из берегов и смоет их с лица земли, но пока не наступил черный час, будем жить, и плясать, и мечтать. Будем бить острогой рыбу, играющую в волнах Рондаквивира, прыгать через водопады на склонах Рондерхофа, собирать золотые цветки ровлвулы, давить босыми ногами ароматные лепестки и сочный виноград, сеять и жать, пасти коров и овец – и да пребудет с нами отеческая любовь и забота вечно молодого государя, который, умирая, рождается вновь. Примерно это проповедовал Ольдо, но рондийский плохо поддается переводу: он не похож на прочие европейские языки – настолько он самобытен.

За века, минувшие после потопа, жизнь в Ронде почти не изменилась. Один эрцгерцог сменял другого, и никто не знал точного возраста государя и его престолонаследника. Рано или поздно страну облетала молва о том, что монарх занедужил или с ним случилась какая-то беда; никакой тайны из этого не делалось: чему быть, того не миновать. Наставал день – и на дворцовых воротах появлялось официальное сообщение: эрцгерцог умер – да здравствует эрцгерцог! Так происходила смена правителей. Можете, если угодно, считать это религией. Теософы утверждают, что это и было религией и что эрцгерцог воспринимался как символ весны, обновления природы. Религия или просто живучая традиция – сути дела это не меняет, и рондийцев такое положение вещей вполне устраивало. Они одобряли монарший обычай передавать преемнику тайну вечной молодости, им нравился его юный облик, его белоснежный мундир, сверкающие клинки и выправка дворцовой гвардии.

Государь никогда не мешал своим подданным радоваться жизни, да и вообще в их жизнь не вмешивался. Если землю исправно пашут, урожай собирают и еды в стране достаточно, чтобы народ был сыт, – запросы у людей скромные, а рыбы, дичи, овощей и фруктов хватит на всех, – то новые законы не особенно нужны. Правда, закон о браке традиционно соблюдался ввиду его очевидной пользы – никто и не думал его нарушать. Кому пришло бы в голову взять в жены чужестранку, когда можно жениться на рондийке? И какая женщина рискнула бы дать жизнь ребенку, который мог бы, чего доброго, унаследовать нескладную фигуру и дряблую кожу заезжего иностранца?

Мне могут возразить, что рондийцы вступали в близкородственные браки, что в крошечной стране размером с Корнуолл все население состояло друг с другом в родстве. Да, с этим не поспоришь. Для тех, кто хорошо знал прежний рондийский уклад, совершенно очевидно: не предавая сей факт широкой огласке, братья и сестры нередко сочетались браком. На физическое здоровье это влияло скорее положительно, да и здоровью душевному тоже, судя по всему, не вредило. Умственно отсталые дети в Ронде рождались крайне редко. Однако изучавшие эту проблему историки пришли к выводу, что браки между кровными родственниками сыграли главную роль в развитии таких специфически рондийских черт личности, как полное отсутствие амбиций, ленивое благодушие и неприятие войны.

Зачем воевать, вопрошал Ольдо, если нам не надо чужого? Зачем воровать, если мой кошелек полон денег? Зачем покушаться на честь чужестранки, если сестра моя – супруга моя? Подобные умонастроения могут шокировать – и на деле шокировали многих туристов, оказавшихся в стране столь откровенно чувственной, столь свободной от всяких моральных устоев; но сколько бы турист ни брюзжал, сколько бы ни возмущался, рано или поздно он и сам подпадал под чары рондийской вседозволенности. Перед красотой невозможно устоять. К концу каникул такой турист, подкрепив силы водой из источников, сам вливался в ряды новообращенных – всех тех, кто открыл в Ронде неведомое прежде отношение к жизни: быть гедонистом, не будучи эгоистом, и превыше всего ставить гармонию души и тела.

Вот тут-то и крылась трагедия. Так уж устроен западный человек, что он не может просто жить и радоваться. Для него это непростительный грех. Ему необходимо вечно стремиться к какой-нибудь недосягаемой цели, будь то материальный достаток, поиски более совершенного бога – или создание нового оружия, которое обеспечит ему власть над миром. Чем шире круг его знаний, тем неуемнее и алчнее он становится, тем чаще его возмущает тот порядок вещей, согласно которому всё – и он сам – произошло из праха и в прах возвратится, тем сильнее его тянет усовершенствовать и заодно поработить своих собратьев. Отрава недовольства в конце концов, увы, просочилась и в Ронду; начало этому положили контакты с внешним миром, но привиться на местной почве и разрастись до масштабов эпидемии губительной заразе помогли двое вождей рондийской революции – Марко и Грандос.

Вы спрашиваете, что сделало их революционерами? Рондийцы и до них ездили за границу и возвращались в целости и сохранности. Почему же у этих двоих возникло непреодолимое желание покончить с прежней Рондой, которая на протяжении семи веков оставалась практически неизменной?

За ответом далеко ходить не нужно. Марко, как царь Эдип, родился увечным, с вывернутой стопой, и с детства затаил обиду на отца и мать. Он не мог простить им того, что они произвели на свет не красавца, а жалкого калеку. Если ребенок не может простить родителей, он не простит и вскормившую его страну. Его стало обуревать желание искалечить собственную родину – пусть узнает, каково быть увечным!

Второй вождь, Грандос, родился алчным. По слухам, он был не чистокровный рондиец: якобы его мать в недобрый час спуталась с каким-то заморским гостем, который потом во всеуслышанье похвалялся своей победой. Так это или нет, Грандос явно унаследовал от родителя страсть к стяжательству и редкую сметливость. В школе – все рондийцы, кроме отпрысков правящей династии, получали одинаковое образование – Грандос всегда был первым учеником. Нередко он знал ответ раньше учителя. И он стал заноситься. Если школьник знает больше наставника, то ему и государь не указ и он начинает ставить себя выше общества, к которому принадлежит.

Мальчики подружились, а повзрослев, вместе отправились за границу и объехали всю Европу. Когда через полгода они вернулись домой, сидевшее в них зерно недовольства, о котором прежде они лишь смутно догадывались, уже созрело и готово было прорасти. Грандос посвятил себя добыче и переработке рыбы. Ума ему было не занимать, и он быстро сделал важное открытие: рыба, водившаяся в Рондаквивире, – главное блюдо в рационе рондийцев и признанный деликатес для гурманов, – могла быть использована и для других целей. Ее изогнутый хребет, если распилить его вдоль, по форме идеально подходил для «косточек», которые вставляют в дамские бюстгальтеры, а рыбий жир, растертый в однородную массу и ароматизированный цветками ровлвулы, позволял изготовить косметический крем, способный смягчить и оживить самую загрубелую, морщинистую кожу.

Грандос наладил экспорт новой продукции, постепенно охватив поставками весь западный мир, и вскоре стал самым богатым человеком в Ронде. Даже его соотечественницы, прежде понятия не имевшие о бюстгальтерах и кремах для лица, поддались на посулы рекламы, которую Грандос размещал в газетах, и задумались: может, и правда стоит попробовать? А вдруг с этими нововведениями жить станет лучше и веселее?

Его товарищу промышленное производство было не по нутру. Презрев родительский виноградник, Марко выбрал журналистику и вскоре получил должность редактора «Рондийских ведомостей». Когда-то это была непритязательная газетка, печатавшая новости дня и сообщения об успехах сельского хозяйства и торговли; три раза в неделю газета выходила с приложением о новостях культурной жизни. У рондийцев давно вошло в обычай просматривать газеты во время сиесты – неважно, где они располагались на послеполуденный отдых: под кустом в поле или за столиком в городском кафе. С приходом Марко все изменилось. Новости по-прежнему печатались, но теперь их подавали под определенным углом, с насмешкой над рондийской стариной. Под прицел попадали то дедовский способ давить виноград босыми ногами (камешек в огород родителей Марко), то обычай бить рыбу острогой (от остроги страдали рыбьи хребты, и Грандос терпел убытки), то традиция собирать цветы ровлвулы (еще одна попытка оказать услугу Грандосу – в состав его крема входили истолченные сердцевины цветков, для чего золотую ровлвулу требовалось сперва распотрошить). Марко искренне ратовал за безжалостное обращение с цветами, потому что любил смотреть, как гибнет красота, и еще потому, что это больно ранило старшее поколение рондийцев: по весне жители всегда выходили на сбор благоуханных цветов, которыми они украшали свои жилища, столицу и дворец. Столь невинная и бесхитростная привычка выводила Марко из себя, и он решил раз и навсегда ее искоренить – как и прочие бессмысленные обряды. Грандос действовал с ним заодно, хотя мотивы у него были другие. Сам он не питал к рондийским традициям особой неприязни; просто их отмена отвечала его интересам: с ростом экспортной торговли росло его богатство и власть – теперь он мог заткнуть за пояс любого соседа.