— Разница невелика. Так что же угодно старшему следователю Ренько?

— Мы нашли ваши коньки.

— Неужели? — Она засмеялась. — Они пропали два месяца назад.

— Они были на трупе.

— Вот как? Значит, есть в мире справедливость. Если, конечно, он замерз. Знали бы вы, сколько времени я на них копила! Посмотрите-ка на мои сапоги! Ничего, не стесняйтесь. — У нее были длинные стройные ноги, но старенькие дешевые сапожки явно готовились расползтись по швам. — Режиссер обещал купить мне итальянские, если я с ним пересплю. Стоит, как по-вашему?

— Так ведь зима уже почти кончилась.

— Вот именно… Так, значит, труп. А ведь я заявляла о краже коньков и на катке, и в милиции.

— Да, но четвертого февраля, а указали, что пропали они тридцать первого января.

— Так вы же следователь и должны знать, что о вещи вспоминаешь, только когда она тебе понадобится. Когда я их хватилась, то побежала на каток. Только поздно было.

— Но кто, по-вашему, мог их украсть? Вы кого-нибудь подозреваете?

— Я подозреваю… — Она сделала драматическую паузу. — Всех! Однако старшие следователи не занимаются кражами каких-то коньков. Что вам от меня надо?

— Девушку, на которой были ваши коньки, убили. И с ней еще двоих.

— Но я-то тут при чем? И кстати, я училась на юрфаке. Если вы пришли меня арестовывать, то где милиционер?

Аркадий даже изумился, что спускает этой нелепой девице ее благоглупости. С другой стороны, он понимал, каково приходится иногородней студентке, выброшенной из университета: потеряет работу, потеряет московскую прописку и езжай, голубушка, домой. А этой ведь — в самую Сибирь.

— Если арестовывать не будете, то уходите, а? Только на прощание дайте еще сигаретку.

Аркадий отправляется к Левину. Они обсуждают, для чего убийце понадобилось идти на дополнительный риск и стрелять в рот своим уже мертвым жертвам. По настоянию Аркадия Левин исследует под микроскопом крохотные обломки резцов, извлеченные изо рта Рыжего.

— Я отправил протокол к тебе в прокуратуру, — говорил Левин, колдуя над микроскопом. — Подушечки пальцев срезаны ножницами. Лицевые ткани срезались не скальпелем — на кости остались глубокие царапины. Скорее всего, ножом. Охотничьим, и очень остро заточенным… Ну-ка, погляди!

Мельчайшая пыль на предметном стеклышке выглядела россыпью костяных камней, между которыми валялись розовые палочки.

— А это что?

— Гуттаперча. Ею был запломбирован корневой канал.

Ни у нас, ни в Европе гуттаперчей не пломбируют. Только в Америке.

У себя в кабинете Аркадий отстукивал на машинке:

"…Исследование зубов трупа ПГ-2 показало, что верхний правый резец был запломбирован методом, принятым в США, но не применяемым ни нашими, ни европейскими стоматологами…"

Поставив подпись и дату, Аркадий отнес рапорт о кабинет Ямского. Прокурора там не оказалось, и, положив рапорт на стол, он с облегчением отправился к себе.

Когда после обеда пришел Паша, Аркадий листал какой-то журнал. Паша поставил магнитофон на стул, сам сел на соседний и объявил;

— А я дело то раскусил!

— Только дела больше никакого нет! — Аркадий рассказал ему о зубах.

— Американский шпион?

— Нам-то что, Пашенька? Уж теперь Приблуде не отвертеться.

— А наша работа псу под хвост? Эти мне из ГБ! Ждут, пока за них не сделаешь все!

— Какое же все? Даже личности убитых не установили.

— И платят им вдвое, — кипятился Паша. — И магазины у них свои, и стадионы. Вот скажите, чем они лучше меня? Почему я им не подошел? Ах, дедушка был князем! Будьте добры, предъявите родословную, чтоб пот и мозоли до десятого колена. Или владей десятком языков, не меньше!

— Ну, по части пота и мозолей тебе до Приблуды далековато, а что до языков, он, по-моему, одним обходится.

— Вот мне бы шанс, я бы и по-китайски, и по-французски, — захлебывался Паша.

— Так у тебя же немецкий!

— У всех немецкий. Нет, до чего типично! Ну прямо вся моя жизнь. Они теперь и этот зуб присвоят!

— Если начистоту, за эти два дня мы далеко не уехали… — Аркадий спохватился. — Да ладно! Что ты там раскусил? Выкладывай!

Паша только пожал плечами, но Аркадий понимал, что лучше средства успокоить его нет, и повторил свой вопрос.

— Я вот что подумал. — Паша сразу заговорил по-деловому. — Не мог же снег совсем приглушить выстрелы. Промучился я день с лоточницами и пошел потолковать с бабусей, которая крутит музыку для катка. Сидит она в такой клетушке у главного входа. Я ее спрашиваю: "Вы какие пластинки ставите?" А она говорит: "Для катка негромкие, лирические или там классику. Я ведь инвалид, в войну в артиллерии была, так шума с меня хватит". "А программа?" — говорю. "Программу — это ты, милок, на телевидении спрашивай. А у меня пластинки в стопке. Как все до конца проиграю, так, значит, и домой пора". И достает свои пластинки. А они у нее все пронумерованы. Я начинаю с конца. Стрельба-то наверняка уже перед закрытием была. Номер пятнадцатый — "Лебединое озеро". Беру четырнадцатый. И что бы вы думали? Чайковский. Увертюра "Тысяча восемьсот двенадцатый год"! Пушки гремят, колокола бухают. А-а, вот какая у тебя инвалидность, думаю. Заслонил рот пластинкой и спрашиваю: "А как у вас с громкостью?" Так она меня не услышала. Глухая старушка-то.

3

В выходной день Аркадий с Зоей едут на дачу к своим друзьям Мише и Наташе Микоянам. "Дворники на ветровом стекле сгребают крупные плотные хлопья снега — последние в сезоне". Миша — друг детства Аркадия. "Вместе вступили в комсомол, служили в армии, пошли на юрфак МГУ". Но Миша стал адвокатом. "Официально защитник получает не больше судьи — рублей 200 в месяц". Но на неофициальный приварок с клиентов Миша обзавелся дачей, "Жигулями", рубиновым перстнем и прочими благами.

Зоя согласилась поехать только в последнюю минуту, а на даче, когда все гости отправились на лыжную прогулку, осталась с Наташей, "которая все еще не оправилась после последнего аборта". В лесу Миша начинает учить Аркадия уму-разуму.

— Зоя все еще пилит тебя насчет партии? — спросил Миша.

— Я и так в партии. Могу партбилет предъявить.

— Ну-ну! Но что тебе стоило быть поактивней? Завел бы связи в райкоме. Не мудрено, что Зойка бесится. С твоей биографией тебе ведь следователем при ЦК быть. Ездил бы с ревизиями, стращал бы местных милицейских начальников.

— Что-то не очень тянет.

— А чего? Спецраспределитель. Поездки за границу. И дальше вверх пошел бы. Поговори-ка ты с Ямским. Он к тебе благоволит.

— Да ну?

— А помнишь дело Вискова? Даже в "Правде" писали, как Ямской на заседании Верховного суда доказал, что молодой рабочий Висков приговорен к пятнадцати годам необоснованно, что произошла судебная ошибка. А кто возобновил следствие? Не ты? Кто пригрозил Ямскому, что напишет в "Советскую юстицию"? Ямской видит, что тебя не перешибешь, меняет курс на сто восемьдесят градусов и становится героем дня. Он у тебя в долгу. И не исключено, что рад был бы полюбовно от тебя избавиться.

— С каких это пор ты так близко познакомился с Ямским? — поинтересовался Аркадий.

— Да так… Тут один клиент, сукин сын, я же его вытащил, накатал телегу, что переплатил мне лишнего. Ну да прокурор оказался на удивление понятливым. Мельком и тебя упомянули. Вот и все.

Впервые Аркадия шокировало корыстолюбие друга. Вернувшись на дачу, они не застают там Зои. Наташа объясняет, что она пошла к их новому соседу, Шмидту. Наташа, как женщина, на стороне Зои и объясняет Аркадию, что сам он Зою вовсе не любит, вовсе не заботится о ее счастье, не то что Шмидт. Аркадий отводит глаза и видит среди икон, которыми увешана стена, образ Богородицы, чье "византийское лицо и прямой взгляд" почему-то приводят ему на память Ирину Асанову.

Зоя возвращается со Шмидтом. После ужина, за которым вино лилось рекой, Аркадий поднимается на второй этаж, чтобы лечь спать. Из комнаты, куда раньше ушла Зоя, выходит Шмидт и говорит: "Пью за вас, потому что ваша супруга бесподобно…" Аркадий ударом в живот, а затем в зубы спускает его с лестницы. Из спальни выбегает Зоя, кричит Аркадию: "Скотина!" — и уезжает со Шмидтом на его стареньком "Запорожце".

4

— Вы, как всегда, работаете образцово, — говорил Ямской. — Зуб — это великолепно. Я немедленно связался с органами госбезопасности. За субботу и воскресенье, пока вас не было в городе, они проверили местонахождение всех проживающих в СССР иностранцев, а также известных нам иностранных агентов. По мнению специалистов, это все-таки советский гражданин, либо лечивший зуб, когда ездил в США, либо пломбировавший его у европейского врача, пользующегося американской техникой. Конечно, даже малейшая возможность того, что в деле замешаны иностранцы, означает передачу его в другое ведомство. — Ямской помолчал, словно взвешивая такую возможность. — Конечно, в прежние времена и вопроса не встало бы. Вы понимаете. Я имею в виду Берию и иже с ним. Естественно, это были перегибы, работа кучки мерзавцев, но забывать о них не следует. После XX съезда, осудившего такие перегибы, сфера деятельности МВД и КГБ строго разграничена: первое занимается внутренними уголовными преступлениями, второе — только вопросами государственной безопасности. Роль прокуратуры в охране прав граждан была поднята на надлежащую высоту, обеспечена и независимость следствия. Если я без достаточных оснований отберу дело у вас и передам КГБ, это будет шаг назад, к прежним временам. Ведь убитый был, скорее всего, русским, о чем свидетельствует стальная коронка на коренном зубе. А что остальные двое — русские, никаких сомнений нет. Нам, конечно, нетрудно снять с себя ответственность, но я считаю, что это было бы ошибкой.

— Как мне вас переубедить?

— Докажите, что убитый или убийца был иностранцем.

— Прямых доказательств у меня нет, но я твердо убежден, что убитый — иностранец.

— Одного убеждения мало, — сказал прокурор с терпеливым вздохом.

— За эти дни я сообразил, чем занимались убитые.

— Да?

— На их одежде обнаружены гипс, опилки и золотая пыль. Но это же материалы, которые используются при реставрации икон. А какой спрос на иконы среди иностранцев, не мне вам говорить.

— Продолжайте.

— Таким образом, есть основания полагать, что один из убитых — иностранец и был причастен к незаконной деятельности. Чтобы окончательно убедиться, что это не так, я хотел бы запросить у майора Приблуды записи разговоров всех иностранцев, находившихся в Москве в январе и феврале.

Ямской улыбнулся: он не хуже Аркадия понимал, что нет способа лучше заставить Приблуду затребовать дело. Но Аркадий заметил, что прокурор словно что-то взвешивает.

— Ваша интуиция меня всегда поражала. И раз вы так настаиваете, может быть, сойдемся на иностранцах, не имеющих дипломатического статуса?

— Согласен.

— Я всегда считал вас на редкость проницательным и настойчивым следователем. Вы себя еще покажете.

По инициативе Аркадия голову Красавицы передают в Институт этнографии АН СССР профессору Андрееву для восстановления лица. Оттуда Аркадий отправляется на Лубянку, где в одном из подвальных помещений застает врасплох Чучина, который, допрашивая молоденькую проститутку, явно только что воспользовался ее профессиональными услугами. В результате Чучин с большой неохотой позволяет Аркадию ознакомиться со своей "картотекой".

Внимание Аркадия привлек неоднократно упоминавшийся Чучиным "осведомитель Г.", "бдительный гражданин ГУ, достойный источник ГУ. Эта буква фигурировала в доброй половине всех дел, связанных с незаконным сбытом икон. В списке осведомителей он нашел телефонный номер Г, и позвонил в справочную. Номер принадлежал некоему Федору Голодкину. Аркадий взял Пашин магнитофон, подключил к аппарату и набрал этот номер. После пяти гудков трубку сняли. Но молча.

— Алло! Можно Федора? — спросил Аркадий.

— А кто говорит?

— Один его друг.

— Дайте номер, я вам перезвоню.

— Чего тянуть?

Ту-у, ту-у, ту-у…

Приблуда прислал записи телефонных разговоров в интуристовских гостиницах. "Из двадцати с лишним номеров подслушивающими устройствами оборудована была лишь половина. Прослушивать единовременно удавалось лишь пять процентов всех разговоров, а записывать и того меньше, все же количество собранных материалов внушало уважение". Аркадий инструктирует Пашу и Фета.

— Напасть на простофилю, который в открытую говорит о покупке икон или назначает свидание в парке, особенно не надейтесь. На тех, кого сопровождают интуристовские гиды, времени вообще не тратьте. Иностранными журналистами, священниками и политиками тоже не занимайтесь. Ваше дело — простые туристы и предприниматели, которые знают нашу страну, хорошо говорят по-русски, имеют здесь связи, ведут по телефону короткие загадочные разговоры и быстро вешают трубки. В магнитофоне пленка, на которой записан голос фарцовщика Голодкина. Проверьте, не услышите ли вы его на тех пленках. Хотя, возможно, он к этому делу и непричастен.

— Так, значит, иконы? — спросил Фет. — Но почему вы так решили?

— Во-первых, диалектика, — ответил Аркадий.

— Диалектика?

— Хотя мы и находимся на подступах к коммунизму, но с преступностью еще не покончено — пережиток капитализма. А уж что больше подходит под понятие пережитка, чем икона? Ну а во-вторых, гипс и золотая пыль. Гипс — для грунтовки досок, золото — и так понятно.

— По-вашему, хищение предметов искусства? — спросил Фет. — Как в Эрмитаже два года назад. Помните? Электромонтеры, сговорившись, крали хрустальные подвески с люстр.

— Подделка, а не хищение! — отрезал Паша. — Ну и опилки тоже понятно: доски обрабатывали.

Кончив прослушивать пленки, Аркадий почувствовал, что домой идти ему совсем не хочется, и отправился бродить по городу, в конце концов оказавшись перед входом в парк имени Горького, где и поужинал пирожками с мясом, запивая их лимонадом. На катке мускулистые девицы в коротеньких юбочках катались под аккордеон. Громкоговорители молчали: глухая бабуля уже убрала свои пластинки. Аркадий направился к аттракционам.

Два старика забивали козла в сгущающихся сумерках, лоточницы в белых колпаках и передниках собирались кучками. На колесе обозрения между небом и землей висела в кабинке дряхлая супружеская пара. Мальчишка-механик листал автомобильный журнал. Не запускать же колесо ради двух пенсионеров, из которых песок сыплется! Ветер раскачивал кабинку, и старушка испуганно жалась к мужу.

Аркадий купил билет, забрался в кабинку и скомандовал:

— Ну-ка, включай! Хватит дурака валять.

Кабинка качнулась и неторопливо вознеслась выше верхушек деревьев. На западе, за Ленинскими горами, солнце еще только заходило, но в городе уже зажигались огни. Аркадий устроился поудобнее на металлическом сиденье. Парк внизу поднимался на откос, а за отделением милиции по нему разбегались романтические тропинки… где "в сорока метрах от аллеи, прямо напротив Донского монастыря" были убиты три человека. Несмотря на то что уже совсем стемнело, поляну он отыскал взглядом без всякого труда: кто-то стоял в ее центре и шарил по земле лучом электрического фонарика.

Когда кабина опять достигла нижней точки, Аркадий выпрыгнул и припустил во весь дух по извилистой дорожке, оступаясь на льду. А бежать предстояло с полкилометра. Или это просто Фет проверяет, все ли там в порядке?

Но вот от аллеи ответвился шинный след, оставленный микроавтобусом, и Аркадий свернул на него. Свет фонарика исчез. Может быть, неизвестный ушел? Или сообразил, что его видно с аллеи… И ни звука. Аркадий, укрываясь за стволами, осторожно огибал поляну, вглядывался — но очищенный от снега участок тонул в черноте. Внезапно яркий луч лег на небольшую впадину. Тут четыре дня назад лежали трупы.