Демон-самозванец

— Ну вы не настолько платежеспособны, чтобы его приобрести, так что я выразился образно.

— Когда-нибудь, Леон, я с тобой разберусь насчет чудес и прочего. А пока, — генерал указал на темнеющий вдали лес, — нам надо туда, не вижу другого выхода. Ты, Леон, сам все знаешь насчет конницы и открытой местности. Людей мало, патронов тоже, недолго продержаться сможем. У нас дюжина покалеченных, некоторых нести придется. Сейчас ребята доделают носилки и тронемся. Не знаю, Леон, на что способно твое оружие, но у нас то, что с коротким стволом, не радует. Так что я бы на твоем месте взял винтовку, после гибели ребят несколько лишних появилось.

— Хорошо.

— И ты вроде с инженером тем говорил. Как он?

— Ну нормально вроде.

— Расстреливать его, пожалуй, не стоит, и оставлять тоже нельзя: людей, близких к технике, братья недолюбливают.

— Но топки паровозные почему-то любят.

— Тут ты прав, нравятся им они. Но дирижабль не паровоз, так что заберем механика с собой, он нам еще пригодится. И пусть не забудет инструменты. Пулемет сломан, починить надо будет.

— Мы что, и пулемет потащим?

— А ты предлагаешь его оставить?

— Ну… он тяжелый, а у нас раненые, погоня опять же.

— Против этого сброда оружия лучше пулемета еще не придумали. Иди, найди себе винтовку, Леон. А лучше скажи Тутуко, он подберет самую лучшую.

Глава 10

Нога с противным чавканьем выбралась из жижи, так и норовившей оставить меня без обуви. Какой-то крупный черный гад неустановленной видовой принадлежности плюхнулся в грязь, чуть погрузился, оставив на поверхности лишь голову, не иначе как для слежки за мной. Не выдержав, от души двинул прикладом по «перископу». Вряд ли убил, но хоть заставил скрыться с глаз.

Шфарич, шагающий позади, расстегнул штаны, начал отливать на место засады неведомой твари, при этом пояснив:

— Ты, Леон, местных зверушек сильно не зли. У нас в таком болоте одного пацаненка цапнула за то место, которое только фельдшеру показывать можно, ну и девкам размалеванным. — В общем, уже к вечеру ему никакие девки не нужны были.

— Умер?

— Нет, хуже гораздо.

Зря я, пожалуй, так грубо прикладом. Ведь у гадины были неплохие шансы устроить Шфаричу тот еще сюрприз. И это правильно, ведь такие уроды не имеют права размножаться. К тому же его, похоже, приставили ко мне негласным надсмотрщиком, постоянно рядом крутится. В принципе разумная мера, но я бы предпочел кого-нибудь другого.

Генералам верить нельзя: то, что он назвал лесом, на деле оказалось адом похуже того, откуда якобы явился демон Леон. Еще на опушке, когда через кустарник и высоченную колючую траву продирались, заподозрил неладное, но это были только цветочки. Дальше пошли деревья, под ногами начало хлюпать, а затем, прорубив себе путь через переплетение лиан, окунулись в болото, омывающее неохватные стволы тропических гигантов. Впечатление, будто в натопленную баню угодили: жара, духота, влажный туман, грязь под ногами почти горячая. Воздух звенит от кровососущих насекомых, в булькающей жиже ползают огромные пиявки с аналогичными пищевыми пристрастиями. Солдаты отмахивались всем, чем можно, и произносили плохие слова, часть из которых я услышал впервые. Похоже, бедняга Дат далеко не все знал.

Странно, но и ползающая, и летающая нечисть меня игнорировали. Не раз ощущал омерзительные прикосновения, но все ограничивалось только этим. Видимо, было во мне что-то не такое, как у солдат, невкусное, чужеродное. Пусть я похож на этих людей, но не может не быть различий, раз твари так реагируют.

Ну и прекрасно, хоть какая-то польза от «демонического происхождения».

Одна из лиан шевельнулась, после чего неспешно убралась за ствол очередного необъятного дерева. Змея, причем далеко не первая. Интересно, они тоже меня намереваются игнорировать или нет? Хотелось бы первое, но ведь пресмыкающиеся не относятся к кровососам, кто знает, как отреагируют на чужака. Лучше держаться от них подальше, вот только как, если они повсюду.

Да уж… видел я тропики, но в такую мерзость ни один гид не рискнет туристов заводить. Пара дней обитания в этом болоте, и я буду счастлив добровольно выбраться на равнину, к фанатикам. Пусть колбасу из меня делают, но только при условии, чтобы фарш перекрутили на сухой земле.

— Господин генерал, там, впереди, болото начинается! — крикнул кто-то из разведчиков.

Мамочка моя! А до этого что было?! Пустыня Калахари?!

Должно быть мои эмоции были столь очевидны, что даже Шфарич все понял и мрачно пояснил:

— Трясина здесь та еще, из наших совалась сюда пара ребят, рассказывали нехорошее. Место такое гиблое, что раньше тут рабы беглые укрывались, целые деревни ставили, и никак их достать не могли. Сами потом передохли, потому как даже черномазому в таком болоте долго не протянуть. Дурной воздух, все время воняет чем-то, отчего и лихорадка и всякое разное цепляется.

— Да тут и без болячек сожрут заживо.

— Это ты о ком?

— Да о том, что по нам ползает и вокруг летает.

— А… я думал про крокодилов.

— Они тут тоже есть?!

— Ну а где их нету? Им, конечно, чистая вода куда милее, но и тут надо посматривать, а то если куснут снизу, так или танцевать больше не сможешь, или к девкам бегать. А кровососы тебя, Леон, вообще не кусают, от москитов не помрешь точно.

— Им адская кровь не нравится.

— И как там у вас, в аду?

— Прохладнее, чем здесь…

— Ну тогда не так уж и плохо.

— Ты в ад захотел, что ли?

— Не то чтобы захотел, просто хуже, чем здесь, уж точно не бывает. А бабы у вас в аду имеются?

— Ну а как же без них?

— И что? Симпатичные хоть?

— А зачем нам в аду уродины?

— И то верно. Ну а так, если несерьезно сходить, найдется куда?

— Ты все еще о бабах?

— А о чем я еще могу говорить?

— Если ноги есть, всегда найдется куда сходить…

— Гы-гы-гы! Вот мы, перед тем как сюда попасть, стояли под Майру. Город на том берегу, а мы на этом. Артиллерия работает, стволы раскалены, пот ручьями течет у них там, а мы на охранении, в реку поплевываем, скучно, хоть вешайся. Поначалу было развлечение в крокодилов стрелять, много их на кровь набежало, обнаглели. Но те ума быстро набрались, перестали показываться, опять скучно стало. Эти, в городе, все на свете проклинают после каждого залпа, нервишки шалят, многие уйти пытаются, а ум-то не у всех имеется. И баба с детками ничего другого не придумала, как на лодке вниз. Ну не одна, мужики там тоже были, да и бабы другие, я так сказал, чтобы понятнее было. Ну артиллеристам тоже скучно, давай по лодке лупить малым калибром. Офицеры старшие к полудню прячутся кто куда, жара невыносимая, а младшим тоже скучно, не препятствовали. Мужики на веслах сбрендили от такого, берега попутали, к нашему править начали. И тут снаряд бабах! Ну не все выплыли, а один вроде поднялся и сразу вниз пошел, крокодилов радовать. Махнул рукой только — и бултых. Ну а куда ему было плыть с ладонью оторванной? В общем, наш берег ближе, некоторые добраться сумели. Мужиков и пацанов мы штыками сразу, не дали разбежаться. Ну а на что они нужны? Баб, конечно, ласково встретили. Жаль, мало было их, только две. Одна такая, уже не молодка, второй лет двенадцать, ни рыла, ни чего-нибудь другого. Ну ей, конечно, показали по-разному, как мужики любить умеют, но мне куда больше старшая понравилась. Ох, я тебе скажу, что вытворяла. Жить хотела очень, а может, и понимала, что доживает последнее, вот и торопилась урвать все, что можно. Мы до этого думали, что эти, женки братские, те еще бревна без сучков. Ну а что, у них ведь религия, а не как у нормальных. Знаешь, как замуж отдают? Рубаху от горла до пят с дырой пониже пупка впереди надевают и в постель к жениху подкладывают. А потом оба три дня не едят ничего, грех отмаливают. Тупые, одним словом. Ну ты уже сам понял, скучные они должны быть, но по той так не скажешь. Вот я тогда и загорелся. Ну, думаю, где одна отыскалась горячая, там и остальные не ледышки. Дайте только до города добраться, всех на этот счет проверю. Малышек тоже не обижу, всех, кого поймаю, плохому научу. А той осады всего ничего оставалось, артиллерии на пары дней работы, и то лишь потому, что стволов больших нехватка, а эти ублюдки понастроили редутов по всей окраине. Ну три дня, ну четыре, и я бы точно узнал, есть там еще горячие или нет. Но тут генерала нашего прихватили, и сразу все остановилось. Ждали возвращения Дюкуса, а с ним никаких баб никогда не бывает, ходишь по расположению, оглядываясь через шаг, как бы самого втихаря не поимели. Тем более я на радостях денщикам его морды поразбивал. Ну когда вешали их перед окнами. Визжали, будто бабы, вот умора. Как думаешь, затаил он зло на меня после такого? Я вот думаю, что затаил. Хорошо, наши решили, что без генерала полная хана всем, и порешили отбивать. Я, само собой, первым вызвался, оставаться там, на милость Дюкуса, ну никакого желания. С нашим генералом мы еще навоюем, будь уверен.

Нескончаемый монолог Шфарича был донельзя противен, но небезынтересен. Я не только в очередной раз убедился, что он та еще скотина, но и получил подтверждение уже известной информации. Главным образом той, которую почерпнул от моториста. В моем положении в лоб выспрашивать не всегда уместно, к тому же людям свойственно врать. Глядишь, там что услышу, там, и в итоге вырисуется четкая картина мира. Пока что ее нет, и раз так, далеко идущие планы составить не получится. Вот и остается тащиться за генералом: какой-никакой, а пока что союзник, раз до сих пор не расстрелял.

Всякие разговоры пришлось прекратить: мы и правда добрались до болота, и только тут я понял, что до этого двигались почти по сухому асфальту.

Продвигаться дальше без слег невозможно: прежде чем поставить ногу, надо тщательно прощупать склизкое дно, выбрать точку, где жердь не проваливается с легкостью, ступить и быстро все повторить, потому как стоять на месте нельзя, быстро засасывает. Если учесть, что нам приходилось тащить носилки и неподъемный пулемет, действо вышло кошмарным. То и дело кто-то с криком проваливался, его с матом вытаскивали, а через минуту начинал тонуть другой. Москиты оставили солдат в покое: их нежные жала не могли пронзить корку грязи на лицах. Зато пиявки по ней ползали, как по своей гостиной, и обедали без малейшего стеснения. На них уже никто не обращал внимания, как и на мохнатых многоножек, то и дело падавших на голову с ветвей и лиан. Местами продвигаться удавалось лишь по разветвленной коренной системе деревьев, эти великаны росли в пузырящейся жиже как ни в чем не бывало.

С каждым шагом религиозные фанатики становились все более и более симпатичными. Я уже почти жалел, что не остался на пастбище их дожидаться. Глядишь, удалось бы сочинить приемлемую сказочку и сойти если не за ангела, то хотя бы не за создание из преисподней. Потому как здесь становится все хуже и хуже, в то, что этот грязевой ад когда-нибудь закончится, уже не верится.

— Господин генерал, суша впереди!

— Не ври генералу! Мы еще и половину не прошли!

Половину?! О великие боги, за что вы меня так наказываете! Может, и правда суша? Может, Мушду что-то перепутал с расстоянием? Шфарич ведь рассказывал, что в болотах бывали два солдата, а много ли они запомнили? Да и вряд ли далеко забирались, скорее с краю что-то видели. Ну нечего в таком месте человеку делать, здесь царство гадов и грязи.

Нога соскользнула с корневища, но вопреки ожиданию не провалилась в бездну, как уже бывало, а уткнулась в пусть и противно податливое, но дно. А потом и для второй опора нашлась, и отпала необходимость тщательно прощупывать каждый шаг. Если последнее время мне приходилось идти по грудь, а остальным иногда и по шею, то сейчас уровень жижи начал быстро отступать. Вот он уже на уровне пояса, вот грязь уже стекает по бедрам, а вот и голени показались. Еще несколько шагов, и я, борясь с диким желанием плюхнуться на пузо рядом с остальными обессилевшими солдатами, делаю вид, что мне все нипочем, прохожу вперед, присаживаюсь на склизкое бревнышко с таким видом, будто это роскошное кресло. Рядом плюхается генерал, он тоже устал, но, как и я, вынужден держать марку. Его даже хватает на солдафонскую шутку:

— Хорошо бы сейчас марш-бросок устроить, а то застоялись мы что-то.

Некоторые солдаты даже сумели засмеяться, но тут же заткнулись: мимо пролетела индигового цвета бабочка с крыльями в пару ладоней. В этом царстве грязи, слизи и омерзительных гадов она выглядела невероятно. Это все равно что, бродя по канализации, встретить королеву красоты в розовом мини-бикини.

Шфарич не удержался:

— К нам как-то умник приехал из столицы, он таких ловил, булавками протыкал и сушил.

— Он был плохой человек, — очень серьезно ответил Мушду. — Это бабочки мертвых. Старые люди у нас говорили, что в них вселяются души умерших.

— Дикарские суеверия, — буркнул Грул.

— Может, в этом что-то и есть, — не удержался я. — Вон туда посмотрите.

Из переплетения ветвей и лиан скалился человеческий череп. Чуть дальше на дереве виднелся сверток из какого-то трухлявого материала, там и сям из него торчали кости.

— И ему охота было туда забираться, только для того чтобы подохнуть? — удивился Шфарич.

— Он не забирался, — ответил на это Мушду. — Не подходите к этому дереву. Оно плохое. Опасное. Оно не соками земли питается, ей нужны обезьяны. Людей тоже ест.

— Правда, что ли?! — наперебой загалдели солдаты.

Даже те, кто только что не мог пошевелиться, начали поднимать головы.

— Правда. В этих болотах раньше беглые рабы прятались, на таких островах они ставили свои деревни. Если ловили надсмотрщика или тех, кого посылали плантаторы, связывали и оставляли под деревьями-людоедами. Те оплетали их своими побегами так, что не оставалось ни щелочки, и выпускали желудочный сок. В нем человек медленно переваривался. Сначала кожа, потом жир, губы, глаза, потом все остальное. Долгая и очень плохая смерть.

Мюльс, глядя на дерево, тихо произнес:

— Жалко, бензина нет.

— Плантаторы то же самое делали, — продолжал Мушду. — От этого даже выгода получалась, потому что древесина у этого людоеда редкая и дорогая, а если кормить его хорошо, ее качество лучше становится.

— Ты, я вижу, много чего про болота знаешь, — произнес Грул. — Может, подскажешь дорогу короткую на другую сторону? Погоня за нами, да и обложить трясину со всех сторон могут.

Мушду покачал головой:

— Здесь один год дорога хорошая, а на другой год ее уже не будет. Болота живые, все меняется очень быстро. Да и не бывал я здесь, просто таких мест в провинции немало, если одно видел, считай, что все посмотрел. Люди устали, но долго на этом островке оставаться и правда нельзя, люди Дьеркастов местные, им здесь гораздо привычнее, быстро догонят.

— А ты что скажешь, Леон?

И чего это он взял привычку спрашивать мой совет по поводу и без? Перебирает кандидатов на вакансию начальника штаба, что ли?

— Я думаю, что Мушду прав: местным это болото знакомо, догонят и силы сохранить при этом сумеют. А мы с ранеными и этим трижды проклятым пулеметом, может быть, даже сами утонем, не дождемся их.

— И что дальше?

— Вы генерал, вы лучше всех должны понимать, что дальше.

— Тут ты прав, — кивнул Грул, после чего громким уверенным голосом заявил: — Солдаты, я знаю, что вы смертельно устали. И потому мы останемся здесь, на острове, для отдыха. Понимаю, что это не лучшее место, но другого нет. Рано или поздно сюда придут вакейро Дьеркастов или вояки братьев. Это хорошая позиция, сколько бы их ни было, для атаки им придется выбраться на сухое. У них старые ружья, которые заряжаются через дуло, вряд ли вообще выстрелят после перехода через болота, а перезарядить их, сидя по уши в этой жиже, не у каждого получится. Мы расчистим от лиан подходы к острову, их будет видно пусть не издали, но на приемлемой дистанции. Будем стрелять, пока не убьем их всех. Берегите патроны, их у нас не ящик. А теперь немного отдохнем и за работу, лиан много, на всех хватит. А потом вычистим оружие и будем ждать гостей.

Глава 11

Генерал не обманул, работы хватило всем. Он и сам не погнушался принять участие, и даже мне, чистокровному демону-тунеядцу, пришлось помахать саблей. Учитывая, что местные лианы по прочности пытались конкурировать со стальным кабелем, оружие из дрянного металла тупилось быстро, а на всю ораву имелся всего один точильный камень. Очередь к нему не рассасывалась, но это помогало мало. В общем, трудностей хватало, но мы их кое-как преодолели.

Гораздо тяжелее было справиться со скукой и сонливостью. Устроившись за бревном, которое прежде использовал вместо лавки, я изо всех сил старался не клевать носом. Но тяжелая ночка и утро сказывались, очень непросто было делать вид, будто ты воплощение свежести. Даже поговорить на важные темы не получалось, слишком много вокруг лишних ушей, а я предпочитаю проводить подобные беседы с глазу на глаз. Иногда прилегала та самая великолепная бабочка, но эффект от ее созерцания был уже не тот, к тому же после страшных сказочек Мушду при виде такого чуда глаза так и норовили покоситься в направлении зловещего дерева. Ведь если туземного происхождения офицер прав — в этом чуде мира насекомых прячется душа погубленного плотоядным растением человека. Несмотря на приписываемое мне демоническое происхождение, я со скептицизмом отношусь ко всякого рода суевериям, но сейчас, в таком месте и при таких обстоятельствах, все воспринимается несколько иначе. Как-то не по себе становится.

Бороться с сонливостью помогали насекомые. Пиявки здесь ползали по суше, будто по любимой грязи, продолжая атаковать измученных солдат. Москиты тоже никуда не исчезли. Но меня они не трогали, как и прежде, зато здешние муравьи оказались тем еще злом. Упитанные, с мощными жвалами, они норовили забраться под одежду и ползали там, вызывая нестерпимый зуд. Стоило хлопнуть по источнику беспокойства, как мгновенно получал болезненный укус. Может, им и не нужна моя кровь, но какая разница? Все равно крайне неприятно.

У одного из солдат с шеи сняли клеща. Кровопийца разбух до размеров шарика для пинг-понга, и кто знает, может быть намеревался вымахать до габаритов арбуза. Но не получилось, его трапезу прервали, после чего устроили тотальный обыск всех и нашли еще несколько гадов на начальных стадиях пиршества. Всех казнили на пламени спичек, гады считались погаными, простого раздавливания для таких недостаточно.

Вот в таких нестандартных развлечениях и проводили время.

В очередной раз клюнув носом, я едва его не разбил, успев остановиться в трех миллиметрах от поверхности бревна. Стряхнув с предплечья суетливого муравья, посмотрел в сторону болота. Тропа, по которой мы прошли, до сих пор была прекрасно видна. Будто канал пробитый в зеленом покрове. Так, по сути, и есть, ведь поверхность жижи сплошь затянута мелким плавающим растением вроде ряски, а мы при движении его топили или разгоняли в стороны. Течения нет ни малейшего, неизвестно, когда эта темная линия затянется и вернет прежний цвет.

Из пучины вырвался пузырь, затем еще несколько, а потом показалось что-то темное, будто субмарина всплывает. Всего лишь гнилой обломок дерева, но при наличии минимальной фантазии можно было подумать, что здешний водяной пытается подглядывать за наглецами, вторгшимися в его владения.

Не успела деревяшка как следует всплыть, как на нее откуда-то из ветвей прыгнула зеленовато-желтая лягушка. Едва не утопив своим весом новорожденный островок, земноводное раздуло щеки, заквакало было, но тут же было наказано за шумливость. Стремительный бросок с тех же ветвей; и вот лягушка уже жалобно пищит в вытянутой пасти. Змея, ухватив добычу за перепончатую лапу, проглатывала неспешно, дав жертве как следует прочувствовать момент и успеть пожаловаться всей округе.

За спиной послышался удар по металлу. Затем еще и еще, а потом страдальческий вздох. Это несчастный Мюльс пытался починить пулемет.

Вот еще очередные солдафонские ужасы. Он и без того в такой ситуации обуза, а неисправный не просто лишняя ноша, а ноша бредовая. Но генерал ни секунды не колебался, когда приказал его тащить. Не пойму, за что Грула так любят, раз без раздумий пошли на штурм тюрьмы. Это ведь открытый мятеж, за который полагается виселица или расстрел, а может, и что похуже, ведь здешние порядки откровенно людоедские. С них станется на кол посадить или сварить заживо, суток здесь не пробыл, а уже несколько раз слышал не одну историю о самых страшных видах казни. В общем, гуманизм здесь, похоже, — пустой звук.

Кстати, непонятно почему. Ведь это не столько понятие этики, сколько практицизма. Если не жалеть никого вокруг себя, ничего хорошего в итоге не выйдет, потому как и тебя тоже жалеть не будут. Людоедский мир обречен если не на вымирание, то на жалкое прозябание. Но здесь только и слышно: «расстрелять», «повесить» и прочее. Почти во всех разговорах так или иначе упоминаются лютые казни или просто насильственная смерть.

Или мне «повезло» в такое общество попасть, а где-то по соседству живут вполне нормальные люди?

А вот еще странность: и солдаты, и Мюльс при любом упоминании религии морщатся, будто им тухлого мясца предложили понюхать. Говоря о фанатиках, они спокойно обсуждают ужасы, которыми чревато попадание к ним в плен, но очень сильно напрягаются при любом намеке на божественное. Будто это нечто дико постыдное, заслуживающее лишь снисходительных смешков. Все равно как мы себя ведем, если обсуждаем глупейшие дикарские суеверия или омерзительные извращения.

Впрочем, не совсем, ведь к рассказам Мушду, а это все те же суеверия, отношение заметно уважительнее, чем к религиозности воинственных братьев-блезов. То есть бурную реакцию вызывает лишь всякий намек на божественное, это недопустимо при общении друг с другом. Что там говорить: солдаты ругаются, сквернословя на все лады, раненые жалуются матери и друг дружке, но никто при этом не упоминает высшие силы. А ведь давно подмечено, что в окопах атеистов не бывает.

Впрочем, нет, имелось одно исключение. Бедолага Дат о божественном вспоминал если не через слово, то частенько. Единственный из всех, кого я здесь видел. Впрочем, он очень сильно отличался от остальных. Скорее даже не имел с ними ничего общего. И при этом вряд ли был одним из братьев-фанатиков.

И еще интересный факт — его закрыли наглухо по особому распоряжению наместника. Как я понял, эта личность здесь главная власть: метрополия далеко, даже серьезные вопросы гораздо эффективнее решать на месте, так что колониальные власти позволяют себе многое. И чем же их так заинтересовал Дат? Умением вызывать демонов? Но тот и сам не знал, что способен на подобные трюки. Чем дальше я думаю над произошедшим, тем более склоняюсь к мысли, что тогда все произошло из-за стечения обстоятельств. Даже можно сказать — почти невероятного стечения обстоятельств.

Ну если вспомнить все изначально: для начала мое тело начало падать, ускоряясь под действием земного притяжения. И, должно быть, к моменту переноса успело прилично разогнаться. В моем рюкзаке при этом находилось подозрительное древнее изделие. На вид простое украшение, но какое-то очень уж странное, нефункциональное. Это не брошь, не перстень, не подвеска — не пойму что. Даже красочным яйцам Фаберже не откажешь в некотором практицизме, но здесь он не просматривается. А тут еще новоявленный чернокнижник, рехнувшись от созерцания мокриц по стенам, не придумал ничего лучшего, как прибегнуть к давно позабытому ритуалу вызова демона. Причем сам его толком не знал, домысливал что-то.

Пентаграмма, разогнанное до неведомой скорости тело несчастного меня, загадочная штуковина в рюкзаке, ради обладания которой неизвестный заказчик не пожалел кругленькую сумму, ритуал, проводимый экстрасенсом. Бабах! Ну привет, демон Леон.