Теория невероятности. Золотой дождь

Люди нашей эпохи понимают друг друга на ходу и часто перестают понимать, живя рядом. Люди нашей эпохи рассказывают дорожному попутчику историю своей жизни, и двое, годами жившие бок о бок, иногда мало что знают Друг о друге. Такая наша эпоха. Пуд соли, где ты?

Нет, мы не стали знакомиться с девушкой Катей.

Она мне задала ряд вопросов: о жизни, о литературе, о любви.

Я дал на это ряд ответов. Она мне задала академический вопрос:

— Бывает ли любовь с первого взгляда? Я ответил академически:

— Бывает. Ну я что хорошего? Я ей сказал:

— Давайте не будем знакомиться. Зовите меня Алексей Николаевич, а я вас Катя. Поговорим о жизни, как люди.

Хорошо?

Она подумала и сказала:

— Ладно. Она сказала:

— Знаете что?… Давайте разговаривать, как прохожие.

— Почему как прохожие?

— Вы не хотите знакомиться. Вы же все знаете лучше всех. Я промолчал.

— Я думала, я вас понимаю, — сказала она. Я испугался и взял ее за руку.

…Я родился на Благуше в двадцать втором. Отец мой, Николай Сергеевич, был командиром военно-строительного отряда. Его с фронта вызвал молодой физик, который принимал участие в постройке московской радиостанции.

Отец был мастером на все руки — механик, радист. До германской он окончил реальное училище. Мама моя, Вера Петровна, была дочерью учительницы пения и окончила гимназию с золотой медалью. Они поженились на фронте. Я родился в год, когда построили первую московскую радиостанцию имени Коминтерна.

Радиостанцию построили очень быстро. Время было голодное и нэпманское. Благуша была текстильная и воровская. На строительство привезли первые мотки проволоки, и в ту же ночь их украли, а сторожа убили. Молодые супруги ждали ребенка, и мама боялась, когда отец поздно возвращался с работы.

Однажды холодной ночью отец возвращался вместе с физиком. Древний «фиат», на котором они ехали, тарахтел по заснеженным улицам окраины.

Остановились. Вылезли.

— Сколько осталось? — спросил отец, застегивая кожаную тужурку.

— Меньше суток. С наступающим вас.

— И вас так же, Владимир Дмитриевич. Они пожали друг другу руки, и физик, приподняв зеленую инженерскую фуражку, сел в свой «фиат» и укатил.

Полная луна светила в холодном небе. Отец шел по улице, заложив руки в карманы кожанки. Слабо горели редкие фонари. Тягучая музыка доносилась из окна пивной. Пошли заборы ткацких фабрик и домишки, спящие среди голых деревьев. На углу перед булочной маячил пьяный.

Отец подошел к крыльцу булочной, из двери которой пробивался свет.

Отец поднялся по ступенькам и открыл дверь. Посреди булочной несколько бледных человек стояли с поднятыми руками перед мужчиной с наганом. Кто-то возился в кассе. На полу стонал старик.

Все обернулись к двери. Наган уставился отцу в кожаную куртку.

— Ложись! — вскрикнул отец и взметнул вверх блестящий круглый предмет.

Все упали на пол. Из кассы выскочил человек в тельняшке под пиджаком.

— Бомба! — крикнул первый с пола, и второй кинулся на землю.

— Наганы на середину, — сказал отец. На пол полетели наганы и парабеллум. Покупатели бросились на бандитов и стали выкручивать им руки назад. Отец опустился на корточки перед стариком. Старик посмотрел на него мутным глазом.

— Подыми меня, — сказал он. — Плечо зашибли… вот бандиты… Я на них полез спьяну.

Отец покачал головой. Подскочила девочка лет десяти.

— Дедушка, — сказала она.

— Подержи, — сказал отец и протянул девочке блестящий предмет.

Девочка в страхе отступила.

— Не бойся, — сказал отец. — Это консервы. Рыбные.

Все повернули к нему головы. Девочка взяла банку консервов. Отец стал поднимать старика.

— Товарищ начальник, этих куда? — спросил продавец с огромным хлебным ножом.

— В милицию, — сказал отец и повел старика к выходу.

Он толкнул ногой дверь. Светила луна. Пьяного на углу уже не было.

— Далеко вести? — спросил отец.

— Мы туточки… за углом, — сказала девочка, с восторгом глядя на отца; на кожаную куртку, на чистый белый воротничок, на темный галстук.

В свете луны блестели большие глаза девочки и консервная банка, которую она прижимала к груди.

Отец отвел старика и пошел домой.

Отворил дверь.

— Коля… — сказала мама необыкновенно богатым грудным голосом.

Он осторожно усадил ее на стул. Мама вытерла глаза.

— Что ты так поздно?

— Заканчиваем, — сказал отец. — В общем даже закончили…

— Ты все не шел… не шел, — сказала она.

— Ну-ну, — сказал он. — Что ты…

— Говорят, булочную ограбили…

— Врут… — убежденно сказал он. — Врут.

— Коля… — укоризненно сказала она. — Я же дочку жду.

— Дочка — это хорошо, — мечтательно сказал отец.

Я родился в ту ночь, когда достроили радиостанцию.

Отец часто рассказывал мне об этой ночи.

…Дядька в белом халате потрогал за плечо отца, и тот поднял заспанное лицо. Приоткрылась дверь в соседнюю комнату, и стало слышно, как надсадно плачет ребенок. Вообще-то мне говорили, что я был не очень крикливый. — Мальчик. Вес четыре кило. Полейте мне на руки, — сказал доктор, засучивая рукава халата.

Он взял мыло и стал над тазом, и отец начал лить ему воду на руки из эмалированного голубого кувшина.

— Как сына назовете?

— Мы хотели Катей, — сказал отец.

— Мальчика Катей нельзя, — сказал доктор. — Вам нездоровится?

— Не спал… — отец потер лоб. — Сына можно посмотреть?

Доктор мыл руки тщательно. Каждый палец отдельно. Надсадно плакал ребенок…

— Доктор, что с сыном? — спросил отец.

— Нужны дрова… Хотя бы три-четыре полена… Главное — тепло, а у вас… хы-хы… пар идет. — Доктор подышал открытым ртом. — Для грудного младенца холод — это смерть.

Он протянул мокрые руки, и отец хотел вложить в них деньги.

— Полотенце… — сказал доктор и, обойдя его, взял полотенце.

Он стал вытирать руки, тщательно, каждый палец отдельно. Отец понял и сунул ему деньги в карман.

— Ну, зачем это? — сказал доктор и повеселел. — И потом, бросьте курить. Необходимо ради сына. Назовите его Алешей. Великолепное имя… Вам нравится?

— Да… — сказал отец. — Дрова я сейчас достану.

Отец стоит в полутемной каморке и держит в руках деревянного пучеглазого коня. Он слышит шорох и оборачивается к давешней девочке.

— Значит, спит дед… — говорит он.

— Он выпимши.

— Жаль, — говорит он. — Я хотел у вас дров разжиться.

Он ставит коня на пол. Рядом со вторым таким же.

— Дед, что ли, мастерит? — спрашивает он.

— Ага… из полена… вон из етого… На базаре продает, — говорит она и протягивает ему полено.

Отец смотрит на девочку. Подержав полено, он ставит его торцом на стол.

— Сколько из полена коней выйдет? — спросил он.

— Три коня.

Он лезет в карман и вытаскивает комок денег и смотрит на поленья, на ветхое платье девочки, на ее дырявый платок, на ее рваные валенки.

— Сейчас за деньгами схожу, — говорит он и идет к дверям.

Он выходит наружу и широкими шагами пересекает заснеженный двор.

— Дяденька… — слышит он тонкий голос и останавливается.

Девочка догоняет его, проваливаясь в снегу, неся в охапке три полена.

Он пошел к ней навстречу, и они встретились посреди двора.

— Дяденька, возьмите, — сказала она и обронила поленья в снег.

Он с жадностью посмотрел на поленья.

— У меня столько денег нет, — сказал он.

Девочка повернулась и пошла домой, вытягивая при каждом шаге ногу из валенка. Он догнал ее, взял за плечо и повернул к себе. Она смотрела исподлобья. Он поцеловал ее в лоб и сунул в карман комок денег. Потом повернулся и, подобрав поленья, понес их к дому.

Девочка пошла к своему дому, проваливаясь в снегу и вытягивая при каждом шаге худые ноги из валенок. Во дворе остались две цепочки следов, ведущие в разные стороны.

Мама услышала, как отворилась дверь и вошел отец, но не повернула головы. Горит огонь в печке. Плачет малыш.

— Завтра тридцать первое декабря, — говорит она. — Когда-то встречали Новый год… Елки были… игрушки… Когда же жизнь наладится?…

— Сейчас наладится, — сказал отец.