Шушана, Жужуна и другие родственники

Тетя Римма собиралась еще что-то сказать, но вдруг женщины опять собрались толпой, перегородив проход, и заголосили. По лестнице поднимался муж-тиран и кричал на женщин, чтобы его пропустили в его собственный дом. Женщины растерялись – они шумели, размахивали руками, но расступались, давая пройти, – мужчина, хозяин, действительно шел в собственный дом, и никто не смел его задерживать.

Нине вдруг все смертельно надоело. И крики, и то, что ей все дают советы, и то, что вместо ужина она оказалась в центре скандала.

– Прекратите себя так вести! – Она вышла вперед и строго заговорила с мужчиной. Женщины тут же замолкли и смотрели на нее с интересом. Сама она тоже видела себя будто со стороны, словно не она говорит, а кто-то другой ее голосом. – Еще один звук, и я лично вызову полицию, всех вызову! Пожарных вызову! Понятно? Вы сядете в тюрьму за домашнее насилие. Свидетели есть. Ави знаете? Так он уже почти сюда едет! Я теперь здесь буду жить и только попробуйте хоть один раз голос повысить. Понятно? По закону вы обязаны соблюдать тишину и не мешать соседям. Или вам нужны штрафы за нарушение общественного порядка?

Нина никогда в жизни так не говорила. Но у нее дико болела голова, и она сорвалась. Она думала, что скандалист ее ударит, но тот что-то тихо пробормотал и по стеночке протиснулся в квартиру.

– Теперь я понимаю, почему тебя Манана выбрала, – проговорила тетя Римма, внимательно глядя на Нину. – Ты не местная, знаешь себе цену, для ее драгоценного Мераби лучше и не придумаешь. И за ней присмотришь – ты добрая и терпеливая, тетя Римма все видит.

Нина махнула рукой и пошла звонить в дверь.

На звонок ей немедленно открыли. Манана, судя по всему, все слышала и подсматривала в дверной глазок.

Нина вошла в квартиру и села на диван. Хозяйка присела на краешек стула напротив. Больше в доме никого не было. Наверняка Манана отменила гостей, учитывая скандал у соседей.

– Я уже совсем немолодая, почти старая, – начала говорить она. – Мераби – единственное, что у меня есть. Он – моя жизнь. И о нем некому позаботиться. И обо мне некому. Он не может, он мужчина. Я тебя о помощи прошу. Ты мне поможешь?

То ли это день такой был, то ли соседи так подействовали, то ли искренние неподдельные слезы Мананы, но Нина кивнула, соглашаясь.

А дальше все случилось помимо ее воли. Жужуна кричала и без конца ела шу, Шушана бегала, как заполошная, Ирма пила литрами кофе. Они собирали ей спальню, одевали, наряжали, обсуждали, ругались. Нина согласилась переехать к Манане. Она не хотела, но все случилось само собой, как всегда: от Лали неожиданно, раньше ожидаемого срока, вернулась Карина. Они поругались, сильно поругались, так что уже три дня не разговаривали, и Карина, обиженная, вернулась домой. Шушана говорила, что так каждый раз бывает – Карина возвращается, живет неделю, а потом опять к Лали уезжает. Но Нина чувствовала, что мешает хозяйке в ее квартире. Манана же в этот момент названивала Жужуне и спрашивала, когда Нина к ним переедет.

– Я не выйду за Мераби замуж, – отрезала Нина, – сейчас никакой свадьбы не будет!

Для соседей и репутации Жужуны было решено всем сообщить, что Нина с Мераби поженились, но свадьбу справят позже.

– Ох, тебе же лучше, будешь жить спокойно, Карина неизвестно, когда уедет, – говорила Шушана. – У тебя, что, паспорт будут проверять? Скажешь, что замужем, тебе жалко, что ли? Ради меня – переезжай. А то я уже не могу каждый день покупать Жужуне шу.

– Поживите, может, понравитесь друг другу, – поддержала Шушану Жужуна. – Я тебя не тороплю. Когда решишь, тогда решишь.

Нина переехала в дом к так называемой свекрови, которая торжественно выделила ей тумбочку и место в платяном шкафу. Так для Нины началась новая жизнь. Мераби, вроде бы муж, как оказалось впоследствии, занимал в этой жизни одно из последних мест. Нина жила не с Мераби, а с Мананой. И как так получилось, причем именно с ней, она не могла понять.

– Ты с ума сошла? – спросил Гоги, узнав, что Нина переезжает. – Я тебе разве плохо платил, разве я о тебе не волновался? Что мне скажет Мадлена?

– Гоги, скажи, что у меня все хорошо.

– Ты сошла с ума. Если бы я знал, что ты так хочешь замуж, я бы на тебе сам женился.

– Гоги, дорогой, мы же с тобой друзья, правда?

– Да. Но я как друг должен был тебя спасти от Мананы и Мераби.

– Гоги, я буду работать, не волнуйся, я не уволюсь, не уйду в декрет.

– Хорошо, значит, ты не совсем сумасшедшая.

– Гоги, не говори ничего Мадлене, пожалуйста. Понимаешь, я не вышла замуж. Вернулась Карина, я ей мешаю, мне нужно где-то жить. А Манана нуждается в помощи.

– Нино, давай ты со мной будешь жить! Я тоже нуждаюсь в помощи! И ты тоже можешь не выходить за меня замуж! Нина, ты такая умная, что я не знаю, что тебе сказать! Тебе нужна квартира – я тебе найду! Тебе нужны деньги – я дам! Зачем тебе Манана? Нет, я ничего не скажу Мадлене. Потому что я хочу спокойно спать. А она не даст мне спокойно спать.

– Гоги, я решила. Мне сейчас нужна такая Манана, понимаешь?

– Не понимаю. Не понимаю, почему ты из Москвы уехала, не понимаю, почему у меня работаешь. Я уже ничего не понимаю.

– Гоги, дорогой…

* * *

Нина, переехав, ходила по квартире и осваивалась на новом месте. Она попросила у Мананы разрешения зайти в спальню – хозяйке такой интерес был приятен. Нина ожидала увидеть все, что угодно, но только не то, что увидела. Манана устроила себе комнату в фиолетовых тонах. Буквально все было фиолетовым – занавески, покрывало на кровати, обои, люстра, даже рамочка для фотографий. Нина решила больше никогда не переступать порога этой спальни, чтобы не тронуться рассудком. Нельзя сказать, что она так уж не любила фиолетовый, ее скорее тошнило от оттенков фуксии, но такая предельная концентрация цвета сводила с ума. Комната Мананы сильно отличалась от остальной обстановки. Все было чересчур – броско, аляповато, грубовато. Как в квартире у Вали, например, где на кухне висела позолоченная люстра, а в спальне стояла кровать с позолоченными шишечками. Но от Мананы Нина не ожидала местечкового представления о дизайне, такого буйства цвета и особенно тяжелых штор, больше напоминавших театральный занавес. Издалека красиво, а подойдешь ближе – дыры и пыль в складках.

Нина будто попала в другое измерение, которое вызывало одновременно трепет, восторг, недоумение. Ее новоявленная свекровь, формально таковой не являвшаяся, но все же… имела странный вкус. Если собственную спальню она превратила в пыльную шкатулку под старину, то в гостиной все было иначе. Здесь для чужих глаз выставлялось все самое ценное. На обеденном столе в самом центре красовались сахарница из позапрошлого века и трехъярусная подставка для десертов. Да такую подставку нужно под стеклом держать в дальнем шкафу, а не выставлять на каждый день! Сахарница была уже со сколами, щербатая, и у Нины сердце кровью обливалось, когда она видела, как небрежно, даже презрительно относится к ней хозяйка дома. К ужину Манана всегда выкладывала столовое серебро – ножи, давно не чищенные, остро нуждавшиеся хотя бы в зубном порошке, вилки с длинными прекрасными зубьями и тяжеленными ручками, ложки – суповые и десертные. Многочисленные вазочки, медные чайники, мельхиоровые подносы, бокалы, небрежно сложенные в раковину, нож для рыбы, похожий на изящный кинжал, – Нина замирала от восторга. Она и предположить не могла, что ее настолько заворожит кухонная утварь. За неделю пребывания в квартире Нина даже похудела – такие тарелки и приборы требовали крошечных порций, изящных кусков и идеально протертого супа.

Мир Мананы – а квартира была именно ее миром, ее пространством – был удивительно непредсказуемым, алогичным, иногда абсурдным, но привлекательным, завораживающим, какими бывают приметы давнего времени, вынужденные существовать в современном мире.

Манана испытывала нежную приязнь ко всевозможным салфеточкам, связанным крючком, жестко накрахмаленным и выбеленным неизвестным науке средством. Льняная скатерть, салфетки для чая, накидки на изголовья кресел – кто их вязал и для чего – для души или испытывая крайнюю нужду, кто терял зрение и наживал мозоли на пальцах, Нина не знала, а Манана лишь загадочно улыбалась, когда Нина спрашивала, откуда появилась такая красота.

– Я тебе все расскажу, всему свое время, – отвечала свекровь с ласковой, как казалось Нине, улыбкой.

Манана любила броские и дешевые домашние украшения – к стене намертво были приколочены голубые птички, которые летели не пойми куда. По соседству громоздились в беспорядке молитвы, написанные на глине, обереги, старые ключи от неизвестных дверей на гвозде, бросовые эстампы. На полу лежал небольшой коврик, весь изъеденный молью, в прогалинах, в потертостях, но любимый Мананой. Моль давно привыкла к апельсиновым коркам и даже не чихала. На современные пластины она тоже не реагировала, поэтому продолжала доедать ковер. Манана боролась с личинками, выбивала ковер на балконе, пшикала на моль спреями, проветривала, выдувала, но моль плодилась, размножалась и не оставляла в покое ковер. Моли было ни жарко ни холодно.

При этом хозяйку совершенно не трогала прекрасная, с точки зрения Нины, лампа, которая стояла на тумбочке. Шнур был давно изношен, перетерт до проводов, его можно было легко заменить на новый, но ни Манане, ни Мераби и дела до этого не было. И Нина спрашивала себя – если она станет официальной невесткой, позволит ли ей свекровь выбросить ковер и починить лампу? Разрешит ли почистить столовое серебро и перестирать шторы? Пока Нина делала осторожные попытки вести хозяйство – протерла пыль в стеклянной витрине и перетерла все чашки и блюдца. Манана стерпела, промолчала, но ходила со своей фирменной приклеенной улыбкой.

Нина не только похудела за эту неделю, но и приобрела дикую, непроходящую головную боль и сыпь по всему телу.

Причина была в комарах, которые целыми стаями носились по квартире. Комары были мелкие, кусачие, наглые. Укусы болели и чесались. Манана утверждала, что комаров не берут современные пластины и средства, которые надо втыкать в розетку, и на ночь зажигала спираль, предназначенную для улицы. Всю квартиру немедленно окутывало едким, вонючим до отупения запахом и дымом. Комары продолжали спокойно летать, игнорируя Манану и Мераби, а нападая только на Нину. Она просыпалась с дурной, тяжелой головой, липкая от пота, после мучительных ночных кошмаров. Нина чесалась не переставая, раздирая места укусов до крови.

– Как странно, – удивлялась Манана, – а меня не кусают. Помажь содой, от соды все проходит, – советовала она.

Нина послушно мазалась содой, но никакого толку не было.

Однажды она не выдержала и без предупреждения пришла в гости к Шушане. Та была не пойми где, ее мальчишки сидели, уткнувшись в экран телевизора.

– А где мама? – спросила Нина.

– Сказала, что скоро придет. – Дети даже головы в ее сторону не повернули.

– Вот, меня комары искусали, – пожаловалась Нина детям. Ей было все равно, кому жаловаться.

– Так сделай крестик, – посоветовал Тенгиз, по-прежнему глядя на экран.

– Какой крестик? – не поняла Нина.

– Ты что? Все знают про крестик! – Тенгиз все же отвлекся от какого-то жуткого мультфильма. – Ставишь крест, и все, больше не чешется. Смотри, как надо.

Он подошел к Нине и ногтем, который давно следовало бы отстричь, поставил крестик на месте укуса. И действительно, рука перестала чесаться.

– Скажите маме, что я завтра приду, – сказала Нина и поехала домой. Манана очень нервничала, если она задерживалась.

На самом деле Нина приходила к Шушане признаться в том, что больше не может жить в доме Мананы, что готова ютиться хоть в каморке, но только не возвращаться в ту квартиру. Нина хотела прощупать почву – сразу подруга упадет в обморок от такой новости или все-таки условный договор Нины с Мананой и остальными женщинами – пожить, попробовать – можно расторгнуть? Она очень многое хотела сказать Шушане, пожаловаться, но в последний момент передумала. Ну в самом деле, разве интерьеры и комары – повод, чтобы вот так сбегать?

Нина с тяжелым вздохом зашла в квартиру и немедленно вскрикнула от боли – еще один синяк был гарантирован. В коридоре, прямо на входе, Манана поставила железного муравья. Скульптуру. И утверждала, что она стоит огромных денег и ей ее подарил известный скульптор. Муравей был пыльным, страшным и колченогим – две лапки из пяти у него были меньше остальных. И разве у муравья пять лапок? Если не включить свет, то на муравья можно было наткнуться, и пребольно. У Нины на ноге образовалась приличная гематома. Когда никто не видел, она пинала муравья и загоняла его под вешалку. Но наутро это чудовище возвращалось на свое место.

– Давайте его хоть помоем, – предложила однажды Нина.

– Ты что? Он хранит тепло рук своего создателя! – с пафосом воскликнула Манана.

– Ладно, пусть хранит, – пожала плечами Нина.

Но самым странным местом для Нины, если не считать комнату свекрови, была ванная. Войдя туда впервые, Нина закричала от ужаса. Ванная была крошечная, и, по всей видимости, для создания иллюзии пространства кто-то подсказал Манане сделать зеркальной внутреннюю дверь. Нина убеждала себя в том, что сама свекровь до такого бы не додумалась.

– Что ты кричишь? – услышала она голос Мананы. – Увидела на себе лишние килограммы? Так об этом нельзя кричать, об этом надо молчать!

Нина сидела на унитазе и видела себя в зеркале. В полный, так сказать рост. Зеркало располагалось прямо напротив и не предполагало возможности уединиться. Ванная, вероятно, казалась больше, но у Нины случилась настоящая истерика – она не могла видеть себя в зеркале на расстоянии даже не вытянутой руки, а локтя – она специально померила. Нет, она не стеснялась собственного тела, у нее не было комплексов, но справлять нужду и видеть себя в этот момент… Она пыталась смотреть в пол, на стену, на потолок, даже пыталась закрывать зеркало полотенцем, но привыкнуть к ванной так и не смогла.

Полотенцесушитель же никак не помещался в ванной, и сантехник-изобретатель проделал в стене аккуратные дырки приличного размера и вывел батарею в коридор. Через дырки вполне можно было увидеть то, что происходит в ванной, и это даже не считалось бы подглядыванием.

В коридоре можно было удариться не только о муравья, но и приложиться, и довольно сильно, о полотенцесушитель, что с Ниной уже произошло не один раз.

Миновала еще неделя, и Нина опять пришла к Шушане без предупреждения, с твердым намерением объявить, что больше не может жить с Мананой. И пусть Жужуна объестся шу, но находиться в этой квартире просто невозможно. Нина уже видеть не могла улыбку Моны Лизы в исполнении свекрови. А Мераби и вовсе пропадал на работе. Они почти не виделись.

– Что случилось? – ахнула Шушана, увидев Нину на пороге. – Ты почему тогда меня не подождала? Мальчики говорили, ты заходила. Слушай, ты не обижайся, но приходи завтра. Я и Ирму позову. У меня сегодня эти! – Шушана кивнула в сторону комнаты, откуда слышались голоса.

– Кто – эти?

– Змеи!

– Ладно, я пойду.

– Нет! Стой! Не уходи! Я передумала! Я сейчас другое подумала! При тебе они будут прилично себя вести! – внезапно остановила ее подруга.

Речь шла о родственниках, которые приехали навестить Ику и племянников. Змеями Шушана называла золовок.

И в тот момент, когда Нина собиралась войти в гостиную поздороваться, отключили свет.

Шушана металась как заполошная – доставала свечи, искала спички – и все время извинялась, будто именно она специально отключила свет во всем доме.

– Вот сейчас они скажут, что я свет отключила, чтобы их не видеть! – прошептала Шушана Нине. – А потом будут говорить, что у меня и свечей в доме нет.

Родственники ходили по квартире с телефонами. Одна из золовок наткнулась на Нину.

– Ты кто? Я тебя знаю? – Она светила прямо Нине в лицо.

– Я Нина.

– Ты та подруга Шушаны, которая вышла замуж за Манану? – Золовка с интересом рассматривала Нину, которой было неприятно, что ей светят в лицо.

– Я не выходила замуж за Манану.

Нина рассчитывала, что Шушана придет ей на помощь, но та исчезла, воспользовавшись темнотой. На кухне ее тоже не было. Нина нашла подругу в комнате младшего сына, Давида. Давид лежал на кровати с раскрытым ртом. Шушана сидела над ним с телефоном.

– Еще раз, пошире открой, – говорила она сыну и щелкала кнопками.

– Что ты делаешь? – спросила Нина.

– Что я делаю? Сына лечу! Иди сюда, будешь светить. В горло ему свети, – скомандовала Шушана, – ангина у него. Хочу ему горло сфотографировать и врачу фотографии послать. Вроде у него там гной, но я не вижу. А этим все равно, что у меня ребенок больной, приехали, хотя я их предупреждала. Даже сказала, что Давид очень заразный, такой заразный, что они тоже заразятся, но им хоть бы что. Никакого такта у этих людей нет.

– Может, ты утром сфотографируешь? Сейчас ничего не видно. Или отвезешь его завтра к врачу? – Нина послушно включила фонарик на телефоне и посветила в горло Давида. Тот совершенно не выглядел больным, а очень даже довольным. Открыв рот, он успевал светить фонариком на стену, себе в лицо и корчить страшные рожицы.

– Зачем его везти к врачу? – Шушана сделала штук двадцать фото горла Давида. – Отправлю фотографии Арменке. Ей и фотографии хватит. Ты меня совсем извести хочешь? – вдруг крикнула Шушана в потолок. – С того света меня достала! Ненавижу тебя! Сколько ты будешь мою кровь портить?

– Ты это у кого спрашиваешь? – не на шутку перепугалась Нина, решив, что подруга так перенервничала от приезда родственников, что разговаривает с люстрой. Давид, надо признать, совершенно не удивился восклицаниям матери. Видимо, Шушана не в первый раз возносила проклятия потолку.

– Как у кого спрашиваю? У бабки его, матери Ики. У нее всегда горло было больным местом, она ухо-горло-носов чаще, чем собственного мужа, видела и любила их точно сильнее. Вот, привет мне передает. У Давидика чуть что – ангина. А кто виноват? Его бабка! Вечно с ангиной мучилась. Мороженое ела килограммами, горло тренировала, только что толку? Я думала, она Тенгизу свою болезнь передаст. А она нет – как была при жизни злобная, так и после смерти осталась – младшему передала. Я только успокоилась и вот – привет от нее получила. Хватит портить мою кровь! – снова прокричала Шушана потолку. – Я была хорошей невесткой, внуков родила, а не каких-то внучек! Забери свою ангину и не мучай меня! Как, кстати, Манана поживает? – спросила она у Нины.

– Хорошо поживает, я – плохо, – призналась та.

– Почему? Слушай, ты не видишь, у него гной есть в горле? Или нет? – Шушана с интересом рассматривала горло бедного Давидика, который начал ныть: «Мам, ну мам, ну все, хватит».

– Не вижу, – ответила Нина. – Манана ко мне придирается. Говорит, что я яйца варю неправильно.

– Что значит – неправильно? – Шушана наконец позволила Давидику закрыть рот.

– Мераби любит в мешочек. А я неправильно мешочек варю. Нужно обязательно считать до ста двадцати. Вслух. А я не считаю. Варю три минуты, и все. Манана говорит, что у меня «нэидеальный» мешочек получается. Понимаешь? Нэидеальный! Не могу больше ее улыбку видеть. И в ванную не могу заходить.

– Да ладно тебе! Ну что, сложно досчитать до ста двадцати? Это проблема? Это не проблема. Не хочешь там мыться, сюда приходи – мойся сколько хочешь. Ты как думаешь, надо будет смазывать ему горло керосином? Давид, открой рот еще раз! Хорошо открой, чтобы мама все видела! Нина, посвети фонариком. Хорошо свети, чтобы я видела!

Давид послушно открыл рот, Нина стала светить фонариком. Шушана чуть ли не по локти залезла в рот к сыну.

– Каким керосином? – уточнила Нина.

– Ты совсем без памяти стала? Авиационным! Каким еще? Надо будет Ике сказать, чтобы позвонил своему однокласснику, он в аэропорту работает. Пусть керосин передаст. Как его зовут? Ика! Как зовут твоего одноклассника, который летает в аэропорту? Что? Да, Давидику керосином надо горло смазать! Позвони ему! Пусть завтра передаст! Что значит, если не сможет? Ему что, керосина жалко? Куда он улетит? Пусть потом улетит! Керосин передаст и улетит! – Шушана кричала из одной комнаты в другую. Нина не слышала ответов Ики, но, видимо, подруга слышала сквозь стены.

– Я тебе отолью, – пообещала Шушана Нине. – Окна у Мананы помоешь, а то соседки говорят, что ты ни разу окна еще не помыла. Сделаешь керосиновую воду – окна сверкать будут.

– Что еще говорят соседки? – не без интереса спросила Нина.

– Да сплетничают, как всегда. Ничего особенного. Манана на тебя пока сильно не жалуется. Только ей не нравится, что ты ешь одна.

Нина тяжело вздохнула. У Мананы была такая привычка: она готовила обед или ужин для своего ненаглядного Мераби – Нину к плите не подпускала – и ждала, когда он вернется. Если сын задерживался или не приходил к обеду, мать за стол не садилась. Нина же не собиралась мучиться от голода и ела отдельно, на кухне. Манана ждала сына и с укором поглядывала на невестку.

По утрам хозяйка не могла одна пить кофе. Поначалу Нине нравились эти утренние минуты – она варила кофе, разливала в красивые крошечные чашечки, выносила в гостиную, и они со свекровью чинно усаживались за стол, обсуждали погоду, покупку продуктов и прочие хозяйственные мелочи. Когда Нина однажды сказала, что не хочет кофе, а предпочла бы чай, свекровь обиделась. И естественно, тоже отказалась от кофе. На следующий день Нина опять сообщила, что выпьет чай, и Манана запаниковала.

«Ты это специально делаешь, чтобы меня помучить?» – воскликнула она. «Нет», – ответила Нина искренне, не понимая, из-за чего обиделась свекровь. «Тогда ради меня свари кофе, давай посидим, тебе разве сложно? Разве тебе меня не жалко?»

Нина понимала, что не в силах противостоять этому «разве тебе меня не жалко?» и Мананиному скорбному выражению лица. Она покорно шла варить кофе.

«Давайте вы будете пить кофе, а я чай», – предложила Нина. «Я так не могу!» – ответила свекровь и все же обиделась.