Кто написал «Тихий Дон»? Хроника литературного расследования

Потом мы несколько раз разговаривали с Марией Васильевной Спуре, и ее рассказ позволил в деталях представить картину жизни московской коммунальной квартиры начала двадцатых годов, на пороге которой нежданно-негаданно появился молодой работник домоуправления.

Итак, вселению сопутствовал скорый суд, решивший дело в пользу ответчика. Его поддерживало домоуправление в лице некоего управдома, человека кавказского происхождения, фамилия которого, по словам Марии Спуре, оканчивалась на «ян», по-видимому, армянина. Он-то и выступил с пылкой речью, высказался насчет того, что Михаилу Шолохову не комнату, а дворец нужно предоставить…

Вселился в эту комнату Михаил Шолохов гол как сокол. Он даже, несмотря на суд, попросил хозяйку оставить ему бархатные занавески, висевшие на окне, поскольку ему не на чем было спать. Вот на таких «бархатах» возлежал писатель в первой своей московской квартире.

Теперь можно точно сказать, что въехал он сюда осенью 1923 года. Случилось это до появления в печати первого газетного фельетона-рассказа. Почему можно так утверждать?

Хотя в квартиру № 5 Михаил Шолохов явился нежеланным жильцом, тем не менее, благодаря веселому и общительному нраву он быстро сошелся со своими недавними истцами. Ему прощалось даже то, что почти целый день окуривал квартиру дымом. Правда, душистого, хорошего табака.

К работе в домоуправлении вечно шутивший жилец относился с юмором, рассказывал, что сидит, обложившись толстыми книгами, смотрит в них и ничего не понимает. О том, что он пишет рассказы, однако, никто не догадывался. Но вот однажды пришел Михаил Шолохов домой в отличном расположении духа, наведался к Аксеновым и показал всем свежий номер газеты, где напечатали его первый фельетон-рассказ.

– Вот напечатали подвальчик, давайте прочту, – предложил он, усаживаясь на диване. То была не «Комсомольская правда», как пишет Мария Спуре, а молодежная газета с похожим названием – «Юношеская правда».

Особенно смеялась девочка в том месте, где автор упоминал «облезлый зад лошаденки».

Это описание лошади легко найти в фельетоне под названием «Испытание», напечатанном 19 сентября 1923 года. С него началась литературная работа писателя. Вот почему автор был так рад, что даже прочитал первое сочинение вслух соседям.

Значит, поселился Михаил Шолохов в Георгиевском переулке до 19 сентября, как раз примерно тогда получил направление на бирже труда на работу в домоуправление.

Кстати, располагалось оно, как помнит М. А. Спуре, напротив их дома, в доме № 3. И если это подтвердится, то мы будем знать и место, где работал некогда будущий автор «Тихого Дона», просиживая над конторскими книгами.

Теперь несколько слов о жильцах самой квартиры. До революции проживали в ней Гремиславские: Яков Иванович, Мария Алексеевна, ее девичья фамилия – Чудинова, их сын Иван. Жил также брат Чудиновой Василий Чудинов, артист балета Большого театра… Вот почему Мария Петровна Шолохова называла Гремиславского актером Большого театра!

Василий Чудинов, как и Гремиславские, имел дачу в Химках, в трудные годы разрухи часть ее сдавал Аксеновым. Им Чудинов и предложил поселиться в московской квартире Гремиславских, предпочитая иметь соседями хороших знакомых, чем чужих людей. Их бы непременно прислало домоуправление, уплотняя тогда квартиры центра Москвы, куда Московский Совет переселял в «буржуазные» кварталы пролетариев окраин, подвалов, бараков, после которых комната даже в коммунальной квартире выглядела значительным улучшением.

Квартира Гремиславских была обычной для центра Москвы. Пять комнат (две на одной половине, три – на другой), кухня с русской печью. Одна большая проходная комната прежде служила приемной, куда приходили, чтобы взять напрокат парики, сработанные хозяевами, мастерами по изготовлению париков. Вот в этой большой комнате поселились Аксеновы с дочерью Машей. Поначалу они заняли без особого разрешения и маленькую комнату, числившуюся за художником Иваном Гремиславским. Домоуправление считало ту комнату свободной, поскольку художник несколько лет жил за границей. Как мы теперь знаем, ее-то и предоставили Михаилу Шолохову.

Та комната была действительно маленькой, но изолированной, никаких тесовых перегородок, стенки, отделявшей от шумных соседей – сапожной мастерской, здесь не было никогда.

* * *

Узнав все это, звоню в Вешенскую. Слышу в трубке голос Марии Петровны Шолоховой – она хорошо помнит первую московскую квартиру и жившую в ней соседскую девочку.

– Комната наша была пустая. Жили мы тут вдвоем пять месяцев, в конце мая 1924 года уехали на Дон. Потом Михаил Александрович возвращался в Москву один. Ездили и всей семьей, но жили недолго на Клязьме, под Москвой…

– Значит, сапожников «за тесовой перегородкой» в квартире Гремиславских не было?

– Нет, – твердо отвечает Мария Петровна.

Вот тут пора сделать несколько уточнений. О какой же комнате Шолоховых «за тесовой стенкой» и соседствующих за ней сапожниках за двадцать лет до выхода книги В. Воронова вспоминал писатель Николай Гришин в опубликованных в приложении к газете «Комсомольская правда» мемуарах, посвященных жизни Михаила Шолохова в Москве?

Николай Гришин, единственный из всех знакомых и друзей Михаила Шолохова, подробно описал московское жилье Шолоховых двадцатых годов. Есть в этих воспоминаниях, однако, детали, которые требуют опровержения. Цитирую:

«…Я бывал у Шолохова в Огаревом переулке… Небольшая мрачная комнатенка, одна треть которой перегорожена тесовой стенкой. В первой половине работают кустари-сапожники, рассевшись вокруг стен и окон на низких чурках. Стучат молотки, кто-то напевает, двое переругиваются, четвертый насвистывает. По вечерам и праздникам у них выпивка, галдеж, вероятно, и драки. За перегородкой узкая комнатенка, где живут Шолохов с Марией Петровной. В комнате койка, простой стол и пустая посудная тумбочка. Короче говоря, апартаменты и окружение явно не творческие…».

Как видим, описание шолоховской комнаты Н. Тришина совпадает с описанием в книге В. Воронова. У одного – «тесовая перегородка», у другого – «тесовая стенка», у одного за ней мастерская, где стучали молотками мастеровые люди, у другого – мастерская сапожная. Только вот в чем загвоздка: Михаил Шолохов и Мария Петровна называют своим Георгиевский переулок в 1923–1924 годах, а Николай Гришин утверждает, что бывал у них в гостях в «Огаревом переулке» в другое время – в 1925–1926 годах.

Выходило, что и после приезда в Москву в 1924 году, и спустя некоторое время после возвращения с Дона в столицу в 1925 году Михаил Шолохов с женой снимал одну и ту же комнату, с непременным соседством сапожников. Но, как свидетельствуют бывшие соседи Шолоховых, сапожников в их квартире не было, не помнит их и Мария Петровна…

Напрашивается вывод, что автор книги «Юность Шолохова», к сожалению, приписал слова Николая Гришина Марии Петровне…

Дело в том, что «бывать у Шолоховых» Николай Гришин в «Огаревом переулке» в 1925 году (а именно тогда мемуарист познакомился с Шолоховым) и позднее никак не мог, потому что Михаил Шолохов в то время приезжал в столицу один, без жены. Во всяком случае, именно так запомнилось это Марии Петровне, о встрече с которой читатель прочтет далее.

Возможно, что и в 1925–1926 годах бывший шолоховский приятель – домоуправ кавказского происхождения – помог другу поселиться в Москве в отдельной комнате по соседству с шумными сапожниками в «Огаревом переулке», о чем так подробно пишет Николай Гришин. Сапожная мастерская на улице Огарева (ныне Газетном переулке) была в доме № 4. Но если и жил там Михаил Александрович, то только один – без жены.

Что это именно так, нас убедила встреча с М.П. Шолоховой.

– Нельзя ли прилететь к вам в Вешенскую? – не раз звонил по телефону в дом Михаила Шолохова на Дону и спрашивал я у Марии Петровны, вдовы писателя.

– К нам трудно добираться зимой, самолеты не всегда летают, поездом и машиной ехать долго. Скоро я буду в Москве, собираюсь показаться врачам. Вот тогда и встретимся, – предложила в январе 1986 года Мария Петровна.

Так все и вышло. Когда врачи кончили курс лечения, мне разрешили визит в больницу. Беседовать пришлось в похожей на гостиничный номерок палате, где Мария Петровна жила, не облачаясь в халат, в обычной одежде, явно тяготясь долгим пребыванием в замкнутых стенах и необходимостью потреблять лекарства. Но, к счастью, все шло к скорой выписке, отъезду домой, на Тихий Дон.

Оттуда в Москву прибыла она свыше шестидесяти лет тому назад юной женой Михаила Шолохова морозным январем 1924 года, в самом его начале.

– Видели ли вы до этого Москву?

– Нет, не видела, далеко от дома не уезжала. Михаил Александрович приехал в конце 1923 года в нашу станицу Усть-Медведицкую, там мы договорились пожениться и уехать в Москву. Пишут вот теперь, что была у нас свадьба, даже объявилась одна свидетельница, утверждающая, что сидела чуть ли не за праздничным столом. Не было ничего такого.

Приехали мы в Москву и стали жить в доме в Георгиевском переулке, о котором вы писали в газете, в комнате-клетушке. Михаил Александрович по утрам уходил на службу в домоуправление.

Взял его на работу товарищ с армянской фамилией, кажется, Григорян, звали его Лева. Заданиями он не обременял, требований особых не предъявлял, в любое время отпускал, если нужно было сходить в редакцию.

– Кем работал Михаил Александрович?

Счетоводом или что-то вроде этого. Он, бывало, даже успевал писать на работе, а когда приходил, то первым делом говорил: «Глянь, что я написал».

Писал он и в нашей комнате, вечерами, по ночам; утром, когда уходил на службу, я переписывала его сочинения. Почерк у него был разборчивый, ясный, красивый. Почерк и у меня разборчивый, похожий на почерк Михаила Александровича. Он учился в гимназии, я училась в епархиальном училище, была, как тогда говорили, «епархиалка», нас там воспитывали строго, приучали к порядку, дисциплине.

– Чем занимались вы в Москве?

– Дома сидела, в нашей клетушке.

– Не скучно было?

– Я привыкла сидеть в четырех стенах, к затворничеству, еще когда училась в епархиальном училище, поэтому, когда Михаил Александрович уходил по утрам на службу, а я оставалась одна, привыкать к одиночеству не приходилось.

Вскоре после нашего приезда в Москву умер Владимир Ильич Ленин. От нашего дома в Георгиевском переулке было недалеко до Колонного зала Дома союзов. Мы ходили туда. Запомнилось, что на притихших улицах по радио играла траурная музыка. До этого радио мы не видели.

– Как вы проводили время в Москве, куда ходили, с кем встречались?

– Помню, что, когда привез меня Михаил Александрович в Москву, то решил первым делом показать Большой театр – жили мы по соседству с этим театром, в нескольких минутах ходьбы, и соседом у нас был артист Большого театра Гремиславский; фамилию я его хорошо запомнила, потому что она напоминает мою, казачью, – Громославская.

Пошли мы в театр на представление оперы, если память не изменяет, «Борис Годунов». Для меня, приехавшей из станицы, это было потрясение. Не только потому, что увидела такой красивый театр. Мне было страшно неловко за свой наряд. Платье темное, не театральное. Да и Михаилу Александровичу тоже не в чем было тогда ходить по театрам, если брюки шили ему из материнской юбки, зимнюю шапку носил мою. Была я рада, что попала в Большой театр, но не знала, куда себя девать от стыда – казалось, все на нас смотрят, а были среди зрителей, по моим понятиям, великолепно одетые люди. Ведь жила я до приезда в Москву в деревне.

«Зачем ты меня сюда привел?» – набросилась я на него.

Друзей у нас тогда было мало, помню Василия Кудашева, он жил неподалеку от нас.

(Забегая вперед, скажу, что в театр мы редко ходили, в Москве всей семьей любил нас водить Михаил Александрович в цирк. Там однажды происшествие случилось. Он поднял в толпе сына на руки, а когда поставил на пол – карман опустел. К счастью, партбилет был в другом кармане. И в кино редко бывали. В гости приходил к нам известный артист Орлов, Крупины, муж и жена, участники гражданской войны; наши друзья.)

Мы собирались постоянно жить в Москве, но комната в Георгиевском переулке нас не устраивала, с жильем было трудно, мы уехали из Москвы на лето на Дон, к родителям. Михаил Александрович приезжал затем в Москву один. Старшая дочь наша, Светлана, родилась в феврале 1926 года. Мы с ней приезжали позднее в Москву, жили всей семьей на Клязьме, снимали квартиру, но, насколько помню, жили под Москвой недолго.

Мы не сразу решились покинуть Москву. Но служить и работать над книгой оказалось невозможно.

Хотя за то, чтобы занять комнату в Георгиевском переулке, пришлось Михаилу Александровичу судиться, далась она ему нелегко, все же делать нам было нечего, и мы эту комнату покинули навсегда. Уехали и больше в Георгиевский переулок не возвращались.

– Мария Петровна, бывший редактор журнала Николай Тришин в мемуарах рассказывает, что побывал у вас в комнате «за тесовой перегородкой», где якобы по соседству жили сапожники.

– Нет, мы вдвоем не жили в комнате за «тесовой перегородкой», может быть, приезжая в Москву, Михаил Александрович один селился рядом с сапожниками в другом месте – не знаю.

Хочу уточнить еще одну подробность и спрашиваю:

– Мария Петровна, вот пишут в недавно появившейся книге, что вы с Михаилом Александровичем вместе жили в Москве весной 1926 года и, приняв решение писать «Тихий Дон», Михаил Александрович уехал с вами на Дон.

– Не забывайте, тогда у меня на руках была новорожденная Светлана, жить в Москве с младенцем мы не могли. Что-то тут не сходится. Михаил Александрович находился тогда в Москве – это точно, но один. Я приехала позднее, когда Светлана подросла. Ведь дорога с Дона в Москву была тогда долгой, зимой я никогда не решилась бы добираться из станицы до станции с дочерью на руках.

Я попросил припомнить, какой была Москва в те годы, назвать запомнившиеся дома, какие-нибудь ориентиры, близкие к их бывшему дому.

– Помню, что строили тогда почтамт…

Строительство телеграфа, а именно его имеет в виду Мария Петровна, упоминает в мемуарах и Николай Тришин.

Когда Шолоховы жили в доме в Георгиевском переулке, зимой и весной 1924 года, вблизи их «комнаты-клетушки», как называет ее Мария Петровна, на месте будущего телеграфа еще находилось историческое здание бывшего университетского пансиона. Сносить это здание, чтобы строить телеграф, стали позднее. Значит, видеть стройку Мария Петровна могла, только возвратившись в Москву в 1926–1927 годах.

Где бывал Николай Гришин в гостях у друга в 1925 году, где тогда жил Михаил Шолохов?

Мария Петровна считает, что тогда Михаил Александрович мог жить у друга Василия Кудашева. А мог и в другом месте…

Пользуясь случаем, я задал несколько вопросов:

– В какой станице вы жили, Мария Петровна?

– Усть-Медведицкой.

– Кем был ваш отец?

– Казаки избрали его станичным атаманом, в его ведении находилась почта, но он не воевал ни на чьей стороне. Когда власть менялась, отца первым делом арестовывали. К счастью, все обошлось, хотя судьба его не раз висела на волоске. В нашем доме квартировал комиссар Малкин, проводивший репрессии против казачества. Он описан Михаилом Александровичем в «Тихом Доне». Но хочу сказать по справедливости, отца моего комиссар Малкин не тронул, хотя как станичный атаман он значился в списках приговоренных… Брат мой родной в те дни покончил с собой; он был псаломщиком в церкви, опасаясь расправы, наложил на себя руки. Была у меня сестра, к слову сказать, никогда не состоявшая в родстве с Н. С. Хрущевым, как об этом многие говорят. Перед нашим домом в станице располагалась артиллерийская батарея. Одним словом, вся гражданская война прошла перед глазами и запомнилась на всю жизнь. Видел все своими глазами и Михаил Александрович, все хранил в памяти. Писал роман целыми ночами, жил тогда у кузнеца, чтобы никто ему не мешал. Но это уже события, происходившие на Дону. Приезжайте, – сказала на прощание Мария Петровна, – когда наступит лето.

Между прочим, Мария Петровна Шолохова – свидетельница того, как ее муж сочинял роман. Более того, она помогала ему в работе, переписывала набело черновики, как это делала Софья Андреевна, переписывая сочинения своего мужа. Льва Толстого.

И вот с таким источником информации ни разу не встретился, ни разу не побеседовал, ни разу его не допросил, если хотите, ни один из авторов антишолоховских монографий и статей. Но разве можно, решая проблему «плагиата», не брать в расчет показания такого очевидца происшествия?!

* * *

Итак, с наступлением теплых дней в 1924 году Михаил Шолохов снял комнату на даче, под Москвой. Оттуда ему приходилось по делам звонить по телефону, а слышимость была плохая, из почтового отделения. Так, звонил он писателю Марку Колосову по поводу рассказа «Звери». 24 мая, в день своего 19-летия, заехал на Покровку, оставил Марку Колосову письмо. А сам с женой уехал на Дон. Продолжать писать рассказы, всем теперь известные под названием «Донские рассказы».

Уехал Михаил Шолохов с мыслью, а это видно из письма, «приехать обратно в Москву».

Для этого нужен был гонорар, поскольку, как признавался он в том же письме: «Денег у меня – черт-ма!».

В другом письме Марку Колосову, от которого зависела судьба шолоховского рассказа, он сообщал более конкретно и откровенно:

«Подумываю о том, как бы махнуть в Москву, но это “махание” стоит в прямой зависимости от денег: вышлешь ты их – еду, а нет, тогда придется отложить до осени, вернее, до той возможности, какая даст заработать… Думаю, ты посодействуешь».

Но, по-видимому, не так-то просто было прислать аванс из Москвы на Дон делающему первые шаги в литературе Михаилу Шолохову.

Только 14 декабря 1924 года публикуется на страницах газеты «Молодой ленинец» (нынешний «Московский комсомолец») первый шолоховский рассказ «Родинка», принесший долгожданный гонорар и, по-видимому, окончательную возможность «махнуть» в Москву, что и произошло вскоре.

Шолохов появляется в столице вновь в конце 1924 года – начале 1925 года. Этот приезд бывший редактор «Журнала крестьянской молодежи» Николай Тришин относит к январю. Тогда молодой писатель принес в редакцию журнала рассказ «Пастух», напечатанный вскоре во втором номере. Редакция этого журнала занимала дом № 9 на Воздвиженке. В классическом особняке старой Москвы помещалось издательство «Крестьянской газеты», различные редакции этого издательства. Старинный особняк, принадлежавший в прошлом деду Льва Толстого князю Н.С. Волконскому, описан на страницах «Войны и мира». Лев Толстой бывал в нем на балу в 1858 году…

Михаил Шолохов начал появляться здесь часто с начала 1925 года, став постоянным автором, а спустя два года – временно – и сотрудником журнала. (Забегая вперед, скажу, что именно в этом здании в 1965 году после присуждения Михаилу Шолохову Нобелевской премии состоялась пресс-конференция для советских и иностранных журналистов, где в переполненном зале нобелевский лауреат выступил, а затем ответил на многие вопросы, чему уже был свидетелем я.)

Познакомил Шолохова с Гришиным сотрудник журнала Василий Кудашев, охарактеризовавший, как вспоминал редактор «Журнала крестьянской молодежи», своего друга так:

– Живет в Москве в Огаревом переулке, печатает фельетоны в газетах, мостил мостовые, работал грузчиком…

Мемуары Николая Тришина, хотя есть в них неточности, вносят некоторое дополнение в картину жизни М. А. Шолохова в 1925–1927 годах, созданную литературоведами в пятидесятые годы, а также в «Автобиографию», подготовленную Е.Ф. Никитиной.

Из этой биографической работы явствует, что Шолохов, уехав из Москвы 24 мая 1924 года, «два года прожил в станицах…». Именно так утверждает Исай Лежнев в книге «Путь Шолохова». А из его книги это утверждение перешло в «Автобиографию», подготовленную Е. Ф. Никитиной.

В жизни Михаила Шолохова 1925 год был особый: перед ним одна за другой открылись двери московских журналов и издательств, он получил предложение выпустить первый сборник рассказов. И в том же году принялся за большое полотно – роман… Вот почему так важно знать, где жил и работал писатель тогда. По многочисленным книгам о Михаиле Шолохове создается ошибочное впечатление, что вопроса тут никакого нет: жил он на Дону постоянно. Но при более внимательном рассмотрении фактов картина вырисовывается несколько иная, более сложная.

Подтверждают эти предположения общеизвестные факты. В 1925 году рассказы молодого автора печатались один за другим, практически каждый месяц, и не только в «Журнале крестьянской молодежи», но и в «Комсомолии», «Смене», «Огоньке», «Прожекторе». Пять рассказов вышли отдельными книжками в Государственном издательстве. В том же году готовился к печати сборник. Все это, конечно, требовало присутствия автора в Москве, если не постоянного, то частого: и для вычитки машинописных текстов (Шолохов тогда сдавал в издательства рукописи), и для читки гранок, верстки, авторской корректуры… По свидетельству Николая Тришина, он знал Шолохова более года. «Нам, более года знавшим Шолохова», то есть с января 1925-го по весну 1926-го.

В Москве и на Дону Михаил Шолохов писал «Донские рассказы». Тогда они нашли издателей, тогда же юного Михаила Шолохова заметил и благословил маститый Александр Серафимович, написавший предисловие-напутствие готовившемуся к изданию первому сборнику рассказов. Тогда же Шолохов получил официальное признание как писатель и был принят в члены РАПП – Российской ассоциации пролетарских писателей… Все это происходило в Москве. И здесь же задумал окрыленный автор сочинить роман.

* * *

Много книг написано о Михаиле Шолохове авторами, десятки лет потратившими на изучение и истолкование его творчества, поиски прототипов, изучение исторической и литературной подосновы творчества писателя. При этом факты его биографии излагаются нередко неточно, искаженно, допускаются ошибки в хронологии. Как ни удивительно, но более точно и детально описал жизнь Михаила Шолохова в Москве в середине двадцатых годов не столичный литературовед, а друг писателя Петр Гавриленко, живший далеко от Москвы, в Казахстане, выпустивший в Алма-Ате несколькими изданиями книгу о Михаиле Шолохове. В ней он изложил не только разговоры и беседы с писателем, состоявшиеся на охоте и за дружеским столом, но и привел наиболее достоверные факты, добытые как из первых рук – от Михаила Шолохова, так и из некоторых малоизвестных мемуаров, имея возможность перепроверить почерпнутые сведения у писателя.

Петр Гавриленко: «…в конце 1924 года автор смог приехать в Москву. Здесь он при содействии своих молодых литературных друзей вступает в члены ВАПП. Шолохов решает на некоторое время остаться в столице в непосредственной близости от редакций газет и журналов».

Среди этих «молодых друзей» был Николай Сгальский. Много лет спустя он издал книгу мемуаров «Друзья писателя». В этой книге есть глава под названием «Шолохов в “Журнале крестьянской молодежи”», где описываются интересующие нас события 1925–1927 годов, как раз тот период, когда началась история «Тихого Дона».

Журнал стал выходить регулярно в начале 1925 года. Во втором номере в нем появился шолоховский рассказ «Пастух», затем в том же году еще два рассказа.

«За год редакции журнала, – пишет автор, – удалось объединить дружный и слаженный коллектив талантливых писателей, во главе которых стоял сначала прозаик Георгий Шубин, потом Василий Кудашев. Но все участники этого коллектива, все работники журнала признавали своеобразную силу таланта, первенство Михаила Шолохова, восхищались им, старались ему помочь. Николай Тришин (редактор журнала. – Л.К.) вместе с автором собрали рассказы Шолохова в небольшой сборник и пошли с ним в издательство «Новая Москва». Так вышла первая книга Михаила Александровича «Донские рассказы»».

Михаил Шолохов в том году подолгу живал в Москве. Это можно заключить из следующего описания, содержащегося в книге «Друзья-писатели»:

«Шолохову не жилось в Москве в те годы. Литературная богема, среди которой волей-неволей ему приходилось вращаться, не привлекала его. Упорный и настойчивый, он стремился работать, вечеринки и пирушки только мешали ему, на московских мостовых он всерьез тосковал по донским степям и рвался домой в родной хутор. Несколько настоящих друзей, которых он приобрел в Москве – среди них были Николай Тришин, Андрей Платонов, Василий Кудашев, – советовали ему работать в своей станице над воплощением тех замыслов, которыми он с ними делился. И Шолохов уехал на Дон к родным купелям, чтобы вплотную сесть за работу над романом».

Отношения не только с Василием Кудашевым, ставшим другом на всю жизнь, но и с Андреем Платоновым поддерживались долгие годы. Доказательство того, что Михаил Шолохов не жил в 1925 году «постоянно в станицах», содержится, в частности, в словах самого писателя:

«Никогда не забуду 1925 год, – писал М. А. Шолохов, – когда Серафимович, ознакомившись с первым сборником моих рассказов, не только написал к нему теплое предисловие, но и захотел повидаться со мною. Наша первая встреча состоялась в I Доме Советов. Серафимович заверил меня, что я должен продолжать писать, учиться…».