Мастейн. Автобиография в стиле хэви-метал (ЛП)

Дэвид Скотт Мастейн: автобиография в стиле хэви-метал

(Внимание! В переводе присутствует нецензурная лексика)

Авторы: Дейв Мастейн при участии Джо Лейдена

Переводчик: Дмитрий Семёнов (http://vk.com/atheistd; [e-mail])

Информационная поддержка: megadeth.ru, metbash.ru, vk.com/megadeth_ru

Оригинал текста:

Эпиграф

Эта книга посвящается родителям, которым я обещал, что буду хорошо себя вести.

И всем тем, кто утверждал, что не буду…

Иди, иди, иди ко мне, моя маленькая други.

Только я не могу понять всего этого.

Старые дни мертвы, они канули в Лету.

За то, что было совершено мною в прошлом,

Я понес наказание. Я излечился.

— Алекс, «Заводной Апельсин»

Сожаления, не много их было…

— Сид Вишес, Sex Pistols

Примечание автора и переводчика

Некоторые имена и идентификационные данные были изменены с целью защитить конфиденциальность отдельных лиц. Фотография на странице 2 сделана Робом Шеем. Все фотографии в книге и вкладки иллюстраций любезно предоставлены данным автором, если не указано иное.

Переводчик оставляет за собой право распространять перевод на электронных ресурсах по своему усмотрению и разрешает копирование перевода сторонними ресурсами только в случае полного сохранения оригинального текста. Ресурсы, к которым обратился автор с просьбой удалить свой перевод, должны незамедлительно это сделать.

Пролог: C подковой в заднице

Фотография Дэниэла Гонзалеса Торисо

Хант, Техас, январь 2002

Если хотите добраться до самой сути, кажется, это книга — лучший источник из возможных, хотя я буду первым, кто согласится с тем, что суть всегда служила меняющейся целью в моей мрачной и извилистой, спид-металлической версии диккенсовской жизни.

Нищее, мимолетное детство? Да.

Жестокий отец-алкоголик? Да.

Мозговыносящие религиозные сумасшествия (в моем случае крайности Свидетелей Иеговы и Сатанизм)? Да.

Алкоголизм, наркомания, бездомность? Да, да, да.

Душераздирающие профессиональные и музыкальные неудачи? Да.

Реабилитация? Да (семнадцать раз, хотите — верьте, хотите — нет).

Балансирование на краю жизни и смерти? Да, и это тоже.

Джеймс Хэтфилд, который был одним из моих лучших друзей, близкий мне как брат, однажды отметил с некоторым скептицизмом, что должно быть я родился с подковой в заднице. Вот таким счастливым я был. И еще больше я счастлив тому, что до сих пор дышу после стольких звоночков. И должен признать, что в некотором роде он прав. Я был счастливым. Я был одаренным. Но вот какое дело с застрявшей в прямой кишке подковой: она еще и причиняет чертовскую боль. И вы никогда не забудете, что она там находится.

Так что вот он я, проходящий очередной период реабилитации, в местечке под названием Ла Хасиенда, в сердце девственного Техас-Хилл-Кантри. Оно находится всего в двухстах милях или около того от Форт-Уэрт, но разница огромная со всем его животноводческим хозяйством и летним лагерем для соседей. Ты концентрируешься на излечении…на том, чтобы тебе стало лучше. Физически, духовно, эмоционально. Как обычно, я выразил лишь умеренные ожидания и энтузиазм от этого. В конце концов, это не первое мое родео.

Видите ли, я узнал о том, как заливать глаза, о том, как принимать наркотики, как смешивать напитки, и о том, как уложить в постель противоположный пол в обществе Анонимных Алкоголиков в большей степени, чем в любом другом месте на земле.

Анонимные Алкоголики, и это справедливо в отношении большинства реабилитационных программ и центров реабилитации, это братство, и как все братья, входящие в состав братства, мы любим обмениваться историями. Это забавная возможность прославить свой опыт: нарко- и алкодиалоги, как они это называют. Одна из тех вещей, которые всегда беспокоили меня больше всего, это непрекращающееся стремление продемонстрировать свое превосходство. Ты рассказываешь свою историю, иногда обнажая свою душу, а парень рядом с тобой ухмыляется и говорит: “Эй, чувак, да я пролил больше, чем ты когда-либо принял”.

“Да неужели?”

“Черт возьми, да”.

“Ну, я принял немало, в таком случае ты должен быть придурком, едва передвигающим ноги”.

По некоторым причинам взаимодействие такого рода никогда мне особо не помогало. Я никогда не чувствовал, что мне становится лучше, или что я становлюсь лучше как человек. Иногда мне становилось еще хуже. По иронии судьбы именно на собрании Анонимных Алкоголиков я впервые узнал о простоте получения обезболивающих через Интернет. В то время у меня не было особой необходимости в обезболивающих, однако одна женщина, рассказывавшая свою историю, упоминала о них, как о хорошем средстве для получения кайфа. Вскоре упаковки стали приходить ко мне домой, и я пробудил еще один наркотический ад. К тому времени я был всемирно известной рок-звездой, основателем, фронтменом, вокалистом, композитором и гитаристом (и де-факто главным руководителем) Мегадэт, одной из самых популярных групп в мире. У меня была жена и двое прекрасных детей, великолепный дом, машины, больше денег, чем я когда-либо мечтал. И я был готов бросить все это. Видите ли, реальность была иной: я был чертовски несчастен — я устал от дороги, споров с членами группы, непомерных требований менеджмента и руководителей звукозаписывающих компаний, одиночества в одурманенной наркотиками жизни. И, как всегда, я был неспособен понять, что то, чем я владел, было намного важнее того, чего у меня не было.

Удовольствие от написания песен и возможность играть музыку, поддерживавшие мое существование столько голодных лет, мало-помалу иссякли. Теперь я просто чувствовал себя опустошенным.

Поэтому я отправился в Хант, штат Техас, надеясь, что на этот раз смена обстановки пойдет мне на пользу. Или не надеясь. Не заботясь ни о чем. Не думая ни о чем, за исключением того, что мне требовалась помощь, чтобы избавиться от болеутоляющих. А что до длительного изменения поведения? Ну, это было не на первом месте в моем списке приоритетов.

А дальше произошло вот что. В самом начале своего пребывания я бродил, пытаясь отдохнуть. Помню, как упал на стул, забросив свою левую руку за спину, пытаясь свернуться калачиком и уснуть. Следующее, что знаю — я просыпаюсь, вытаскивая себя из двадцатиминутной дремы, и когда я пытаюсь встать на ноги, что-то тянет меня назад, как будто я пристегнут к креслу или что-то вроде того. Затем я понимаю, что произошло на самом деле: моя рука застыла, и она до сих пор висит на спинке стула. Я смеюсь и снова пытаюсь поднять свою руку.

Ничего не происходит.

Еще раз.

Опять ничего.

Я повторяю это движение (или попытки движения) еще несколько раз, пока, наконец, не прибегаю к помощи своей правой руки, чтобы поднять свою левую руку со стула. В тот момент, когда я ее отпускаю, она падает набок, бесполезно болтаясь, и я ощущаю покалывание от плеча до кончиков пальцев. После пары минут некоторые ощущения возвращаются к моему плечу, и затем и к части моего предплечья. Но рука остается мертвой, будто полностью обколотая Новокаином. Я продолжаю трясти ее, растирать ее, хлопать по ней, пока она лежит на стуле. Но рука немая. Проходит десять минут. Пятнадцать. Я пытаюсь сжать ее в кулак, но пальцы не слушаются. Я выбегаю из двери, бегу по коридору. Мое дыхание затруднено, отчасти потому что я под кайфом и нахожусь не в форме, но еще и потому, что до усрачки напуган. Я врываюсь в комнату медицинских сестер, прижимая левую руку правой. Я кричу что-то о том, что заснул и не чувствую руку. Медсестра пытается меня успокоить. Она предполагает, и небезосновательно, что это всего лишь часть процесса выздоровления — беспокойство и дискомфорт — обычное явление в реабилитации. Но на сей раз это не так.

Это нечто иное.

Через двадцать четыре часа я буду далеко от Ла Хасиенда, сидя в офисе хирурга-ортопеда, который будет проводить рукой по моим бицепсам и вниз по предплечью, тщательно прослеживая путь нерва и объясняя, что нерв был чудовищно зажат, словно соломинка, прижатая гранью стакана. Когда циркуляция крови нарушена таким образом, объясняет он, нерв повреждается, иногда он просто теряет свою силу и прекращает свою работу.

“Сколько потребуется времени, чтобы ко мне вернулась чувствительность руки?” спрашиваю я.

“У вас около 80 % в течение пары месяцев…возможно четырех-шести”.

“А что с остальными 20-ю?”

Он пожимает плечами. Мужчина типичный техасец, весь в движении.

“Тяжело сказать” — говорит он, растягивая слова.

Наступает пауза. Еще раз, нервно, я пытаюсь сжать свои пальцы в кулак, но пальцы не слушаются. Это моя левая рука, та, что бегает по всему грифу. Та рука, которая делает всю тяжелую творческую работу. Манимейкер, как мы говорим в музыкальном бизнесе.

“А как насчет того, чтобы играть на гитаре?” спрашиваю я, не особенно желая услышать его ответ.

Док делает глубокий вдох, и медленно выдыхает. “О…не думаю, что вам стоит на это рассчитывать”.

“До какого времени?”

Он смотрит на меня пристальным взглядом. Прицеливается. Затем попадает в яблочко. “Ну…никогда”.

Вот так все и было. Смертельный выстрел. Я не могу дышать, не могу собраться с мыслями. Но каким-то образом в моем мозгу возникает громкое и ясное сообщение: это конец Мегадэт…

Конец моей карьеры…конец музыки.

Конец жизни в моем понимании.

Глава 1: Дорогой папочка

“Чтобы больше этого дерьма в моем доме не было! Ты понял?”

Моя первая фотография с отцом и сестрой Дебби

Пролистайте стопку школьных фотоальбомов моего детства или юности, и зачастую вы найдете один из тех серых силуэтов или, быть может, большой вопросительный знак или большой алый знак на фотоальбомах, там, где должно располагаться мое фото. Как и многие дети, переходящие из одной школы в другую, из города в город, я часто отсутствовал на занятиях и таким образом стал кем-то вроде фантома, угрюмой, рыжеволосой тайны, как для своих одноклассников, так и для учителей.

Путешествие по стране началось в Ла-Меса, штат Калифорния, летом 1961 года. Именно там я родился, хотя возможно я был задуман в Техасе, где мои родители жили в течение последних стадий своего бурного брака. На самом деле существовали две семьи: моим сестрам Мишель и Сьюзен было восемнадцать и пятнадцать лет соответственно, к тому времени как я появился на свет (я всегда считал их скорее своими тетями, чем сестрами); моей сестре Дебби было три года. Не знаю точно, что случилось спустя все эти годы между двумя группами детей. Я знаю точно, что жизнь развалилась во многих отношениях, и в конце концов моей матери пришлось самой себя обеспечивать, а мой отец стал в некотором роде призрачной фигурой. Исключительно из практической точки зрения Джон Мастейн исчез из моей жизни к тому времени, как мне исполнилось четыре года, когда мои родители окончательно развелись. Отец, насколько я это понимаю, однажды был очень умным и успешным человеком, дружил с головой и руки у него росли откуда нужно, и эти навыки помогли ему достичь позиции руководителя филиала Банка Америки. Оттуда он переехал в корпорацию NCR (National Cash Register), и когда NCR перешла от механической к электрической технологии, папа остался не у дел. Поскольку сфера его деятельности сузилась, то и его доход естественно упал. Я не могу сказать точно, касались ли его неудачи увеличившихся проблем с алкоголем или алкоголь стал причиной его профессиональных неудачи. Ясно было одно: человек, управлявший хозяйством в 1961 году, был не тем человеком, который женился на моей матери. Многое из того, что я знаю об отце, было передано мне в виде страшилок моими старшими

Дэвид Скотт Мастейн, родился 13 сентября 1961

сестрами — историй о жестокости и общем безумном характере совершавшихся поступков под пеленой алкоголизма. Я склонен верить, что многие их утверждения не соответствуют действительности. Существуют снимки, кроющиеся в глубине моего сознания, воспоминания о том, как я сидел на колене у отца, смотря телевизор, чувствуя щетину на его щеках, запах алкоголя в его дыхании. У меня нет воспоминаний, чтобы он не пил, знаете, а, например, играл со мной в мяч на заднем дворе, учил меня ездить на велосипеде или что-нибудь в этом роде. Однако не сохранилось у меня и особо жестоких его образов.

Хотя, постойте, есть один — однажды я гулял по улице, играя со своим соседом, и по какой-то причине отец пошел прогуляться по проезжей части, чтобы забрать меня домой. Он был зол, он кричал, хотя я не помню точных слов, которые он использовал. Что-то о том, что я опоздал. Что я хорошо помню, так это вид пассатижей в его руке. Пассатижи похожи на плоскогубцы, только большего размера, и по какой-то причине я думаю, моему отцу показалось, что они были нужны ему, чтобы загнать домой своего четырехлетнего сына. Или, может быть, он работал над чем-то в гараже и забыл отложить их в сторону перед тем, как отправиться на поиски меня. Независимо от причины, пассатижи вскоре отхватывали большой кусочек от раковины моего уха. Помню, как я кричал, а отец, казалось, не замечал этого. Он тащил меня вниз по улице, не ослабевая свою хватку, даже когда я споткнулся и упал, а потом поднялся на ноги, стараясь идти с ним в ногу, надеясь, что мое ухо не выскочит из своего гнезда. (У ушей есть гнезда? Я был маленьким ребенком, откуда мне было знать?)

На протяжении многих лет я защищал имя своего отца от обвинений в насилии, которыми швырялись в него мои сестры. Но должен признать, этот конкретный случай не служит ему оправданием. Он не отражает действий трезвого, любящего папочки, не так ли? Но «трезвый» это важное слово в данном высказывании. Мне лучше знать, чем другим, что люди под влиянием алкоголя способны к невыразимо дурному поведению.

Мой отец был алкоголиком; я склонен верить, что алкоголь не делал его злым. Скорее, слабым человеком, который совершал плохие поступки. Но у меня есть и другие воспоминания. Воспоминания о добром человеке, курящим трубку, читающим газету и зовущим меня, чтобы поцеловать его на ночь.

Мой отец, Джон Джефферсон Мастейн

Тем не менее, после развода, мой отец стал монстром. Ну, не в буквальном смысле этого слова, конечно, а в том смысле, что всеми в моей семье он стал считаться тем, кого боялись и презирали. Он даже стал оружием, которое использовали против меня для послушания. Если я плохо себя вел, моя мама кричала: “Прекрати или я отправлю тебя жить к отцу!”

“О, нет! Пожалуйста…нет! Не отправляй меня к отцу!”

Периодически случались примирения, но они никогда не длились долго, и по большей части мы были семьей в движении, постоянно пытавшейся быть на шаг впереди моего отца, который, по-видимому, решил посвятить всю свою жизнь двум вещами: алкоголю и преследованию своей бывшей жены и детей. Опять же, я не могу сказать, было ли это так, но именно в этом виде мне все это демонстрировалось, когда я рос. Мы селились в арендованном доме или квартире, и первое, что мы делали, это спускались к пирсу № 1 и брали второсортную бумагу для контактного копирования, чтобы превратить кухонную дыру в нечто более удобоваримое. Некоторое время все было тихо. Я присоединялся к команде Малой лиги, пытался с кем-то подружиться, а затем вдруг мама говорила нам, что отец узнал, где мы живем. Фургон для перевозки мебели появлялся в середине ночи, мы паковали свои скудные пожитки, и словно беглые преступники бежали прочь.

Моя мама работала горничной, и мы жили на ее зарплату наряду с серией талонов на питание и медицинскую помощь и другие формы государственной помощи. И щедрость друзей и родственников. В некоторых случаях я мог бы прожить и с меньшим вмешательством в свою жизнь. Например, как это было в течение короткого промежутка времени, когда мы жили у одной из моих теток, набожной свидетельницы Иеговы.

Довольно быстро это занятие стало центром нашей жизни. И поверьте мне, это была не очень хорошая вещь, особенно для маленького мальчика. Внезапно мы стали проводить все наше время со Свидетелями Иеговы: церковь в среду по вечерам и по воскресным утрам, семинары читателей журнала Сторожевой Башни, приглашенные ораторы по выходным, домашнее изучение Библии. Тогда я пошел в школу, и пока все стояли с поднятыми над сердцем руками во время произнесения клятвы верности, мне приходилось спокойно стоять с руками по швам. Когда другие дети пели “С Днем Рождения Тебя” и задували свечи, я стоял молча. Новичку довольно трудно заводить друзей в школе, но если при этом ты еще и урод из общества Свидетелей Иеговы…забудь об этом. Я был изгоем, которого постоянно дразнили и шлепали, и это по правде говоря закалило меня.

Я помню, как однажды пошел на работу со своей мамой, в очень богатый район под названием Остров Линды в Ньюпорт-Бич. Там была небольшая песочная яма рядом с лодочным доком, и группа парней гоняли футбол и играли в игру, которую еще иногда

Терпеть не могу котов. Этот, вне всякого сомнения, был на пути к дробилке для древесных отходов

называют “Убей Парня с Мячом”, хотя в политически некорректном мире мальчиков-подростков начала 1970-х она была более известна под названием “Победи педика”. Эти парни были больше меня, и им доставляло большое удовольствие выбивать из меня дерьмо, но мне было все равно, я ничего не боялся. Почему? Возможно, к тому времени я привык к тому, что надо мной издевались в школе, наказаниям теток и дядек, и преследованиям со стороны различных родственников. Я считал почти все это виной Свидетелей Иеговы. Я хочу сказать, иметь свояка или дядю, который шлепает меня, потому что я якобы нарушил некоторые непонятные правила Свидетелей, это чертово безумие. И все это были вещи, происходившие под прикрытием религии — на службе у якобы любящего Бога.

Какое-то время, по крайней мере, я старался влиться к Свидетелям, хотя с самого начала это напоминало некую гигантскую, многоуровневую маркетинговую схему: ты продаешь книги и журналы, от двери до двери, и чем больше продаешь, тем выше твое звание. Полная херня. Мне было восемь, девять, десять лет, и я желал, чтобы конец света поскорее наступил! По сей день у меня остались душевные травмы, оставленные Свидетелями Иеговы. Я не слишком радуюсь приближению Рождества, потому что мне до сих пор трудно поверить во все, что сопровождает этот праздник (и я говорю как человек, который теперь считает себя христианином). Я хочу. Я люблю своих детей, люблю свою жену, и я хочу с ними праздновать. Но где-то глубоко внутри во мне сидят сомнения и скептицизм; Свидетели все это мне испортили.

Чем вам заняться, если вы одинокий ребенок, мальчик, окруженный женщинами, растущий без отца или человека его заменяющего? Ты занимаешься ерундой, создаешь свою собственную вселенную. Я играл со множеством пластиковых моделей, миниатюрными копиями Джека Демпси и Джина Танни, чье соперничество было воссоздано ночью на полу моей спальни; крошечными американскими солдатами, штурмовавшими пляж в Нормандии и вторгшимися на остров Иводзима. Звучит странно, не так ли? Да, это особый мир, мир в моей голове, был самым безопасным местом, которое можно найти. Я не хочу, чтобы мои слова звучали так, будто я жертва, потому что я никогда себя таковым не считал. Я думаю о себе как о выжившем. Но на самом деле, каждый выживший переживает какое-нибудь дерьмо, и я не был исключением.

Спорт дал мне небольшой проблеск надежды. Боб Уикли, начальник полиции в Стэнтоне, штат Калифорния, был женат на моей сестре Сьюзен. Боб был огромным, спортивным парнем (около шести футов четырех дюймов ростом и две сотни фунтов весом), бывший игрок низшей бейсбольной лиги, и он был некоторое время для меня своего рода героем. Он был также моим первым тренером по бейсболу в низшей лиге.

Пасынок Боба, Майк (мой племянник, не кажется странным?) был лучшим подающим команды; я был начинающим принимающим. Я любил бейсбол с самого рождения. Любил надевать униформу, управляя действиями из-за своей пластины, и защищая свою полоску дерна так, будто моя жизнь зависела от этого. Другие дети пытались забить, а я не давал им этого сделать. Я не делал ничего противозаконного, я просто вселял в них божий страх, когда они пытались пройти мимо меня. И я мог ударить по мячу, став лидером лиги по хоумранам в первом сезоне.

Я не хочу сказать, что мне было суждено добиться великих результатов в бейсболе, но думаю, я мог стать спортсменов, если бы того пожелал. К сожалению, в моей жизни не было стабильности, и какими бы внеклассными мероприятиями я бы ни выбрал заниматься, я делал это в значительной степени без посторонней помощи. Некоторое время мы жили вместе с Сьюзен до того, как нас снова не нашел отец, и тогда нам пришлось двигаться дальше самостоятельно, пока у нас не кончились деньги и нас выселили, тогда мы въезжали в дом к Мишель или тете Фриде. Это был беспрерывный цикл. Одно движение за другим, один дом за другим.

Я не был ленивым. На самом деле я был далек от этого. Я занялся работой по ежедневной доставке газет, чтобы платить за свое бейсбольное оборудование и регистрационные сборы, после чего я добавил второй маршрут доставки, так у меня появились дополнительные деньги на еду и все, что мне могло понадобиться. В течение этого периода мы переехали из Гарден Гроув в Коста-Меса; оба моих маршрута по распространению газет находились на территории Коста-Меса, но моя бейсбольная команда находилась в Гарден Гроув. Так что я обычно проводил день на своем велосипеде, доставляя газеты, а затем рулил в Гарден Гроув, на расстоянии около десяти миль, на тренировку по бейсболу. После тренировки я возвращался на велосипеде домой и ложился спать. Конец этого безумия произошел почти под конец сезона, когда наш тренер, исчерпав все варианты подающих в течение одной дерьмовой игры, указал мне на место подающего.

“Но я не подающий” — возразил я.

“Теперь да”.

Я не пытался быть высокомерным уродом или что-то вроде того. Просто я был измучен и не в настроении играть на новой позиции; я не хотел иметь дело с кривой обучения или трудностями, после чего мне приходилось крутить педали всю дорогу до дома в подавленном и разозленном состоянии.

Так я продолжал играть, и мне удалось получить несколько перебежек. И это, как оказалось, была одна из моих последних бейсбольных игр.

Музыка всегда была со мной рядом, иногда в виде фона, иногда выдвигаясь вперед.