Как я был телевизионным камикадзе

8 мая 1985 года, вечером, в торжественной обстановке отмечалось 40-летие Победы над фашистской Германией. Докладчиком был новый генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Сергеевич Горбачев.

В опубликованной на следующий день в «Труде» на первой полосе фотопанораме на столе президиума торжественного собрания между Чебриковым и Терешковой оказалась отдельно лежащая… голова М.С. Горбачева! Неслыханно и невиданно! Длиннющий стол, чинно сидящие за ним руководители партии и правительства, на столе графин с водой и рядом с ним голова генерального, который, кстати сказать, на той же фотографии стоит на трибуне и читает доклад.

Откуда взялась вторая голова генсека и как она оказалась на столе президиума – вопрос особый. Так сказать, фатальное стечение обстоятельств плюс элементарная невнимательность автора снимка, ретушеров, редакционных служб и, конечно, моя – главного редактора.

С раннего утра звонок по «кремлевскому» телефону тогдашнего зам. зав. Отделом пропаганды ЦК В. Севрука:

– Леонид Петрович (вместо обычного обращения «Леня»)! Вы (вместо обычного «ты») свою газету хотя бы время от времени читаете?

– Безусловно.

– Так что у вас там на столе лежит между Чебриковым и Терешковой?

– Графин.

– А рядом с ним?

Тут во мне разыгралась удаль. Я подумал: «Все равно ведь сегодня снимут с работы» – и брякнул:

– Да это носовой платок лежит.

– Ну вот что, – грозно сказал Севрук. – Сегодня по этому поводу в двенадцать ноль-ноль мы собираем в ЦК у товарища Зимянина всех главных редакторов, и мы вам скажем, что там у вас лежит на столе президиума.

Не успел повесить трубку, раздался звонок от секретаря ВЦСПС Л. Землянниковой:

– Как же так, Леонид Петрович? Ужасная ошибка. Сегодня в двенадцать ноль-ноль по этому поводу собирается президиум ВЦСПС. Извольте быть. Вы ведь еще и член президиума.

Президиум назначен на то же время, что и совещание в ЦК. Куда пойти? «Товарищ Зимянин, вы уже знаете о страшной ошибке в газете «Труд». Меня для разбора ошибки пригласили на два заседания одновременно на двенадцать часов дня. К вам, Михаил Васильевич, и на президиум ВЦСПС». Михаил Васильевич с облегчением вздохнул, чувствовалось, что он не хочет заниматься газетой профсоюзной по партийной линии, и сказал: «Идите на заседание ВЦСПС. Это же центральный орган профсоюзов». В отчаянии звоню в приемную Горбачева и прошу его помощника передать мои извинения Михаилу Сергеевичу, пытаюсь объяснить, что случилось все это конечно же не по злому умыслу, ошибка фоторепортера, то да се… Позже выяснится, что Горбачев высказался против моего увольнения, и об этом было немедленно сообщено в ВЦСПС.

Грозное начало обличительной речи председателя ВЦСПС С. Шалаева к концу неожиданно стало приобретать мажорные тона. Он вдруг заговорил о девятнадцатимиллионном тираже «Труда», о том, что «Труд» дает огромную прибыль, которой хватает, чтобы покрыть воровство в профсоюзах, что случившееся, конечно, заслуживает самого сурового наказания, но он предлагает ограничиться объявлением Кравченко строгого выговора.

Вот такая история. В тот же день помощник Горбачева рассказал мне, что генсек некоторое время в смятении разглядывал злополучную фотопанораму, а потом, рассмеявшись, попросил, чтобы Кравченко прислал ему на память десять экземпляров сенсационного номера с личным автографом.

– Ну надо же, не успел я проработать двух месяцев генсеком, как в «Труде» мне уже оторвали голову, – ехидно заметил Горбачев. Но тут же сказал, что Кравченко по партийной линии наказывать не надо. – А вот что до этих злополучных номеров «Труда», то в дальнейшем на высоких встречах с важными гостями я буду показывать эти номера и говорить: «Вот какой у нас уровень демократии. В другой стране этого главного редактора немедленно прогнали бы со своего поста грязной метлой. А вот у нас он продолжает работать».

В течение следующих трех месяцев во всех редакциях газет и на телевидении проходили собрания, на которых рассматривался печальный опыт «Труда» и лично Кравченко. Позже я понял: была сделана отсрочка до моего назначения на пост первого заместителя председателя Гостелерадио СССР.

Начиналась вторая «оттепель» после хрущевской. Теперь она уже войдет в историю как горбачевская.

Глава 7

Сергей Лапин

С того злополучного мая, когда я прошел через «чистилище» в связи с ужасной ошибкой, следующие три месяца в редакциях газет, на телевидении и радио, на партийных собраниях обсуждали в подробностях «исторический прокол» в «Труде».

Михаил Сергеевич Горбачев выжидал время, пока «уляжется пыль», как он выразился в разговоре со мной. Но уже 4 августа 1985 года я был представлен на коллегии Гостелерадио СССР в качестве первого заместителя председателя.

Короткий комментарий по этому поводу высказал председатель Гостелерадио Сергей Георгиевич Лапин: «Некоторые из сидящих в зале сегодня вспомнили, конечно, ошибку в «Труде». Но это не меняет сути дела. Я искренне рад возвращению на телевидение Леонида Петровича. Вы тоже его хорошо знаете. Так что в добрый час!»

Сергей Георгиевич крепко пожал мне руку и дружески похлопал по плечу.

На самом деле я нервничал и прекрасно понимал, что моему возвращению он вовсе не радуется. Как позже он признается, в моем назначении он увидел, что грядут большие перемены в Гостелерадио СССР, а сам он уже сходящая со сцены политическая фигура.

Для того чтобы сделать такой вывод, надо было хорошо знать Сергея Георгиевича. Это был, безусловно, человек сильной воли, твердых политических убеждений, огромной эрудиции. Имел огромный опыт международной политической деятельности, руководил ТАСС, был послом в Китае и Австрии, заместителем министра иностранных дел СССР, владел иностранными языками. К тому же последние пятнадцать лет он возглавлял Гостелерадио, провел несколько крупных реформ на телевидении и радио, сумел мощно укрепить материально-техническую базу телевидения и радио. Это при нем бурное развитие получило космическое телевидение, создание стройной системы «Орбита», развитие радиорелейных линий. Опять же благодаря его международному опыту быстро удалось наладить сотрудничество со странами, входящими в систему Интервидения и Евровидения.

Весь этот многолетний опыт (пятнадцать лет – это целая эпоха) он последовательно реализовал через многие творческие начинания. Он высоко ценил музыку и литературу на телевидении. Был инициатором создания многих талантливых многосерийных художественных и документальных фильмов. Он был заядлым театралом, и на советском телевидении появились десятки знаменитых театральных и телевизионных фильмов.

И вместе с тем у него был тяжелый, капризный характер. Редко мог кто-либо переубедить Сергея Георгиевича, если он уже принял для себя однозначное решение.

В политике Лапин последовательно отстаивал партийные позиции и в этом плане, как правило, был очень консервативен.

До прихода к руководству М.С. Горбачева Сергей Лапин имел твердую поддержку в высшем руководстве страны.

Вот что писал о Лапине известный журнал «Форбс» в начале 1986 года, когда Сергей Георгиевич покидал свой пост: «В политическом отношении Лапин представляет собой абсолютно надежного члена партии, которого можно отнести к сталинистам. В переговорах он был тверд, порой к нему трудно было подступиться. Он всегда был прекрасным профессионалом в своем деле, а следовательно, и крупной фигурой, вызывающей к себе уважение своим блестящим знанием дела. Он умел быть язвительным и своенравным, даже грубым, а потом с присущим ему шармом вновь завоевывать симпатии собеседника. Безусловно, это человек, с которым подчиненным и партнерам в переговорах приходилось нелегко».

От себя добавлю еще, что это был человек с высоким художественным вкусом. Он как магнитом притягивал к себе людей одаренных, талантливых и не терпел пошлости, примитивизма, дурновкусия. Признаюсь, если бы он был жив и руководил современным телевидением, то 3/₄ нынешних многосерийных фильмов и развлекательных программ никогда не появились бы на телеэкране. Но вот парадокс, он никогда бы не поддержал большинство тех новых телевизионных циклов программ, которые мне довелось вместе с моими коллегами создавать в годы горбачевской перестройки.

Позже, когда он уже ушел на пенсию, мы часто с ним виделись, поскольку жили в одном доме, общались, спорили. Но однажды Сергей Георгиевич сказал пророческую фразу: «Все то новое телевидение и современные СМИ, с таким энтузиазмом поддержавшие политику гласности и демократизации и стремящиеся порушить старое, отречься от советских идеалов, советского опыта, в конечном счете под руководством Горбачева приведут страну к полной разрухе. – Потом он дружески похлопал меня по плечу и добавил: – К счастью, я уже не стану свидетелем этой разрухи – просто не доживу. А вот тебе не завидую: с твоим честным характером ты хлебнешь много горя…»

Многие из этих слов оказались пророческими.

…Но вернемся к 4 августа 1985 года. После представления меня Сергей Георгиевич позвал к себе в кабинет и организовал маленькие мужские посиделки. Оказывается, он на следующий день уходил в отпуск и решил воспользоваться двумя поводами: обмыть мою должность, а заодно свой отпуск.

Посидели вместе часок, и Сергей Георгиевич дал массу дельных советов. Я внимательно слушал его, а про себя, грешным делом, подумал: «Ну и хитер же ты, Сергей Георгиевич, по сути, бросаешь меня в огромную телевизионно-радийную топку, где в общей сложности работали в целом по стране 96 тысяч человек, 130 телерадиоцентров, два крупных предприятия, одно из которых, Останкинский телецентр, было крупнейшим в Европе». На нем трудилось более девяти тысяч человек. А еще в системе Гостелерадио имелось четыре крупных научных центра. Кроме телевидения и внутрисоюзного радио работала мощная структура – иновещание. Это двухтысячная армия творческих и технических сотрудников, обеспечивавшая круглосуточное вещание на 83 языках мира.

Вот какая махина легла сразу на мои плечи, ну что поделаешь: отпуск так отпуск! Я был в тот момент уверен, что Лапин не случайно сразу же бросил меня в «одиночное плавание». Мысли разные приходили, в том числе и такие: выдюжит – молодец, а если нет – обнаружится ошибка высшего руководства, готовящего Кравченко на смену Лапину.

Почти уверен, именно так и полагал Сергей Лапин. Но я не подвел ни его, ни себя.

Каждый день по составленному заранее графику у меня проходили встречи с крупными творческими коллективами – главредакциями. Это были мозговые атаки, выливавшиеся в трехчасовые открытые диспуты о настоящем и будущем телевидении. А главное, о том, что в нем немедленно надо изменить, какие новые циклы программ открыть, чтобы сменить «телевизионный» репертуар. В соответствии с духом времени и задуманной М.С. Горбачевым политической реформой гласности и демократизации.

На этих творческих встречах я предложил представить себе современное телевидение как бы с чистого листа.

Моим обещаниям тотального обновления программ мало кто верил тогда.

И тем не менее в ходе мозговых атак удалось предложить около семидесяти новых циклов программ. Самым принципиальным было решение перейти на открытое прямое вещание большинства общественно-политических передач. Это означало, что политическое вещание становится бесцензурным. Такое раньше и в дурном сне не могло присниться.

Начали с радикальных перемен в главной политической передаче «Время». Она отличалась славословием, пестрела цитатниками из разного рода приветственных телеграмм и выступлений партийных вождей. В экономическом блоке постоянно звучали трескучие сообщения о производственных успехах, техника показывалась чаще, чем люди. Реального критического анализа положения дел в экономике просто не было.

Пришлось многое и быстро ломать. Мы при этом исходили из того, что программа «Время», как и все общественно-политическое вещание, должна ориентироваться на глубокий объективный анализ всех сторон нашей жизни. Публицистическое исследование фактов и явлений действительности должно вестись непременно заинтересованно, нешаблонно, если нужно – острокритически и бескомпромиссно, но при любых обстоятельствах оптимистично, конструктивно по духу и адекватно сути происходящего.

Я вообще уходил на телевидение со сложившимся представлением, что нужна смелая, острая, жесткая постановка вопросов, которая бы обеспечивала социальную защиту людей. А на телевидении что нашел?

Люди видели в нем средство развлечения, и никто не рассматривал ТВ как скорую социальную помощь, как средство защиты. Отчего? Да оттого, что на телевидении в то время не было серьезных передач с анализом экономических и социальных проблем, которые были бы рассчитаны на обеспечение защиты интересов различных социальных групп. Поэтому, когда в программе «Время» появились сюжеты такого свойства, это вызвало немедленный отклик телезрителей. Множество людей стали присылать свои письма с просьбами помочь, защитить, выехать на место, послать в командировку, снять какой-то сюжет. Это было приятно, это ожидалось.

Перестройка потребовала от тележурналистов страстной гражданской позиции, иначе злободневность и глубина темы могли оказаться обманчивыми. Что скрыто за поверхностью факта, житейского случая, производственной ситуации, какие нравственные и социальные пружины определяют поступки людей? Как преодолеть инертность мышления? Пока, к сожалению, на телеэкране ощущалась поверхностная постановка этих проблем. Нужно было выйти на новый уровень телевизионной публицистики, разрабатывающей современную тему. Но вот беда: за долгие годы в сознании журналистов сложились устойчивые стереотипы, страх преодолеть внутренне выстроенный забор с трудом позволял определить, что можно и что нельзя, жесткая самоцензура сковывала творчество тележурналиста.

И вот когда в программе «Время» неожиданно для страны с первых минут появились острые социальные сюжеты из провинции о человеческих горестях: о неустроенности с жильем, низкой зарплате, плохом медицинском обслуживании, бюрократической волоките, несправедливом увольнении людей, административных злоупотреблениях зарвавшихся начальников – наступил даже какой-то шок. Спасибо Горбачеву, в этот момент он уберег и программу, и руководство телевидения от грубого давления сверху. Именно с непосредственным участием Горбачева в эти первые месяцы произошли серьезные эксперименты в программе «Время». Одно из первых его выступлений, с изложением собственного видения перестройки, демократизации в стране, прошло в Ленинграде. Причем все попытки договориться с Горбачевым о прямой трансляции его речи были безуспешны. И тогда мы пошли на опасный, рискованный вариант. Всего лишь на одну камеру удалось записать выступление генсека, при этом звук речи писался прямо с камеры. Поэтому получилась как бы подпольная несанкционированная запись выступления на телевидении Горбачева. Оно было, без всякого преувеличения, ярким, эмоциональным, острокритическим. По ходу речи была подвергнута критическому анализу и экономическая, и политическая, и международная политика прежнего руководства страны.

С огромным трудом нам удалось уговорить Михаила Сергеевича дать согласие на вечерний показ в полном объеме этого выступления. Показ в техническом плане был несовершенным, но по содержанию этот выход в эфир произвел колоссальное впечатление глубиной и откровенностью оценок, отсутствием всяких заготовленных текстов. Произошел некий политический взрыв в обществе. А когда через неделю Горбачев выступил с еще одной такой яркой импровизированной речью в Минске и нам снова почти нелегально удалось показать ее в записи в рамках программы «Время», это был огромный успех уже обновленного ТВ.

Чуть позже вернувшийся из отпуска Сергей Георгиевич Лапин, оценив наш необычный эксперимент, лукаво посмотрев на меня, пошутил: «Леонид Петрович, не торопишься ли ты, мало ли какие кадровые перемены еще могут произойти… Как бы не пожалеть потом – так и партбилет потерять можно…»

Я успокоил его, признавшись, что сам очень перетрухнул. Но когда Горбачев одобрил, страсти улеглись. Но вот у меня возникли другие проблемы – куда посложнее. И рассказал Сергею Георгиевичу о своих мозговых атаках в главных редакциях. Вот, говорю, в моем блокноте набралось уже около 50 интересных предложений от тележурналистов. Предлагают очень интересные смелые проекты. «Может, рассмотрим на коллегии Госкомитета?» – предложил я Лапину, листая свой пухлый блокнот.

Не глядя на меня, он положил перед собой чистый лист бумаги и стал на нем рисовать чертиков. Все знали об этой его привычке. Знали, что он всякий раз так делает, если сильно нервничает. Потом поднял на меня глаза и, в свою очередь, спросил: «Может, пока из этих 50 проектов хотя бы один протолкнем через коллегию?»

Установилась тяжелая пауза, после чего, еще раз внимательно посмотрев на меня, он произнес: «Ладно, валяй! Судя по всему, твое время пришло. Думаю, что больше трех месяцев мне здесь поработать не дадут. Действуй, но без авантюры, и чаще советуйся!»

Глава 8

Живое телевидение – превыше всего

Вообще, телевидение обладает рядом природных качеств, которые было бы глупо не использовать. Кроме того, что оно имеет всеохватный, всепроникающий взор, оно обладает большой доверительностью: люди, работающие на экране, особенно дикторы, ведущие, становятся для любой семьи близкими знакомыми, почти родными. По их глазам, по их настроению угадывают, что у них сегодня случилось, отчего они расстроились. Значит, телевидение входит в каждый дом, в каждую семью и рассчитывает на доверительное восприятие. Это все в природе ТВ заложено. Телевидение также требует сиюминутности восприятия: зрителю всегда хочется быть, присутствовать в момент свершения события.

Как раз эти замечательные природные качества игнорировались. Например, живое телевидение, с которого все вообще начиналось, отсутствовало. Я обнаружил, что только пол процента от всего объема вещания идет в живом прямом эфире. Кроме некоторых спортивных передач, все шло в эфир в записи. Это было связано, конечно, с застойным периодом и боязнью смелых, неожиданных высказываний.

Поэтому одно из принципиальных направлений моей работы заключалось в том, чтобы вернуть телевидению его суть. Большинство новых рубрик рассчитано было на живое, непосредственное вещание.

Социальная проблематика довольно быстро заполонила и многие общественно-политические передачи. Появились студия «Публицист», «Сельский час», «Резонанс», «Разговор по существу», «Родительская суббота», «Ускорение», «Это вы можете» и др. Популярная тема самодеятельного технического творчества, новаторского поиска, новых изобретений стала содержанием специальных циклов программ.

Перестройка на телевидении потребовала практически полного обновления форм и методов работы. Поскольку в течение только 1985–1986 годов объем прямых живых передач возрос более чем в двадцать раз, возникла совершенно новая форма – дискуссии в прямом эфире по самым острым вопросам.

Колоссальный интерес вызывали передачи, в которых в прямом эфире встречались политики, деятели культуры, писатели. Они не только спорили друг с другом, но при этом отвечали и на вопросы телезрителей. Телевизионные круглые столы в прямом эфире с подключением вопросов телезрителей стали массовым явлением.

Ярким открытием новой телевизионной формы стали телемосты, благодаря которым в дискуссии участвовали телезрители, находящиеся в разных странах, разделенные тысячами километров суши и даже океанами. Для ведения телемостов я пригласил радиообозревателя Владимира Познера. Нередко помогал ему телевизионный комментатор Леонид Золотарский. Из иностранных тележурналистов наиболее яркой, колоритной фигурой оказался американец Фил Донахью.

С той поры прошло не так много времени, но современным мальчикам и девочкам, владеющим Интернетом, трудно представить, что в прямом эфире за международными теледискуссиями, затаив дыхание, следили сотни миллионов людей. Именно так было во время телемостов Москва – Вашингтон, Ленинград – Майнц, Киев – Кёльн, Ростов-на-Дону – Дортмунд, Москва – Токио, Волгоград – Кёльн. Телемосты не только сблизили тысячи граждан разных государств, но и подружили их. Только что пал «железный занавес». Мы мало знали друг о друге, мы привыкли быть врагами в холодной войне. Впервые в прямом эфире не высокие политики, а простые граждане смогли общаться, обсуждать волнующие их темы, узнавать друг друга. Мне вспоминается поистине взволновавшая всех встреча старых солдат во время телемоста Волгоград – Кёльн. В ней принимали участие русские и немцы, которые сражались друг против друга за дом Павлова. Слава богу, они выжили, а познакомившись на передаче, и подружились, потом ездили в гости друг к другу семьями.

Вспоминается один из откликов – ленинградца Павла Мичкова. В своем письме он признался: «Мы даже не замечали раньше, что боязнь инакомыслия – это признание собственной несостоятельности. Телемосты – одна из первых ласточек преодоления этой боязни. И я полагаю, что выскажу мнение большинства телезрителей нашей страны: ласточка очень желанная».

В ходе телемостов участники дискуссий порой затрагивали самые деликатные, самые запретные темы. Нашей стороне приходилось отвечать на каверзные вопросы: «Почему вы вошли в Афганистан?», «Почему вторглись в свое время в Венгрию, а позднее в Чехословакию?», «Почему в СССР есть политические диссиденты?» – и даже рассуждать о проблемах секса в США и СССР.

Именно так случилось на телемосте, который связывал Ленинград с одним из американских городов, где не только тема секса или другие деликатные женские и мужские вопросы оказались в центре дискуссии.

Американские представители при согласовании сценарного плана телемоста попросили нас, чтобы они сами отобрали в студию ленинградского телевидения для дискуссии с американскими участниками телемоста тех, кого они сочтут нужным. Отбирали порой странным образом. Они уговаривали большей частью женщин в кафе, ресторанах, в парках, на улицах, в метро, в вузах, предлагая им принять участие в открытом живом телеэфире. Удалось уговорить даже нескольких ленинградских священнослужителей.

Причем всех, кто дал согласие участвовать в телемосте, американцы фотографировали. Объясняя это тем, что они затем персонально будут в ходе эфира представлять русских участников.

Чтобы не смущать таким экстравагантным предложением нашу творческую группу, американцы предложили такие же съемки с отбором участников с американской стороны сделать нашим представителям с оплатой поездки в США за счет американской телекомпании.

В чем на самом деле заключался секрет? Во-первых, с помощью фотографий, сделанных крупным планом, можно будет убедиться в том, что никаких профессиональных пропагандистов в студии с нашей стороны присутствовать не будет. И во-вторых, для американской аудитории это усиливало достоверность, что с русской стороны люди отобраны случайно самими американскими телевизионщиками. То есть это обычные ленинградцы, рискнувшие засветиться в необычной передаче.

Действительно, в ходе телемоста возникали горячие споры – и политические, и женские, и сугубо житейские. И вот в какой-то момент одна из американок спросила наших женщин: «А как у вас в России с проблемой секса?» На что бойкая учительница с нашей стороны, почти не задумываясь, ответила: «А у нас проблемы секса не существует».

Смех стоял невероятный – что в американской, что в нашей студии. Все отлично поняли друг друга. В том числе и то, что пропагандистски воспитанные в патриотическом духе наши женщины вообще никаких проблем ни в чем не испытывают, даже в сексе.

А поскольку это всем стало ясно, и возник этот всеобщий хохот. С тех пор даже появилась в нашем обществе крылатая фраза: «А у нас проблемы секса не существует».

В памяти сохранился и еще один телемост: Москва – Кёльн. В нем, разумеется, обсуждались главным образом отношения СССР и ФРГ. Немецкий вопрос повернулся в какой-то момент исключительно через предложение поскорее разрушить стену в Западном Берлине и немедленно приступить к воссоединению обеих Германий. Споры и аргументы были традиционными, как вдруг в самом конце передачи с немецкой стороны слово взяла потрясающе красивая белокурая немка. С первых фраз она буквально заворожила всех. Говорила страстно, образно, убедительно, призывая немедленно убрать с географической карты исторический реликт – стену в Западном Берлине. Прервать ее эмоциональный диалог было чрезвычайно трудно.

А тут надо иметь в виду, что при создании телемостов Министерством связи всегда заказывались междугородние технические каналы. Причем время начала и окончания заказанного эфира хронометрировалось до секунды. И получилось так, что заключительный монолог немки завершился за пятнадцать секунд до окончания телемоста. Наши участники – бывший председатель Общества дружбы СССР – Германия, генеральный директор ТАСС Сергей Лосев, политический обозреватель Гостелерадио СССР А. Жолквер и другие представители – едва успели разинуть рот и попрощаться с немецкими телезрителями, а вот контр-пропагандистского ответа дать уже не успели. А это – прокол!

Был демарш со стороны ГДР на высшем уровне. Я приглашен был для объяснений к М. Горбачеву. Попытался все растолковать и спросил Михаила Сергеевича: «Может, нам перейти на предварительную запись, отказаться от прямого эфира?» На что он жестко заметил: «От гласности отказываться не будем. Вам следует более тщательно готовить телемосты, предусматривать любые неожиданности и даже провокации».

Телемосты мы сохранили. Больше того, на высшем уровне было дано согласие на проведение телемостов с открытыми дискуссиями американских конгрессменов и членов Верховного Совета СССР. Здесь отбирались самые опытные и осведомленные парламентарии с нашей стороны. Разумеется, американцы тоже выставляли свои лучшие силы.

Начало этих телемостов было необычным – шесть утра по московскому времени. Это очень непривычно для нас. Но приходилось учитывать разницу часовых поясов – восемь часов между Москвой и Вашингтоном. У них – 22.00 вечером, у нас – 6.00 утром. Но зато это был прямой эфир. И вечером того же дня шел повтор на нашем телевидении, в котором были совсем незначительные изменения технического характера. Как говорится, по обоюдному согласию, подчищался лишь технический мусор, небольшие оговорки, технические помехи и т. и.

Телемосты велись несколько лет. А потом и вовсе исчезли, о чем можно только сожалеть. Но это произошло после краха горбачевской перестройки. А потом уже было не до телемостов. Хотя эта телевизионная форма и сейчас используется широко, но в другом формате. Как правило, в информационных телепрограммах с участием телекомментаторов по случаю тех или иных важных событий в момент их свершения.

Глава 9

Звезды телеэкрана

Многократно доказано, что успех любой телевизионной программы в значительной степени зависит от таланта ее ведущего. Наиболее яркие примеры – программы «До и после полуночи» и «Телемосты», которые вели Владимир Молчанов и Владимир Познер.

Когда появилась программа «До и после полуночи», ее ведущий Владимир Молчанов быстро стал телевизионной звездой. Случилось так, что мне принадлежит приоритет открытия его как телевизионной личности, как телевизионного журналиста. Мы познакомились в самолете в дни драматических чернобыльских событий. 27 апреля 1986 года мы оказались в Нью-Йорке в составе делегации советских журналистов, которые должны были принять участие в дискуссии с американскими журналистами в Нью-Йоркском университете. Я – от Гостелерадио, а Молчанов работал тогда в АПН. С нами были Владимир Ломейко, руководитель пресс-службы МИДа, и Александр Бовин, политический обозреватель газеты «Известия». Крепкая была команда. Мы подружились. В связи с чернобыльской трагедией наши дискуссии в Нью-Йорке неожиданно превратились в многочисленные интервью. Нас просили дать разъяснения, комментарии по поводу случившегося. Но ни наше посольство в США, ни мы сами толком ничего не знали, а говорить что-то надо было. И я был поражен тому, какие чудеса изворотливости и находчивости продемонстрировали мои коллеги, в том числе и Володя Молчанов, чтобы не выглядеть профанами.

Когда мы возвращались из Нью-Йорка, Ломейко, который хорошо знал Молчанова по работе в АПН, многому научил его, порекомендовал Владимира для работы на телевидении. Так и сказал мне: «Не пожалеешь, стоит его взять к себе комментатором».

Я всерьез принялся за решение этой проблемы, потому что оно оказалось непростым. Тогда в Гостелерадио существовал довольно сомнительный принцип борьбы с семейственностью в подборе кадров. Ведь, что ни говори, а только в Москве работало в Гостелерадио 22 тысячи человек, а в стране в его системе – около 87 тысяч. Но тем не менее действовал неписаный закон, по которому нельзя было допустить, чтобы родственники оказались в одной организации, причем не важно, какая у тебя должность, ты можешь работать в гараже, а твоя жена или сестра, скажем, не может стать комментатором. И в этом случае проявился этот странный принцип. Выяснилось, что на телевидении работает сестра Владимира Молчанова, известный спортивный комментатор по теннису Анна Дмитриева. Это стало камнем преткновения. Начальник управления кадров Игорь Лобанов подчеркивал, что этот принцип чрезвычайно важен во все времена. Фактически же он нарушался бесконечное количество раз. Было много случаев, когда люди работали в одной редакции, на телевидении и радио, знакомились, влюблялись, справляли свадьбы, становились мужем и женой и продолжали работать в одном и том же отделе. На это закрывали глаза – не увольнять же их! И мне пришлось использовать запрещенный прием.

В те дни как раз проходил партийный актив Гостелерадио. Я был главным докладчиком. И вот, выступая, заговорил о поиске и приглашении на телевидение талантливых журналистов из газет, информационных агентств. Привел пример с Молчановым. И, обращаясь к Лобанову, спросил его:

– Вот вы, Игорь Дмитриевич, боретесь с семейственностью в Гостелерадио, не берете поэтому Молчанова. А разве правильно, что вы – начальник Главного управления кадров, а жена ваша стоит во главе юридического отдела Гостелерадио? Вот тут семейственность может иметь самые неприятные последствия.

Это сильно подействовало. Вопрос о приглашении Молчанова был мгновенно решен уже на следующий день. Как раз тогда мы размышляли о том, каким быть ТВ и радио в утренние и вечерние часы. И Владимиру Молчанову я доверил создание программы «До и после полуночи».

Большую роль в рождении этой программы сыграло несколько человек, в том числе Ольвар Какучая, который был тогда одним из руководителей информационной службы ТВ и в определенной степени оказался причастным к поискам новых форм утреннего и вечернего вещания. С относительно небольшим кругом лиц мы размышляли о том, какие это могут быть передачи, над их формой, структурой. Кстати, тут не обошлось и без участия Молодежной редакции, которую я подключил к созданию вечерней программы. Ее позднее назвали «Взгляд».

Передачу «До и после полуночи» стали вместе вести Владимир Молчанов и диктор Майя Сидорова. Это были лучшие времена для программы. Эта пара хорошо друг друга дополняла. Позднее Молчанов пригласил к себе в напарницы Ирину Зайцеву – тоже талантливую тележурналистку. Программа «До и после полуночи» выгодно отличалась своей новизной, была своеобразной, утонченной по своей стилистике. А интеллигентный ведущий, работающий в необычной манере, не навязывающий категорично свое мнение, а как бы доверительно делящийся с вами тем сокровенным, что затрагивает самые тонкие стороны вашей души, придал ей еще больший шарм и аромат. И диалог с умным, деликатным ведущим-собеседником, и красивая остроумная девушка рядом с ним, и интересные люди, приглашенные в передачу, – все это завораживало. В программе было множество новой информации, познавательной, неожиданной. В том числе занимательной научной, из жизни животных, воспроизведенной в картинках Книги рекордов Гиннесса. Были репортажи, нередко сенсационного характера, широко использовались сюжеты зарубежной телехроники. И эта программа стала одной из любимых в народе.

Позднее, в условиях политических противостояний, передача стала, к сожалению, политизироваться и терять свою изначальную привлекательность.

Нередко в этой программе появлялись люди, которые занимали изначально жесткую политическую позицию, и мне казалось, что это доставляет определенные неудобства самому Молчанову. Он всегда выглядел тоньше, интеллигентнее, умнее некоторых своих собеседников, которые напористо предлагали те или иные политические, очень субъективные оценки событий. И тем не менее мое уважение к этой программе, к Молчанову было настолько сильным, что я не позволял себе вмешиваться, давать Молчанову какие-либо советы и предостережения.

Лишь однажды критически отозвался о программе. Произошло это, когда в очередной передаче появился некий профессор Капустин, который был воспитан на партийной ниве, работал в Академии общественных наук и потом, сильно перекрасившись, стал выступать с довольно жестких конфронтационных позиций. И в передаче он изложил очень странную философию, в которой обосновывал «теорию трех расколов в русском народе» в XIX и XX веках. Третий раскол он назвал «расколом русского народа после октябрьского переворота», а именно расколом русских на коммунистов и некоммунистов. Он показал свою новую книгу, в которой излагал эту очень опасную теорию. В ней был заложен определенный экстремизм, разделяющий людей по политическим признакам и грозящий конфронтацией в обществе, кроме того, капустинская теория была просто несостоятельна с точки зрения научной аргументации.

Так вот, на одной из творческих летучек я обратился к Молчанову: «Володя, в твоем присутствии Капустин примерно в течение двадцати минут обосновывал некую теорию. Я удивился, что ты промолчал и не отреагировал на эту очень странную постановку вопроса. Вот перенесите его теорию на свой собственный коллектив. Попробуйте поделить всех на русских и нерусских, а потом русских на истинных коммунистов и некоммунистов. Не знаю, как вы сможете после этого работать, но даю гарантию – коллектив расколется. А если эту теорию наложить на наше огромное общество, где 18 миллионов коммунистов? Тогда страшная трещина проляжет через все общество. Поэтому можно вести любые политические дискуссии, но обязательно с чувством гражданской ответственности».

После летучки ко мне подошел Владимир Молчанов и признался, что он просто постеснялся вступать в острую дискуссию с профессором.

Прошло полгода, и для меня стало полной неожиданностью, что Молчанов вдруг решил уйти с телевидения. Факт этот преподносился в некоторых средствах массовой информации как его недовольство «консервативной» позицией Кравченко. Хотя на самом деле все было гораздо проще. Молчанова пригласили на более заманчивую работу – независимым журналистом в «TB-Прогресс». Там и зарплата была значительно выше, чем в Гостелерадио, и перспективы заманчивее. Ему уже стало скучно работать в рамках программы «До и после полуночи», в команде, которая создавала передачу, возникла трещина. Уже не было тех трепетных отношений, которые связывали ведущих Молчанова и Зайцеву.

Позднее Владимир Молчанов создал яркие передачи на РЕН-ТВ и других каналах. Он постоянно подтверждал свой талант, но такого взлета, как в передаче «До и после полуночи», уже не случилось.

Еще одна яркая звезда – Владимир Владимирович Познер. К его широкой популярности и блестящей карьере я прямо причастен. Познер ведь давно работал в Гостелерадио, но знал его только ограниченный круг специалистов, профессионалов – сотрудников иновещания. Он выступал с комментариями на радио на зарубежные страны, был специалистом-американистом. Его неплохо знали радиослушатели-англосаксы. На мой взгляд, там высоко ценились его репортажи, оперативные, объективные и достаточно точные оценки, политические прогнозы.

Но вот наступил такой момент, когда я решил пригласить Познера поработать на телевидении. Тогда мы начинали целую серию телевизионных мостов с американским телевидением, еще не предполагая, какое прекрасное будущее ожидает этот цикл передач. Поначалу он не хотел переходить на телевидение. Да и председатель Гостелерадио А. Аксенов отговаривал меня. «Ты знаешь, – убеждал меня Аксенов, – о Познере на иновещании говорят, что он антисоветчик». Но я настоял на своем и перевел Познера в Останкино, где самолично нашел ему кабинет. И вскоре он стал одним из зачинателей, создателей целой серии телемостов.

За океаном у него нашелся прекрасный партнер Фил Донахью – один из популярнейших ведущих женских ток-шоу. Он умел вести на редкость динамичные, откровенные разговоры в женской аудитории, мастерски владел искусством общения. Фил виртуозно работал на полутонах, на недоговорах, на высоком уровне утонченного восприятия женской психологии, на умении там, где надо, сделать вовремя комплимент, где-то чуть-чуть усомниться, где-то использовать острую шутку. Познер оказался не только хорошим партнером, но профессионально нередко превосходил Фила Донахью. Их невозможно было оценить как-то механически. Оба чрезвычайно одаренные, но очень разные люди, работающие в манере, которая очень быстро привлекала к ним внимание миллионов телезрителей.

Темы затрагивались самые разные: от афганской войны, ситуации в Польше, вопросов веры до того, как строится супружеская жизнь, кто в семье главный – мужчина или женщина, обсуждались самые интимные стороны жизни, например супружеская измена, особенности секса. Помнится, что наша аудитория, поначалу немножко сдержанная, потом разговорилась, и наиболее яркими личностями оказались несколько священнослужителей с нашей стороны, которые говорили на высокие этические и нравственные темы.