озидая Бога

Словно погода,

Когда погода бывает плохой….

Эта любовь,

Такая верная,

Радостная и прекрасная….

Эта любовь

Такая несчастная,

Словно ребёнок, заблудившийся в глуши…

Я читал долго с выражением, конечно же наизусть и на родном языке Жака Превера. Не сбился ни разу.

Стихи произвели впечатление, мне показалось, что не только Элен, но и Надин посмотрела на меня восхищённо. И лишь взгляд Сергея, направленный скорее не на меня, а на Надин, как бы говорил: «И ты туда же…». После этого я не выдержал и прочитал свой стих.

Неповторимость.

Войти бы в ту реку дважды

В ту, из которой вышли мы все

И ранним утром, ступая отважно,

Пройти босиком по холодной росе.

Пройти ещё раз, ещё раз насладиться

Пением птиц и журчаньем ручья

И встретить её и безумно влюбиться

И уста целовать, что шептали: «Твоя».

Ну и пусть не вернуть…. будет новое чудо

Будет новое счастье бродить в лебеде

И другое лицо, подмигнув нам оттуда,

Отразится в другой, быстротечной воде.

Выпили ещё вина, я допил своё безалкогольное шампанское, и тут кто-то предложил искупаться. Голышом. Все поддержали эту идею и наиболее рьяно — Элен. Я догадывался почему. Откладывать задуманное не стали, сбросили с себя одежду и побежали к океану. Прыгнули в воду почти все одновременно, я, в отличие от других, головой вниз. На глубине я задержался дольше всех. Когда вынырнул, рядом со мной плавала Надин. Она смеялась, дурачилась и брызгала в меня водой. Где была Элен, я не видел. Сергей, как всегда, красивыми саженками поплыл к краю приливных волн. Надин остановилась возле меня, уцепившись за мою руку. Я помогал ей держаться на воде, и это было мне приятно. Она улыбалась и что-то быстро говорила по-французски. Я в ответ кивал головой, и она думала, что я её понимаю.

Но я понимал только отдельные слова.

«Любовь», «счастье», «сожаление», она о чём-то сожалела, и ещё несколько раз прозвучало имя Элен. Я по-прежнему кивал головой, но, наверное, кивнул невпопад, потому что Надин, вдруг резко оборвала свою речь и замолчала. Она виновато улыбнулась, сжала мою руку, и мы вышли на берег. Там уже нас ожидала Элен, через некоторое время из воды вышел Сергей.

«Какие все красавцы и красавицы, — подумал я, глядя на них, — а я», — я посмотрел на себя.

Мне вдруг показалось, что из всех четверых голый только я и только я от этого чувствовал себя неловко. Все пошли к затухающему костру, но я не двинулся с места. Давний детский комплекс, давно преодолённый, как мне казалось, меня притормозил. Постояв немного в нерешительности, я развернулся и побежал обратно. Не останавливаясь, я прыгнул головой вниз. Донырнув до дна, я уцепился за мёртвый коралл и просидел там больше минуты. Я знал, что Элен вернётся к обрыву.

«Пусть понервничает, — думал я, — ей это полезно».

Неожиданно сверху что-то бултыхнулось. Я знал, что это она, поэтому стал подниматься наверх, не раздумывая. Я всё ещё её очень любил.

Элен радостно улыбалась. Она подплыла ко мне и обхватила меня ногами. Глаза её блестели, мокрые волосы прилипли к плечам.

«Ты научил меня плавать и нырять, — сказала она, смеясь, — я научу тебя другому. Мне не удалось это сделать на лесной поляне, но я это сделаю сейчас. Прямо отсюда ты улетишь на небо….».

Наверное, так и случилось.

Я давно уже живу на свете, и мне казалось, что и в этих вопросах я давно всё знаю. Чего-то нового ожидать не приходится, тем более обольщаться… Но где-то по свету бродит мой человек, разделённый со мной когда-то. И вот, наконец, мы встретились с ним. Это моя судьба. Каждая чёрточка и морщинка на его лице, каждый волосок и родинка на его теле дороже теперь для меня всех сокровищ мира.

Я не думал ни о чём, инициатива была в руках Элен. Иногда это чертовски приятно, когда женщина берёт на себя ведущую роль.

Мы подплыли к берегу, но выходить не стали. Всё случилось прямо в воде. Я был лицом к океану, а Элен смотрела поверх меня на обрывистый берег. В её глазах было что-то победное. Я оглянулся, у края обрыва стояла Надин и смотрела на нас….

Потом наверху у костра я доедал свой шашлык, а Элен, украдкой, лукаво на меня поглядывала. До конца вечера я больше не думал о несправедливостях мира.

Прошла ещё неделя, и, как-то однажды мы сидели с ней в ресторане «У Мишеля и Элиан» и слушали музыку. Звучала песня «L’ete indien, летэ эндьян, индейское лето, или по нашему — бабье» в исполнении Джо Дассена.

Он умер здесь, сидя за одним из этих столов в августе восьмидесятого года. Он, как и я теперь, пытался убежать тогда от мирской суеты. Но не спасся, роковая женщина доконала его. Его друг, Клод Лемель не сумел ничего сделать, а станция «скорой помощи» оказалась на другом конце острова. Приехавшие врачи только констатировали смерть.

«Смерть от любви», — подумал я, и теперь, может быть, сам находился за тем же столом. Напротив меня тоже роковая женщина, она что-то говорит, растягивая губы в улыбке, и я невнимательно слушаю.

«Знаешь, — говорит она, — я всё время представляю, как мы будем заниматься с тобой любовью там, на песчаной поляне, где мы жгли костёр и ели шашлыки. Мы это будем делать прямо на тропинке, ведущей к океану. Кто-нибудь будет идти по ней и на нас наткнётся. Класс. Меня это так заводит».

«Меня нет», — хотел сказать я, но промолчал. Я вспомнил наши последние встречи, Элен всегда заводилась в постели с пол оборота, не нужно было никакого дополнительного завода.

Она стала ещё что-то представлять из наших будущих интимных отношений, а я продолжил слушать мёртвого Джо Дассена. Теперь он пел «Les Camps — Elysees, ле шан за лизэ, Елисейские Поля». Неожиданно Элен смолкла на полуслове и внимательно посмотрела в другой конец зала.

«Вон парень, который меня добивался, — сказала она, пристально посмотрев мне в лицо, — хочешь, я позову его»?

«Это тот, который фотографировал тебя топлес»? — Я отвлёкся от музыки и посмотрел на неё, — позовёшь, когда я уеду».

«Ты что, ревнуешь? У меня с ним ничего не было».

«Знаю», — насупился я, катая хлебные шарики.

«Так чем ты тогда недоволен»?

«Всем… едой, музыкой, обстановкой», — я начал раздражаться и говорить громко, теряя над собой контроль. На это стали обращать внимание. Сидевшие за соседним столиком двое молодых людей, он и она, перестали есть мороженое и насторожились. Они внимательно следили за мной, готовясь к худшему, хотя слов, я думаю, не понимали.

«Ладно, — ретировался я, — я ерунду сказал. Зови его к нам».

«Он уже ушёл, — губы Элен раздвинулись в ядовитой ухмылке, — увидел, что я не одна и ушёл. Он ведь не русский. Он скромный».

«А тебе бы хотелось, чтобы он был хам»?

«В некотором роде да….. Как говорил один мой знакомый, пусть лучше утром в постели женщина обзовёт мужчину наглецом, чем дураком». — Элен засмеялась.

«Интересные у тебя друзья, — сказал я, — продолжая катать хлебные шарики и складывать их на салфетку, — очень интересные».

«Мужчина бывает только зол, — вспомнилось мне, — а женщина к тому же ещё и дурна…».

«Я больше не буду тебе ничего говорить», — Элен поджала губы.

«Хорошо бы, а то ты уже успела наговорить много такого, чего я рад бы и не слышать». — Я взял салфетку и ссыпал хлебные шарики в вазу с цветами. Элен с интересом следила за моими движениями.

«Вот ты мне сказала, что он не русский, — произнёс я, как можно спокойнее, — будто это похвала. Чем плохи мы россияне, и чем провинилась Россия? Она, кстати, тоже женского рода.

Наверное, тем, что у нас много женственного внутри, от нашего векового рабства и приниженности».

«Я тоже русская, ты не забыл? — Сказала холодно Элен, — женственного внутри меня тоже хоть отбавляй, но рабского и приниженного там нет ни капли…».

«Пойдём, сказал я и поднялся из-за стола, — на сегодня я сыт по горло».

На улице Элен взяла меня под руку немножко прижалась к моему боку, и я тут же обо всём забыл…

Глава XII Сумбур вместо музыки.

В вечном, невозможно чему-либо зародиться.

«Сегодня нам надо расслабиться и хорошенько выпить, — сказал как-то утром Сергей, когда Надин и Элен ушли в институт, — а может даже нарезаться», — добавил он, глядя на моё удивлённое лицо.

«И это ты предлагаешь мне, зная о моих пристрастиях и о моей никудышной наследственности»? — Поинтересовался я.

«Я знаю о тебе всё, иначе не пригласил бы сюда. Я знаю, что ты можешь и, что нет. Выпить сегодня нужно, и мы это сделаем. Нам легче будет откровенничать друг с другом. Русский человек, когда трезвый, часто бывает неприятным собеседником. Его распирает гордыня, и самомнение его вырастает паче меры. Но если он нечаянно выпьет, у него тогда просыпается совесть, и на какое-то время, пусть на очень короткое, он становится настоящим. Тогда он без обиняков расскажет о себе нечто такое, в чём не всегда может признаться даже себе самому.

Сегодня мы обсудим женские дела, «как на духу», все без утайки. Мы вывернем их наизнанку», — сказал Сергей.

«А это можно выпивши? — Засомневался я, — ведь это некрасиво».

«Выпивши, все мужики так поступают, мы с тобой не исключение. И женские дела красивыми редко бывают, — уверил он, — чаще они бывают подлыми. Иди к клумбе, будем выпивать там, на лавке. Я сейчас принесу всё необходимое».

Я пошёл в назначенное место и присел на скамью. Было ещё рано, ещё не высохла роса на траве, и только кое-где начали петь цикады. Я давно уже не выпивал утром. Нет, я просто давно не выпивал. Когда-то, в молодости, я делал это регулярно, не обращая внимания на время суток. Прошло больше двадцати лет, как я почти совсем завязал с этим делом. Теперь я редко балуюсь спиртным, и только в тех случаях, когда невозможно отказаться. Но я помню те свои ощущения, которые охватывали меня сразу после приёма спиртного, и помню другие, приходившие ко мне на следующий день. Их я боюсь до сих пор.

«Наверное, для меня сейчас будет окончательная проверка», — подумал я, глядя на возвращавшегося Сергея, который нёс что-то тяжёлое в двух полиэтиленовых мешках.

Сергей поставил их рядом и из первого извлёк литровую бутылку виски и два стакана.

«Гранёные, значит, тогда мне не показалось, — мелькнула у меня последняя трезвая мысль, — неужели он привёз их сюда с собой»?

Сергей отвинтил пробку и стал их наполнять. Налил он по половинке, так мы всегда поступали в институтском общежитии, когда начинали очередную выпивку. Правда, тогда ни о каком виски мы не имели понятия и начинали всегда с портвейна, молдавского.

«За тебя, за твоё посвящение, — Сергей поднял стакан, — сегодня оно будет утверждено окончательно».

Я поднял свой, мы чокнулись и выпили. В животе у меня сразу зажгло. Я поставил стакан на место и пошевелил пальцами, как бы чего-то прося.

«Виноват», — сказал он и достал из другого мешка нарезанный хлеб, две столовые ложки и банку кабачковой икры.

Я уже ничему не удивлялся, взял хлеб и понюхал его.

Сергей извлёк оттуда же консервный нож и откупорил кабачковую икру. Я схватил ложку и намерился ею зачерпнуть побольше, но он остановил меня.

«Сейчас по второй, потом ты скажешь слово, тогда и будем закусывать», — он похлопал меня по плечу.

Подняли по второй.

«За тебя и за наших женщин», — произнёс я.

«За меня ладно, а за женщин рано», — Сергей снова чокнулся со мной, и мы выпили по второй.

Тут уже я не утерпел и зачерпнул полную ложку икры. Чёрный хлеб с кабачковой икрой, что может быть слаще. Никакая осетровая, или кетовая икра не годятся в подмётки этому натурпродукту. Сколько раз она насыщала наши желудки в голодные студенческие годы.

«Наливай, почему темп замедлил»? — Тут уже я стал подгонять Сергея, почувствовав прилив, когда-то родного алкогольного адреналина.

Выпили по третьей — за любовь.

«За настоящую любовь, — уточнил Сергей, — ту, которая одна может именоваться этим словом. Это когда ты любишь другого больше, чем себя. И этот другой — обязательно женщина, потому что любая иная любовь — к Родине, к апельсинам, к жизни, не имеет права так называться».

«Мы придумаем для этих понятий другие слова, по ходу дела, — поддержал я его мысль, — выпивая сегодня, мы не будем говорить: «Люблю пофилософствовать, порыбачить, и даже люблю поесть. Я с тобой согласен, Любовь с большой буквы — это только то чувство, которое возникает между мужчиной и женщиной, и никакое более. За него мы и выпьем».

Мы выпили за любовь, стоя и до дна.