Демон-самозванец

Сегодня я приобщусь к новому для себя транспортному средству, и этот факт меня не вдохновляет. К тому же я не сам по себе лететь должен, а в роли пассажироперевозчика. В гондоле дирижабля ради облегчения веса выломали все хлипкие перегородки, и теперь среди руин былого величия разместилось шесть десятков солдат. У каждого винтовка, у некоторых еще и револьвер тяжелый, вещевые мешки с личным барахлом, запасы патронов. Тяжеленный трофейный пулемет Грул оставить отказался, мотивируя свое решение редкостью и дороговизной такого оружия. В общем, для аппарата, никогда не поднимавшего более двух десятков пассажиров, нагрузка более чем приличная.

Попытка создать из солдат технически подкованную команду оказалась успешной лишь частично. Как я понял, бравых ребят набирали главным образом из крестьянских семей, так что выбор невелик. Если рядовой где-то когда-то познакомился с работой паровой молотилки — уже ценный кадр. Ну какая разница, что она не похожа на дирижабль ни с какого ракурса? Жалкие оправдания, бегом карабкайся на рабочее место, парень.

Мое рабочее место выглядело следующим образом: три металлические трубы с раструбами, несколько веревочных тяг и вмонтированный в стену громоздкий прибор для определения высоты. Называть этот тихий ужас альтиметром язык не поворачивался. Но спасибо, что хоть такой есть, и отдельное спасибо мордоворотам Грула за то, что не раскурочили его вместе с остальным хозяйством. С помощью всего этого барахла я должен отдавать приказы на посты. Многоопытный Мюльс, правильно оценив всю бездну моей неосведомленности, слезно умолял лишь об одном: четко вперед посматривать, примечая отклонения от курса.

Как в сложившейся ситуации на этот самый курс выходить, ни он, ни тем более я не представляли. Но так как для нас обоих на первом месте стояло желание убраться из тюрьмы куда угодно, мы этим вопросом сильно не озадачивались.

В общем, оценив весь этот примитивизм, я хотел было обессиленно завалиться в капитанское кресло, но вовремя вспомнил, что его, как и многое другое, безжалостно выбросили. Но не так уж обидно, потому как даже Грулу пришлось стоять.

Поручней, кстати, не осталось. И вообще в истерзанной гондоле мало за что можно было ухватиться. А я, руководствуясь мелкой местью, не стал никого предупреждать, что взлет скорее всего будет непростым.

— Отдать балласт!

Дирижабль даже не дрогнул, а ведь всем понятно, что, скинув каменные блоки, удерживающиеся на днище гондолы, он должен скакнуть резвым жеребцом. Вот ведь повезло с командой…

До солдат дошло после третьего раза. Послышались гулкие удары по крыше тюрьмы, пол под ногами заходил ходуном, заскрипели все эти растяжки, расчалки, распорки. Если они с такой же скоростью будут отдавать швартовые, дело плохо, потому заорал во всю мощь легких:

— Офицерам! Проследить, чтобы кормовые швартовые отдали точно по приказу! Я сказал: точно по приказу! Иначе все здесь останемся!

Не знаю, поможет ли, но тут не разорваться: два каната впереди, два сзади, и те и те одинаково важны. А еще важнее последовательность, с которой эти пуповины, связывающие нас с крышей, будут обрываться. Мелкую путаницу мы, возможно, перенести сможем, но при крупной дирижабль завалится на одну из четырех сторон, или перевернется, или врежется в крышу, после чего отскочит от нее подобно мячику. В общем, вариантов масса, и приятных среди них нет.

— Начинаем!

Надеюсь, труба, в раструб которой я это прокричал, донесла звук голоса до Мюльса. Уж на него надежды куда больше, чем на офицеров: толстячок жизнь любит и готов локти искусать, чтобы отсюда выкарабкаться.

— Давайте!

Отмашка солдатам, пристроившимся на крыше прямо у меня над головой. Вот и началось. Один орудовал саблей, второй широким ножом, причем он справился быстрее. К счастью, ненамного: передняя часть дирижабля, освободившись, начала плавно и без перекосов приподниматься. Это хорошо было видно по приближению линии среза крыши.

Сколько там просил Мюльс? Чуть-чуть? А сколько это чуть-чуть? Вроде нос уже прилично задрало. Ладно, будем считать, что пора.

— Задние отдать! Бегом!!!

Мой крик подхватили остальные, пол под ногами дрогнул, срез крыши мгновенно исчез из поля зрения, затем вновь появился в проеме окна и перемещался куда быстрее, чем поначалу. Взревел двигатель, дирижабль рванулся вперед, но все равно нос продолжал опускаться, и я, вцепившись в трубы связи, бессильно наблюдал за неотвратимым приближением темной поверхности тюремного двора.

Пожалуй, это как раз тот момент, когда принято вспоминать всю прошедшую жизнь…

Но нет, мотор завыл раненым зверем, над головой послышался треск напрягающейся несущей конструкции, вроде бы там даже что-то лопнуло. Но ура! Мы выровнялись, и нос даже приподниматься начал. Но опять не все хорошо потому как происходит это куда быстрее от заявленной Мюльсом плавности. Опасно быстрее, это даже для меня очевидно.

Пол перекосился совсем уж безобразно, послышались первые крики, кто-то, завалившись, покатился к корме, увлекая за собой остальных. Как я уже говорил, держаться в гондоле теперь особо не за что, так что процесс быстро приобрел всеобщий характер. Самопроизвольное перемещение пассажирской массы быстро усугубило крен, ведь основной груз теперь сосредоточен позади. Я с замиранием сердца ждал неизбежного момента, когда баллон примет вертикальное положение. Маломощный и к тому же проблемный двигатель не сможет в таком случае продолжать толкать этот гибрид воздушного шара и самолета. Перегруженный аппарат начнет падать, причем вряд ли равномерно. Нас при этом будет швырять во все стороны, выбрасывать в опустевшие оконные проемы, складывать в кучи то в одном месте, то в другом.

Помрем от страха и увечий еще до контакта с землей.

Что-то со свистом влетело в окно, промчалось через гондолу, пронзило деревянную стенку, выбив облачко мелкой щепы и опилок. Биография у меня богатая на события, случалось даже, что стреляли, убить хотели… вот ведь негодяи. Но чтобы вот так, в ситуации, когда ты летишь под исполинской газовой бомбой и кто-то с земли выпускает пули…

Еще попадание, еще и еще. Перекошенный и перегруженный дирижабль поднимался не так быстро, как хотелось бы, мы все еще невысоко, и, должно быть, как раз над теми ребятишками, которые носились вокруг тюрьмы с факелами. Винтовки у них, похоже, тоже имеются, и стреляют они метко, несмотря на темноту. Проектировщики аппарата главным образом заботились о весе конструкции и насчет бронирования не озаботились. Вскрикнул первый раненый, затем второй. Пули легко прошивали тонкие доски, и лишь малая плотность огня позволяла надеяться на что-то хорошее.

Один из солдат, которые обрубали швартовые, повис в своем веревочном коконе. Похоже, отмучился. Легко ушел, даже вскрикнуть не успел, всем бы так. Опять свист возле уха, да так близко, что я инстинктивно дернулся, потерял равновесие, пришлось хвататься за переговорную трубу второй рукой. Спасибо, что хоть какую-то точку опоры оставили.

— Крен на корму! Руль! Вертикальный руль! — донесся обреченный вопль Мюльса.

Сомневаюсь, что кто-то сейчас расслышит мои приказы, но все же ору в каждую трубу по очереди:

— Вертикальный руль в горизонтальное положение! Быстрее!!!

Или физика сработала, или кто-то из выбранных перед полетом солдат не растерялся, но вроде приказ выполняется. Нос перестал подниматься, дирижабль несколько мгновений провисел в одном положении, затем медленно, нехотя начал выравниваться. Я не знаком с земными аппаратами подобного типа, может, у нас все не так, но этот представлял собой что-то вроде гибрида с самолетом. Как и у них, на скорости можно было управлять с помощью рулей, и горизонтальных, и вертикальных. Правда, для этого требовались четкие действия всей команды, чего у нас по известным причинам быть не может.

Ну наконец-то, почти выровнялись, лишь чуть вверх перекошены, да и влево кренимся. Но это уже ерунда, я бы даже сказал, что у нас сейчас полет практически в штатном режиме.

Но уже в следующий миг понял — все не так. Ну не стал бы сюда врываться Мюльс с таким диким выражением физиономии. Да и как бы он бросил двигатель и все остальное кормовое хозяйство?

— Леон! Мы падаем! Мы не набрали высоту! Баллон пробит пулями, водород струей хлещет прямо на корму! Я заглушил мотор!

Генерал Грул, выбравшись из груды постанывающих тел, поднялся, невозмутимо одернул китель и, как это умеют делать военные, умудрился рявкнуть спокойным голосом:

— Леон! Доложить, что происходит!

— Мы падаем.

— Это я уже понял! Что предпринимаете?!

— А ничего. Высоту набрать не смогли, слишком сложный взлет, а теперь и не наберем, мотор заглушен.

— Так заведите! Мне, что ли, вас учить всему?!

— Вы разве не слышали Мюльса? Баллон пробит пулями, струи газа хлещут по корме, а двигатель как раз там. Одна искра из выхлопной, и наш недолгий полет окончится фееричным фейерверком.

— Проклятье! А если я прикажу вышвырнуть тебя и Мюльса за борт?! Уж он теперь нам точно не нужен без своего мотора!

На такое я мог лишь плечами пожать:

— Да валяйте, можете хоть всех выбросить. Даже отсюда я слышу, как шипит газ. Похоже, оболочку не просто пробило, она лопнула, причем не в одном месте. На вашем месте я бы сейчас подумал, как будем приземляться.

— Ну так думай, Леон, для чего еще ты мне нужен?!

— Э… Генерал, мне только что было указано выбрасываться за борт, вместе с Мюльсом.

— Не путай воинский приказ с обсуждениями военного совета! Делай что-нибудь!

Молча пробравшись через приходящих в себя солдат, ухватил пребывающего в легком ступоре моториста за руку, затащил в его крошечный отсек, прошептал в самое ухо:

— Думай, Мюльс, что можно сделать?

— Тут солдат стоял, следил за мотором… Нет его, выпал… Эти варвары выломали предохранительную решетку…

Рот Мюльса растянулся в бессмысленной улыбке.

Вздохнув, я как следует встряхнул толстячка и рявкнул:

— Ты вопрос мой слышал?!

— Слышал. Нечего думать, падаем мы. Все быстрее и быстрее. Высота малая, но нам хватит.

Плохо дело. И про парашюты, я так понимаю, можно даже не заикаться. Если и были, радостные солдаты их давно выбросили.

— А ты сможешь двигатель завести?

— Не знаю, может, и смогу. Но нельзя это делать, водород везде. Да и зачем?

Как я уже говорил, опыта в дирижаблевождении у меня нет. Зато с самолетами знаком чуть лучше. Раз уж у этого шарика-переростка есть рулевое управление, так почему бы не сделать шаг дальше?

— Мюльс, что сейчас под нами?

— Что всегда — земля.

— Это я понимаю, но мне нужны детали: горы там, море или что?

Пожатие плеч:

— Гор рядом нет, леса местами, а в основном поля с перелесками, пастбища огромные. Земля тут хорошая, джунгли давно уже свели.

— А если, как на взлете, дать тягу в тот момент, когда до земли останется всего ничего, и руль высоты в стартовое положение поднять?

— Зачем?

— А затем, что мы начнем двигаться по горизонтали и одновременно подниматься.

— Нет. Это у нас не получилось с целыми баллонами, а с таким тем более не выйдет.

— Ну хоть погасим тягой скорость падения.

— Вряд ли. Да и если выйдет, то вертикальную скорость переведем в горизонтальную, да еще и со снижением. Так и так врежемся в землю.

— Да, но уже по касательной. Мне кажется, так будет лучше.

— Не лучше. Да и загоримся при работающем моторе, водород быстро уходит.

— С этим что-то можно сделать?

— Нет. Баллоны с газом выбросили, компрессор без мотора не запустится, да и толку от него. Баллонет тоже пробит. Да тут все пробито…

— Что еще за баллонет?

— Ну… в основном баллоне по оси набора у нас проходит управляющий резервуар с возможностью… — Мюльс осекся, глядя на мои стекленеющие глаза, махнул рукой: — Ну что-то вроде плавательного пузыря у рыбы, высоту менять позволяет. Да и неважно уже. Минуты две у нас, и все, я уже землю различаю. Вроде поля там…

Решения надо принимать взвешенно, хорошо обдумав, но сейчас не тот момент, и потому я решительно приказал:

— Заводи мотор!

— Ну как скажете. Только поднимитесь наверх, прикажите снова руль задрать.

— Ну что там у вас? — заглянул Грул.

Я лишь рукой взмахнул:

— Ничего хорошего, но кое-что попробуем. Держитесь, генерал, иначе будет больно.

Больно будет в любом случае, но зачем же такое сообщать пассажирам?

Глава 9

Однажды, не так давно, в какой-то принципиально другой жизни, довелось мне растрачивать славные деньки беззаботной молодости в солнечном месте, где можно было круглые сутки жить на пляже, питаясь фруктовым салатом, сексом и алкоголем. С последним у меня сложные отношения: при такой работе увлекаться нельзя, но и полные трезвенники у нас не приветствуются. В общем, имеется симпатия, но без фанатизма, и что зря в меня не вольешь: предпочитаю дегустировать, а не набираться под горловину.

Но в тот раз все было иначе…

Как же ее звали?.. Проклятье… А, впрочем, какая теперь разница… Хорошо я тогда посидел с теми немцами. Они заявились уже на не вполне твердых ногах, ну а я почему-то решил, что настал тот самый момент, когда можно и нужно отомстить за Сталинград. Разумеется, мне пришлось заливаться с ними на равных, но когда ставишь целью споить кого-то другого, а не себя, способности самоконтроля резко возрастают.

Но тут система дала сбой. Немцы уже пребывали в состоянии, при котором можно вырезать почки для трансплантации, а жертва не перестанет храпеть, но я еще чувствовал себя огурчиком, пусть и маринованным. А тут она навстречу, и вы, наверное, знаете, как бывает: неожиданная для обоих симпатия с первого взгляда, улыбочки, как бы невзначай задеть…

Эх…

Лакала она, как некормленая лошадь, и в отличие от стандартных девушек не крутила носом при выборе пойла. Бар и без того не очень, а белых обезьян в тех краях не считалось грехом бессовестно обмануть, особенно если они уже не вполне трезвые, так что употребляли мы, судя по трагичности последствий, жидкость для противотанкового огнемета. Я уже был хорош, а после такого события того вечера быстро опустилась непрозрачная штора, за которую так и не смог потом толком заглянуть.

Как же мне потом было плохо — цензурными словами это не передать. Я почти вышел из тела, настолько высоко было желание бросить эту страдающую оболочку.

Но сейчас я понял, как можно описать произошедшее без ненормативной лексики. И даже знаю, как повторить мой опыт без посредничества алкоголя. Всего-то и надо каким-то способом заполучить билет на дирижабль, команду которого перед взлетом расстреляли, оборудование и вообще все, что было, выбросили, стекла вытащили вместе с рамами. Ну, в общем, там длинный список нехорошего, включая обстрел с земли и гул сердца, когда каждое мгновение ожидаешь взрыва водородно-воздушной смеси, которая весело задувает на раскаленный движок, настолько доисторический, что списали его еще до появления многоклеточной жизни.

Потом был удар. Пусть я и уверял Мюльса, что мы сядем, как лыжник с трамплина, не примяв ни травинки, но на деле все оказалось совершенно не так. Треск, рывок, и я рыбкой вылетел в оконный проем, навстречу земле. Она оказалась на удивление мягкой, но колючей, а потом я почему-то вновь оказался в воздухе.

Потом…

Потом вроде бы была вода или что-то мокрое, а сверху падало тяжелое и больно било. Возможно, на меня свалился дирижабль или как минимум оторвавшийся двигатель. Далее непроницаемый черный занавес, за которым нет ни малейших воспоминаний, и вот я лежу непонятно где и в чем, болит абсолютно все и плохо так, как было в тот раз, с той позабытой красоткой.

Нет, в тот раз было значительно лучше. Я знал, что если справиться со слабостью, выпить местное средство на основе кокосового молока, принять душ, вспомнить кое-что из йоги, то еще задолго до вечера буду готов продолжать прожигать жизнь. Место располагало: море, песок, пальмы, веселье, стада девушек в одеяниях из пары ниточек, музыка отовсюду, не улыбаются лишь те, у кого нет рта.

Сильно подозреваю, что здесь вышеперечисленный список будет существенно урезан.

Для начала чуть самодиагностики. Не открывая глаз, постараться сделать глубокий вдох и выдох. Если пробиты легкие, боль или хрип это покажет. Что в рот, что в нос воздух заходит одинаково успешно, хоть в последнем случае ощущается какая-то вонь. Остается надеяться, что не от меня.

Вроде бы хрипа вырывающейся из ран пены тоже нет. Теперь пошевелить пальцами ног и рук. Слушаются хорошо, и онемения не ощущается. Скорее всего позвоночник цел или поврежден не сильно. Ну теперь можно и глаза открыть, проверить, не ослеп ли.

Нет, не ослеп. Лежу животом на подстриженной лужайке, прямо перед глазами возвышается исполинская куча свежего навоза, вот он-то и раздражает нежные ноздри потомственного горожанина. Вижу это прекрасно, ночной тьмой и не пахнет, хотя солнечных лучей тоже не видать.

Ладно, будем считать пока, что легко отделался. Приложило о землю как следует, вот и мучаюсь после удара.

А что такое колючее было? Ну что-то, на миг прервавшее мой свободный полет?

С великим трудом обернувшись, увидел, что валяюсь в нескольких метрах от жердевой изгороди, за которой возвышается исполинский стог соломы. Похоже, именно он меня немного задержал, смягчив падение. Жаль, не влетел в него как следует, а скатился с мягкой вершины. Но спасибо, что приземлился не на колья заборчика.